— Твоя морковь подождёт.
Именно эти три слова передала мне родная дочь. Она стояла посреди моего же огорода, в лёгкой куртке, которую надела в тёплое майское утро лишь потому, что не знала, куда деть руки, — и повторяла слова своего мужа.
Я не стала кричать. Положила лопату на край грядки, сняла перчатки и начала аккуратно складывать одну в другую — медленно, словно это было самым важным делом на сегодня. Когда-то мама научила меня: если собираешься сказать что-то, о чём потом пожалеешь, сначала займи чем-нибудь руки.
— Так и сказал? «Твоя морковь»? — Мам, только не начинай.
София отвела взгляд куда-то в сторону, на грядки с луком. У неё эта привычка с детства: когда понимает, что сейчас скажет мне что-то неприятное, смотрит куда угодно, только не на меня. В то утро они приехали непривычно рано, около десяти, и уже одно это меня насторожило. Обычно дочь с детьми появлялась ближе к обеду, а тут солнце только поднялось над соседской крышей. Близнецы, Дарина и Артём, первыми влетели в калитку с пакетами клубники и едва не сбили меня с ног.
— Бабушка, мы тебе привезли! Мама сказала, тебя надо порадовать! Вот тогда я и поняла: будет разговор. Если человека заранее «надо порадовать», значит, следом ему собираются сообщить что-то неприятное.
Я отправила детей в дом — на столе стоял кувшин с компотом, они и сами прекрасно знали, где кружки и как себе налить. А София осталась на дорожке и наконец произнесла:
— Я сегодня тебе не помогу. И в следующую субботу, скорее всего, тоже. Мам, с огородом пока придётся сделать перерыв. Я выпрямилась, придерживая поясницу. Полтора часа на корточках — это уже не двадцать лет.
— Из-за работы? — Из-за Марка. Он считает, что я слишком много времени провожу у тебя на участке. Говорит, я и так возвращаюсь с работы полностью выжатая, а потом ещё таскаю вёдра. Что моё здоровье важнее, а твоя морковь может и подождать. Вот тогда эти слова и прозвучали.
— София, — сказала я спокойно, хотя внутри уже всё горело, — тебе тридцать четыре года. У тебя двое детей. Ты сама не можешь решить, помогать матери или нет?
— Могу. Но у Марка тоже есть право голоса. Мы семья. И он видит, что я после работы прихожу никакая, а на выходных снова куда-то бегу. Мы с детьми уже месяц в парк не выбирались: то у тебя рассада, то прополка, то подкормка.
Я могла ответить многое. Напомнить, что именно этот огород кормил нас с мая по октябрь все те годы, когда она ещё училась, а моей зарплаты воспитателя едва хватало на самое необходимое. Что каждая грядка здесь — не просто «ковыряние в земле», а способ не считать каждую копейку на овощи, которые в магазине стоят порой как хороший обед в городе. Но я промолчала, потому что видела: решение уже принято, а устраивать ссору при детях я не собиралась.
— Хорошо. Иди в дом, я сейчас приду. На кухне дети уже допили компот и рисовали в альбоме, который я специально храню для них в ящике. Дарина от старания высунула язык. Я заглянула ей через плечо — она нарисовала мой огород: дом, забор, солнце в уголке, а посередине морковку размером почти с дом. Ярко-оранжевую, с зелёной ботвой до самого неба. — Это чтобы всем хватило, — объяснила внучка. — И тебе, и нам, и папе.
Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом и долго не могла повернуться к столу — глаза защипало.
— Мам, ты только не обижайся, — тихо сказала София, пока дети продолжали рисовать. — Я понимаю, что тебе тяжело одной. Но и Марка можно понять. У него работа нервная, он к вечеру так изматывается, что иногда дома даже говорить не может. Марк работал в отделе претензий крупной торговой сети. Целыми днями — возвраты, жалобы, недовольные покупатели. Работа действительно такая, что домой человек приходит совершенно опустошённым. Головой я это понимала. А вот принять, что из-за чьей-то усталости моя дочь больше не распоряжается собственной субботой, — не могла.
— Ты хотя бы понимаешь, что без тебя огород просто встанет? Я уже не способна по десять часов проводить в земле, как раньше. Колено болит. Спина. Если сейчас не посадим морковь и свёклу, зимой половины заготовок не будет.
— Мам, ну не преувеличивай. Овощи можно купить на рынке. Или нанять кого-то, кто будет приходить и помогать за деньги. Я осторожно убрала руку из-под её ладони. Не резко. Но так, чтобы она поняла: разговор свернул совсем не туда.
— Дело не в деньгах, София. И даже не в моркови. Дело в том, что твой муж запретил тебе помогать собственной матери. Не попросил. Не предложил обсудить. А именно запретил. И ты согласилась.
В комнате стало тихо. Только Дарина что-то шептала брату про дракона, которого нужно обязательно дорисовать рядом с морковкой.
— Это не так называется, — сказала дочь. — Он не запрещает. Он просто высказал своё мнение.
Мы ещё поговорили о школе, о том, что дети заканчивают второй класс, выпили чаю с печеньем, которое они привезли. А потом они уехали, потому что Марк должен был вернуться к обеду и София хотела успеть что-нибудь приготовить.
Смородину я всё-таки докопала. Земля после вчерашнего дождя была тяжёлой, и к концу работы колено разболелось так сильно, что пришлось опереться на черенок лопаты и постоять несколько минут. Но я довела дело до конца, потому что всегда так делала. А потом пошла в сарай за ведром и заметила то, что вижу каждый день, но обычно уже не замечаю. На гвозде у двери висели маленькие детские перчатки.
Тканевые, с цветочком. Софии было семь лет, когда мы их купили. Тогда она ходила за мной по пятам и собирала жуков в пластмассовое ведёрко, ужасно гордясь собой.
Они висят там уже двадцать семь лет. И я ни разу их не сняла. А ещё там есть дверной косяк. Мой муж каждую весну записывал на нём карандашом дату первой посадки: «14 мая — картошка», «9 мая — морковь, дождь». Он умер восемь лет назад, и с тех пор я делаю эти записи сама. В тот вечер я стояла перед этим косяком с карандашом в руке и не могла написать ни слова.
Вечером я позвонила Валентине, соседке. Она держит небольшое хозяйство на краю села, продаёт мне рассаду и удобрения по своей цене и знает здесь буквально всех.
— Валя, у тебя нет на примете кого-нибудь, кто мог бы помочь с огородом? Перекопать, прополоть. За деньги, конечно. Спина уже не та, а София пока не может — у них на работе завал. Валентина, как всегда, сразу начала рассказывать про свои дела — рассаду, заказы, новых клиентов из соседнего села, — но пообещала поспрашивать. Сказала, что есть один парень, Богдан, который иногда подрабатывает по выходным. В пятницу она перезвонила: Богдан приедет в субботу к восьми утра.
— Только заплати ему сразу, он стесняется потом напоминать. Сумма получалась примерно равной тому, что я зарабатываю за месяц в детском саду на кружке рукоделия. После выхода на пенсию я осталась там на полставки — веду занятия в старшей группе, учу детей плести из ниток.
Богдан приехал минута в минуту. Высокий, немногословный, лет двадцати пяти. Поздоровался, спросил, что нужно делать, и уже через десять минут копал дальнюю часть участка — размеренно, без рывков, было видно, что к физической работе он привык. Я вынесла ему компот. Он выпил, поблагодарил, а потом кивнул на мою старую тяпку с черенком, перемотанным изолентой:
— У моей бабушки такая же. Она никому её не даёт, говорит, новая землю не чувствует.
Я рассмеялась впервые за всю неделю. А примерно в полдень у калитки зашуршал щебень, и я услышала, как заглох двигатель машины. Марк стоял у входа — в светлых брюках, туфлях и рубашке с коротким рукавом — и осматривал мой огород так, словно видел его впервые. Сразу было понятно: приехал он явно не работать. — Татьяна Николаевна, добрый день.
На Богдана он бросил один быстрый взгляд и тут же отвёл глаза. — Здравствуй, Марк. София не говорила, что ты приедешь. — Я сам решил. Хотел поговорить.
Я молча ждала. До этого мы с ним общались в основном на днях рождения внуков — вежливо, о погоде, продуктах и прочих нейтральных вещах.
— Я хочу объяснить, почему попросил Софию пока к вам не ездить. Это не каприз и не неуважение. Дело не в вас и не в огороде. — А в чём?
— В ней. Вы ведь видите, какой она возвращается с работы. Давление скачет, спит плохо, стала раздражительной. Я боюсь, что однажды она просто свалится, а у нас двое детей.
Говорил он искренне — это чувствовалось. И в чём-то был прав: София действительно сильно уставала, я и сама это замечала. — Марк, я не спорю, что она устала. Но она взрослая женщина. Если считает, что помочь матери для неё важно, почему ты должен ей это запрещать?
— Я ничего не запрещал. Я предложил ей подумать о здоровье. А решение она приняла сама.
— А фраза «твоя морковь подождёт» — это тоже просто предложение подумать?
Он замолчал. Богдан продолжал копать, и равномерный стук лопаты о землю только сильнее подчёркивал повисшую между нами тишину.
— Я не совсем так выразился, — наконец сказал Марк. — Просто не понимаю, зачем тратить столько сил на этот огород, если всё то же самое можно купить в магазине. Это ведь уже не вопрос выживания, у нас нормальные зарплаты. Мне кажется, для вас огород — это давно не необходимость, а… привычка. И вы втягиваете в неё Софию, хотя она уже давно живёт совсем другой жизнью.
Вот оно. Значит, дело было вовсе не в моркови и даже не в усталости дочери. Он просто считал мой образ жизни неправильным. Устаревшим. Таким, который, по его мнению, не вписывается в то, как должны жить современные люди.
Я вытерла руки о рабочую куртку и посмотрела ему прямо в глаза...
— Лечо вам зимой понравилось?
Марк моргнул. Наверное, ждал, что я начну рассказывать, как мы выживали в девяностые или как покойный Николай Петрович своими руками ставил этот забор. К такому разговору он, видимо, подготовился. К лечо — нет.
— Понравилось. При чём тут…
— Сорок банок. Ещё кабачковая икра, двадцать с чем-то. Огурцы, помидоры, это я уже не считаю. Смородина, два пакета в морозилке, это Артёму на морс, когда он в феврале кашлял. И картошка, шесть мешков, ты их сам в октябре в багажник грузил. Помнишь, ты ещё сказал, что подвеска просела?
Он помнил. По лицу было видно: помнил, но никогда не складывал одно с другим. Банки просто появлялись у них на балконе, так же как свет в квартире или вода в кране.
— Татьяна Николаевна, я же не говорю, что это плохо. Я говорю, что мы могли бы это купить.
— Вот и покупайте, — сказала я. Без злости сказала, мне самой понравилось, как ровно получилось. — Ты прав, для одной меня это давно не необходимость. На одну меня хватит трёх грядок и пары рядов картошки. Так что в этом году я сажаю на себя. А Соня пусть отдыхает, раз ей надо.
— Вы же понимаете, я не это имел в виду.
— Понимаю. Ты сказал «привычка». Я подумала и решила, что ты, может, и прав. Привычка сажать на пятерых. Буду отвыкать.
Богдан на дальнем конце перестал копать, воткнул лопату в землю и стал разгибать спину, долго, основательно. Как будто не слышал. А может, и правда не слышал, там метров тридцать.
Марк постоял, посмотрел на свои туфли. На левую уже налип комок земли с дорожки, и он незаметно попытался стряхнуть его о край плитки.
— Я хотел как лучше.
— Я знаю.
— Вы Софии… — он запнулся. — Вы не говорите ей, что я приезжал. Она не знает. Я думал, мы с вами спокойно поговорим, по-взрослому, без неё. Она расстроится.
Вот тут мне стало по-настоящему неприятно. Не из-за моркови и не из-за банок. Приехать за спиной у жены и попросить её мать эту спину прикрыть.
— Марк, я ей врать не буду. Хочешь, чтобы она узнала от тебя, — скажи сам. Сегодня. Потому что если она спросит, я отвечу.
Он кивнул, коротко, как на работе кивают начальству, попрощался и пошёл к машине. Щебень опять зашуршал, мотор завёлся не с первого раза. Я слушала, пока машина не свернула на асфальт у водокачки.
Сажать на себя. Сказать это было легко, а я стояла посреди участка и не понимала, что делать с остальным. Участок у нас двенадцать соток, половину Николай когда-то выпросил у сельсовета, когда рядом забросили землю. Дальняя половина, та, которую сейчас копал Богдан, всегда шла под картошку и под то, что везли в город. Если сажать на себя, копать её было незачем. А Богдан уже вскопал почти треть.
В два часа я позвала его обедать. Он сначала отказывался, потом всё-таки сел, аккуратно, на край табуретки, и ел борщ так, что я поставила ему вторую тарелку, не спрашивая. Деньги я приготовила заранее, положила в конверт, как Валя велела. Он взял, не заглядывая, и сунул во внутренний карман.
— Бабушка ваша где живёт? — спросила я. — Ну, та, что с тяпкой.
— С нами. На станции, в двухэтажке. Мы дом в Лопатино продали позапрошлой зимой, она одна там уже не могла. Теперь у неё на балконе три ящика с помидорами. Больше мама не разрешает, говорит, балкон обвалится.
Он сказал это без жалобы, даже с усмешкой, но я представила себе женщину моих лет с тяпкой, которую никому не дают, и с тремя ящиками на балконе.
— Слушай, Богдан. Мне дальняя половина в этом году не нужна. Ты слышал, наверное.
Он не стал делать вид, что не слышал. Пожал плечами.
— Пусть твоя бабушка её возьмёт. Сажает что хочет, урожай весь её. Воду пусть берёт из моей бочки, шланг дотянется. А ты мне за это тяжёлое делаешь: перекопать, навоз, картошку осенью. Деньгами я тебе второй раз столько не заплачу, честно тебе скажу.
Богдан долго молчал, крутил в руках ложку.
— Я у неё спрошу. Она гордая. Может сказать, что с чужого огорода не кормится.
— Скажи, что не с чужого, а в аренду. За твои руки.
Нина Семёновна приехала в понедельник в семь утра, на велосипеде, с тяпкой, привязанной бельевой верёвкой к багажнику. Маленькая, сухая, в мужской кепке. Представилась, обошла дальнюю половину по кругу, присела, растёрла землю пальцами, понюхала.
— Навоз когда последний раз вносили?
— Осенью.
— Мало, — сказала она. — Но ничего. Вы, Татьяна, не думайте, я не нахлебница. Я вам с вашей стороны полоть буду, мне всё равно, где полоть.
И пошла ставить колышки. Вот так в понедельник, в семь утра, половина моего огорода стала чужой.
София позвонила в воскресенье, накануне, в девятом часу вечера. Я как раз замачивала семена свёклы, всего одну щепотку, на одну грядку, и эта щепотка на блюдце смотрелась так жалко, что я прикрыла её салфеткой.
— Мам, Марк сказал, что был у тебя.
Значит, сказал. Я выдохнула.
— Был.
— И что ты ему заявила, что нам больше ничего не будет? Ни картошки, ничего. Мам, это что, наказание такое? Он же просто за меня волнуется, а ты…
— Соня, я ничего не заявляла. Я сказала, что сажаю на себя. Сколько могу одна.
— Но ты же знаешь, что он не это имел в виду!
— Он мне то же самое сказал.
В трубке было слышно, как у них работает телевизор и Артём что-то требует про планшет. София прикрыла телефон ладонью, шикнула на него, вернулась.
— И кто там у тебя этот парень? Марк говорит, ты работника наняла.
— Богдан. Валин знакомый. Его бабушка теперь будет дальнюю половину сажать.
— В смысле — сажать? Нашу половину?
«Нашу». Она пятнадцать лет не называла её нашей. Я не стала это говорить.
— В этом году она никому не нужна. А Нине Семёновне нужна.
— Ты её знаешь неделю, мам. Неделю! Ты чужую бабку пустила на папин участок, лишь бы Марку доказать…
— Я ничего Марку не доказываю. Мне одной двенадцать соток не поднять, а бросать жалко. Соня, давай не будем. Ты устала, я устала.
Она помолчала и сказала «ладно», тем голосом, каким в десять лет говорила «ладно», когда её не отпускали на дискотеку в клуб. И положила трубку первая.
В ту ночь я плохо спала. Думала, что, может, и правда поспешила. Что надо было дать всем остыть, а не раздавать землю первой встречной. Утром пришла Нина Семёновна с колышками, и думать стало некогда.
Июнь прошёл так, как у меня, наверное, никогда не проходил. Вставала я, как всегда, в шесть, но работы было на два часа, а не на весь день. Три грядки: морковь, свёкла, лук. Один ряд огурцов под плёнкой. Перцы и помидоры, по десятку кустов. Картошки четыре ряда у самого дома. Остальное время я, к собственному удивлению, не знала, куда деть. Два раза съездила в район, купила себе босоножки, первые за шесть лет. В садике мы со старшей группой доплели макраме к выпускному, и заведующая повесила его в холле. Дети шептали родителям, показывали: «вот это моё, вот этот узел».
Нина Семёновна оказалась человеком тяжёлым и очень смешным. Картошку она сажала не так, как я, а по-своему, «под лопату», да ещё и с луковой шелухой в лунке. Меня за мои грядки раз в день обязательно ругала: морковь у меня густо, лук надо было на неделю раньше.
— Я сорок лет так сажаю, Нина Семёновна.
— Вот сорок лет и густо, — отвечала она и шла полоть мой лук, хотя я не просила.
Богдан приезжал по субботам, иногда и по вечерам в будни, если бабушка звонила ему с моего телефона. Навоз привёз на чьём-то тракторе с прицепом, разбросал на обе половины и отказался брать за бензин. Я ему пекла пироги с капустой, он брал их домой, для бабушки, хотя бабушка тут же, у меня, их и ела.
София не приезжала. Близнецы звонили по видеосвязи, Дарина показывала мне свой табель и новый рюкзак на третий класс, Артём показывал кота соседей, который забрался к ним на балкон. Один раз Дарина спросила, выросла ли морковка. Я навела телефон на грядку. Ботва только-только поднялась.
— Маленькая, — разочарованно сказала внучка.
— Она ещё успеет.
София в эти звонки не влезала, только иногда было слышно, как она на кухне что-то говорит Марку. Пару раз написала: «Как ты?» Я отвечала: «Хорошо». Это была правда, и от этой правды мне было как-то неудобно.
Последнюю неделю июня стояла жара, и в среду вечером я поливала из шланга перцы, когда у калитки остановилась Сонина маленькая машина. Одна, без детей. В офисной блузке, в брюках. Из машины она вышла не сразу, сначала сидела, положив руки на руль.
— Ты чего в среду? — спросила я. — Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Детей Марк забрал из лагеря. Я с работы прямо сюда.
Она прошла по дорожке, села на лавку у сарая, сбросила туфли и поставила ноги на тёплую плитку. Посмотрела на дальнюю половину. Там у Нины Семёновны всё стояло рядами, как по линейке: картошка окучена, между рядами ни травинки, по краю бархатцы.
— Красиво у неё, — сказала Соня. — У нас так никогда не было.
— У нас так не было, потому что мы с тобой в субботу за день всё это делали. А она каждый день ходит.
— Каждый день? На велосипеде?
— На велосипеде. Ей семьдесят два.
Соня хмыкнула. Я домыла перцы, выключила воду, поставила чайник. Предложила ей поесть. Она отказалась, потом съела две тарелки окрошки и хлеб, прямо руками, не дожидаясь, пока я нарежу.
— Мам, — сказала она, когда я уже решила, что говорить ни о чём не будем. — Я не от огорода устаю.
Я села напротив.
— У нас в отделе с марта новая начальница. Я тебе не рассказывала, чего рассказывать. Отчёты каждую неделю, планы, в восемь вечера она пишет в чат. Я прихожу домой, Марк приходит домой, и мы оба молчим. Он молчит, потому что на него весь день орали, я молчу, потому что на меня весь день писали. Дети орут. Я готовлю, проверяю уроки, стираю. А в субботу я ехала к тебе.
Она потёрла лицо ладонями.
— И тут меня никто ничего не спрашивал. Вот правда. Полешь себе, полешь. Ты детей кормишь. Никто не пишет. Я в машине обратно, бывало, пела. Марк думал, я тут надрываюсь. А я тут… ну, надрывалась, да. Спина потом два дня. Но это другое.
— Ты ему это говорила?
— Пыталась. Он не понимает, как можно отдыхать с тяпкой. Он говорит: давай в парк, давай в торговый центр, в кино. Мы в кино сходили, между прочим, три раза за июнь. Я два раза уснула.
Я засмеялась, и она тоже засмеялась, криво, но засмеялась.
— А ещё, — сказала она и посмотрела на лук, как тогда в мае, — ты меня, мам, тоже загоняла. Не обижайся. Десять часов. Ты же до темноты не отпускала. «Ещё вот эту грядочку, Сонь, пока светло». И я не могла сказать, что больше не могу. Потому что ты одна, потому что папы нет.
Я хотела ответить, что никогда её не держала. И вспомнила прошлый август, когда мы с ней в последний светлый час выбирали лук, а дети спали в машине на заднем сиденье, потому что в дом их занести было некому. И Марк звонил, а она не брала трубку, потому что руки в земле.
— Загоняла, — сказала я.
— Ну немножко.
— Нет, Соня, не немножко.
Она пожала плечами, будто это теперь было уже неважно. Подобрала с тарелки крошку, съела.
— Можно я буду приезжать? Не работать. Просто. Ну, может, прополоть что-нибудь, если захочу.
— Приезжай. У меня теперь три грядки, их на всех не хватит. Будешь с Ниной Семёновной за сорняки драться.
— А Марк?
— Соня, что Марк? Это твоя суббота.
Она посидела ещё, потом обулась и поехала. Я видела, как у водокачки она притормозила и долго что-то набирала в телефоне. Может, писала ему. Может, начальнице.
Она стала приезжать через субботу. Иногда с детьми, иногда одна. Не к восьми, как раньше, а к одиннадцати. Сидела на лавке, читала что-то в телефоне, потом вставала, шла к моим грядкам и дёргала траву минут сорок, не больше. Нина Семёновна поначалу держалась с ней вежливо и отстранённо, но когда Соня однажды спросила её, зачем луковая шелуха в лунке, её было уже не остановить. Сорок минут лекции. Соня слушала серьёзно и даже что-то записывала в телефон. Мне кажется, чтобы не обидеть.
Дарина и Артём поначалу к Нине Семёновне не подходили, а потом Артём выяснил, что у неё в кармане всегда есть ириски, и дело было решено.
Марк не приезжал. Софию он отпускал, насколько я поняла, без скандала, но и без радости. Один раз она уехала раньше обычного, сказав, что обещала ему к трём быть дома, и я видела, что обещание это далось ей не просто так. Я не спрашивала. Мне хватило того разговора в мае, когда я спросила, может ли она сама решить. Выходило, что может. Но решать ей приходилось каждый раз заново, и каждый раз чем-то за это платить.
В августе я закрутила одиннадцать банок лечо. С десятка кустов больше не вышло. Поставила их в подпол и посмотрела на пустые полки, где обычно стояли ряды. Полки Николай тоже делал сам, под трёхлитровые, под литровые, под пол-литра. Половина так и осталась пустой. Я подумала, что можно их снять и поставить туда что-нибудь другое. И ничего не сняла.
Две банки я отдала Соне. Она взяла их, посмотрела на меня и ничего не сказала, только положила в пакет, обмотав газетой, чтобы не звякали.
Картошку копали в первую субботу октября. Богдан пришёл с другом, вдвоём они за полдня выкопали и мои четыре ряда, и всю дальнюю половину. У Нины Семёновны вышло одиннадцать мешков, крупная, чистая, без проволочника. Она ходила вдоль мешков, трогала их, как трогают спящих детей, и ничего не говорила, что для неё было совсем необычно. Моей картошки получилось чуть больше мешка. Соня приехала с детьми, они собирали мелочь в вёдра, Дарина нашла картофелину в форме сердца и потребовала положить её отдельно.
Около трёх подъехал Марк. Соня предупредила, что он заберёт детей: вечером у Артёма было что-то в секции. Он вышел из машины в куртке, в джинсах и в кроссовках, уже не в туфлях. Поздоровался со мной, кивнул Богдану, поздоровался с Ниной Семёновной, ей Соня его заранее описала.
Я показала ему мешок у крыльца.
— Это вам. Больше нет.
Он посмотрел на мешок, потом на дальний край участка, где у забора стояли одиннадцать мешков Нины Семёновны.
— А это?
— А это не моё.
Марк помолчал. Потом подошёл к Нине Семёновне, которая как раз завязывала очередной мешок бечёвкой.
— Извините. Вы продаёте? Я бы два мешка взял. Сколько скажете.
Нина Семёновна выпрямилась, сдвинула кепку на затылок и оглядела его с ног до головы, особенно кроссовки.
— Продаю, — сказала она. — Своим по восемьсот.
— Я не свой.
— Вот я и говорю. Тысяча.
Соня за моей спиной фыркнула и отвернулась к сараю. Марк достал телефон, потом сообразил, что переводом не выйдет, полез за кошельком. Отсчитал две тысячи наличными, аккуратно, купюрами вниз, как, наверное, у них на работе отсчитывают возвраты. Нина Семёновна пересчитала, сунула деньги в нагрудный карман и застегнула его на пуговицу.
Марк взял первый мешок за горловину и понёс к машине. Мешок раскачивался, бил его по коленям. На полпути Нина Семёновна крикнула ему вслед, что так носят только городские и что мешок берут за нижние углы.
Марк остановился, поставил мешок на дорожку, подумал и перехватил за углы.
