О том, что Слава уходит к молодой подруге, я узнала двадцать дней назад. Он пока не знает, что я в курсе его истинных мотивов, потому что наш развод мы договорились оформить позже, без лишней суеты. А ровно через неделю после того, как за ним закрылась входная дверь, на экране моего телефона высветился незнакомый номер.
— Елена Викторовна? — произнес в трубке бодрый, по-хозяйски уверенный женский голос, даже не попытавшись поздороваться. — Это Таисия. Мама Даши. Нам с вами нужно срочно встретиться. Вопрос совершенно не терпит отлагательств.
Стыдно признаться, но в первую секунду у меня перехватило дыхание от нелепой, жалкой надежды. Я подумала: вдруг они его уже выставили за дверь? Вдруг он сейчас сидит с вещами в их маленькой прихожей, и эта чужая женщина звонит, чтобы вернуть мне моего непутевого мужа? Двадцать шесть лет брака не перечеркнешь за пару дней. Я всю жизнь привыкла тащить наш семейный быт на себе, быть надежной опорой для всех, сглаживать любые острые углы. Мне было до одури страшно остаться одной в нашей большой трехкомнатной квартире, где каждая полка и каждый плинтус помнили его руки.
Я согласилась на встречу, назначив ее на следующий день в небольшом кафе возле парка.
Всю ту неделю до звонка я жила словно в густом тумане. Бродила по пустым комнатам, машинально переставляла предметы с места на место, протирала пыль там, где ее не было. Слава собирался основательно, но без криков и выяснений отношений. Он вообще никогда не любил лишнего шума, предпочитая выставлять себя человеком высшего порядка.
— Лена, давай будем вести себя цивилизованно, — говорил он тогда, аккуратно укладывая свои накрахмаленные рубашки в дорогой кожаный кофр. — Мне пятьдесят восемь, Даше сорок. У нас с тобой всё давно превратилось в унылую рутину, а там — настоящая свежая жизнь. Я оставляю тебе всё нажитое, ухожу с одним чемоданом. Веду себя как порядочный мужчина. Не устраивай сцен, сохрани лицо.
Перед самым уходом он долго стоял в нашем просторном коридоре. Опирался рукой на тяжелую чугунную станину старой швейной машинки «Подольск» с ножным приводом. Эта машинка досталась мне от бабушки, Слава всегда кривился и порывался выбросить этот «пережиток прошлого». Но я накрыла деревянный футляр плотной вязаной салфеткой и превратила в удобный столик для ключей и почтовых квитанций. Муж снисходительно постукивал по полированному дереву ключами от машины и смотрел на меня с легкой, почти отеческой жалостью.
Я тогда не нашла в себе сил ответить на его пафосные речи. Просто кивнула, глядя в пол. Лишь бы не было скандала.
В кафе я пришла первой. Заказала обычный черный кофе без сахара, села за маленький угловой столик у окна. Наблюдала за прохожими, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах.
Таисия появилась ровно в назначенное время. Это была женщина лет шестидесяти, очень ухоженная, с идеальной салонной укладкой, шелковым платком на шее и цепким, оценивающим взглядом. Она окинула меня быстрым взором от простых кожаных туфель до скромной прически, словно прикидывая мою рыночную стоимость. Видимо, результат ее не впечатлил, потому что она уверенно и даже вальяжно опустилась на стул напротив.
— Лена — можно я буду называть вас Леной? — начала она без всяких вступлений, делая повелительный знак официанту. — Мы же взрослые люди, к чему эти расшаркивания. Закажу себе десерт, у меня сегодня очень сложный день, нужно восстановить глюкозу. Она заказала зеленый чай в пузатом заварочном чайнике и какое-то сложное многослойное пирожное.
Я молчала. Ждала, когда она перейдет к сути дела. Мои ладони неприятно вспотели, я крепко прижала их к коленям под столом, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
— Слава — просто замечательный мужчина, — вещала Таисия, изящно расправляя бумажную салфетку на коленях. — Моя Даша за ним как за каменной стеной. Настоящий хозяин. Но вы должны отчетливо понимать, в какой непростой ситуации они оказались из-за вашего общего прошлого.
— В какой же? — мой голос прозвучал сухо и немного хрипло. — В бытовой, Лена. В чисто бытовой, — Таисия слегка наклонилась вперед. — Слава переехал к нам. У нас с Дашей хорошая квартира, но это стандартная малогабаритная двушка. Я живу в одной комнате, они разместились в другой. Слава привык к простору, ему нужен личный кабинет, он человек масштабный, руководитель. А у вас, как он сказал, огромная трехкомнатная квартира в прекрасном зеленом районе.
Официант принес ее заказ. Таисия пододвинула к себе тарелку с пирожным, не сводя с меня настойчивого взгляда. — Вы теперь живете совершенно одна, — продолжила она ровным, поучающим тоном, каким обычно отчитывают нерадивых школьников. — Зачем вам одной столько пустых метров? Вы же просто бродите из угла в угол. Коммунальные платежи сейчас огромные, убирать такую площадь женщине в вашем возрасте тяжело. Слава предложил очень разумный и справедливый вариант решения проблемы.
Я перестала моргать. Просто смотрела на ее уверенно шевелящиеся губы, подкрашенные дорогой помадой, и пыталась осознать невероятный масштаб происходящего.
— Вы пускаете их с Дашей в вашу квартиру, а сами переезжаете в мою двушку, — чеканила каждое слово мама новой избранницы. — Мы с вами можем даже оформить официальный договор обмена, чтобы вам было спокойнее.
Это будет абсолютно честно. Ведь эту трешку вы получали, находясь в законном браке. Слава имеет на нее полное моральное и юридическое право, просто он слишком благороден, чтобы делить имущество через адвокатов и трепать вам нервы на старости лет. Будьте благоразумны, Лена. Оставьте им нормальное пространство для молодой семьи.
Им еще детей рожать..
Она отломила ложечкой край пирожного, щедро покрытый взбитыми сливками, и отправила его в рот. Мне явно давали время оценить её великодушие.
— А вы где будете жить? — спросила я.
— В каком смысле? — Таисия даже перестала жевать.
— Я переезжаю в вашу двушку. Слава с Дашей въезжают в мою трешку. А вы куда?
— С ними, разумеется, — она посмотрела на меня так, будто я не знала, сколько будет дважды два. — Кто же Даше с ребенком помогать будет? Вы, что ли? По договору обмена трешку оформим на меня, так надежнее. Мужчины, Лена, сегодня есть, а завтра нет, вы это теперь лучше меня знаете. Жилье должно оставаться в семье.
Я прикинула в уме. Точно такую же квартиру над нами соседи весной продали за четырнадцать миллионов. Малогабаритная двушка, даже в хорошем доме, тянула от силы на шесть. Честнее и правда не придумаешь.
— Слава сейчас очень загружен, — продолжала Таисия, промокая губы салфеткой. — У них на заводе какая-то проверка, он до ночи сидит с ноутбуком на кухне. Ему нужна комната с дверью, понимаете? Человек его уровня не может работать под звук моего телевизора.
Тут мне пришлось крепче прижать ладони к коленям.
Двадцать дней назад, почти одновременно с тем, как Слава объявил о своем уходе, я встретила в аптеке Людмилу Аркадьевну из заводской бухгалтерии. Она обрадовалась мне, взяла за локоть и спросила, как Вячеслав Игоревич привыкает к пенсии. Сказала, что проводили его в марте очень хорошо, в ресторане, и сервиз подарили чешский, с «Мадонной», весь отдел скидывался. Я кивала и благодарила. Сервиза я ни разу не видела. С марта Слава каждое утро выходил из дома в семь сорок с портфелем, а десятого числа, как всегда, клал на машинку в коридоре конверт с деньгами на хозяйство. Через пять дней после разговора в аптеке он сообщил мне про Дашу, свежую жизнь и один чемодан. Тогда я и поняла, почему он так торопится. У Даши он всё ещё был директором, а у меня его директорство могло закончиться в любой день.
Я открыла рот и тут же закрыла. Двадцать шесть лет я берегла его лицо, и эта привычка оказалась сильнее обиды.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»?
— Никакого обмена не будет.
Таисия отодвинула тарелку и терпеливо, словно малому ребенку, объяснила: суд, раздел, половина. Если я упрусь, Слава продаст свою долю, а долю, как известно, никто не покупает, кроме очень неприятных людей. Или они вселятся на свою законную половину, и мне придется жить с ними в одной квартире.
— Пусть Слава сам мне позвонит, — сказала я.
Официант принес счёт в одной кожаной папочке. Таисия на неё даже не взглянула и поправила платок. Я открыла папку, нашла в чеке свой кофе за сто девяносто рублей, положила двести и встала.
— Лена, вы совершаете большую ошибку.
— Возможно, — ответила я и пошла к выходу, не зная, куда девать руки.
Домой я пошла пешком, через парк. Руки перестали трястись только у пруда, где старик кормил уток батоном и строго выговаривал им за жадность. В квартире я сняла туфли, положила сумку на бабушкину машинку и только тогда обратила внимание, что под квитанциями нет Славиной связки ключей. В день ухода он ключи от квартиры не оставил. Тогда мне это даже показалось хорошим знаком.
Позвонил он в тот же вечер, в начале десятого.
— Лен, Таисия Павловна человек прямой, она, может, резковато всё подала, — начал он своим совещательным голосом. — Но по сути…
— Это твоя идея?
— Это наша общая идея. Ты подумай спокойно, без эмоций. Зачем тебе одной…
— Слава, ты мне это уже говорил.
Он замолчал. Было слышно, как за стеной у них бубнит телевизор, видимо, тот самый, под который человек его уровня не может работать.
— Я не хочу судов, — сказал он наконец. — Но половина квартиры моя, ты сама понимаешь.
— Значит, будет суд.
— Ты на себя не похожа.
Я подумала, что он прав, и почему-то это не испугало, а скорее удивило меня.
— В субботу мы заедем, — сказал он уже другим тоном, коротким. — Даше надо посмотреть комнаты.
— Не надо.
— Лена, я там собственник и прописан. Я не спрашиваю, я тебя предупреждаю.
В субботу я с утра пошла на рынок. Решила, что если уж они приедут, то пусть застанут меня дома с сумками, а не сидящей в ожидании у двери. Вернулась около одиннадцати с картошкой и банкой меда и увидела, что дверь не заперта на нижний замок. Из маленькой комнаты доносились голоса.
Маленькую комнату Слава всегда называл кабинетом. На деле там стояли его стол, на котором он разгадывал сканворды, старый диван и шкаф с антресолью, набитый коробками от техники, выбросить которые он не давал. Посреди комнаты на корточках сидела женщина с рулеткой. Я представляла её совсем другой. У Даши было круглое уставшее лицо, волосы, забранные крабиком, джинсы и серая водолазка. Она работала администратором в стоматологии, где Славе в прошлом году ставили импланты. Импланты, между прочим, мы оплачивали из общих отложенных денег.
— Здравствуйте, — Даша поднялась, рулетка с треском свернулась у неё в руке. — Извините. Слава сказал, что вы в курсе.
— Я в курсе, что сказала «нет».
Даша посмотрела на Славу. Он стоял у окна, заложив руки в карманы, и изучал подоконник.
— Лена, не начинай, пожалуйста.
— Я ничего и не начинаю. Я пришла домой.
Даша, видимо, решила, что неловкость лучше всего заглушить делом, и заговорила быстро, обращаясь к шкафу:
— Мы же не насовсем выгоняем, мы по договору всё… Тут стол, а шкаф можно к той стене. Ему правда нужна дверь, которая закрывается. У нас он на кухне сидит до часу ночи, мама ворчит, свет ей мешает.
— Даша, — спросила я, — а что он делает на ноутбуке до часу ночи?
— Ну как что. Отчёты. Завод же.
Я поставила пакет с картошкой на пол. Слава поднял голову и посмотрел мне в лицо, и по его взгляду я поняла, что он догадался, что я всё знаю. Он тихо сказал «Лен» — не просьба, не угроза, просто моё имя.
— Его в марте проводили на пенсию, — сказала я Даше. — Подарили сервиз. Я сама узнала три недели назад, в аптеке, от бухгалтера.
Даша повернулась к нему.
— Это правда?
— Я консультирую, — сказал Слава. — Ну, то есть… не совсем. — Он вынул руки из карманов и снова засунул их обратно. — Правда.
Даша аккуратно положила рулетку на машинку, поверх квитанций, взяла с вешалки курточку и вышла. Слава пошёл за ней. Я слышала, как они разговаривают на лестнице, потом загудел и уехал лифт. Минут через десять Слава вернулся один. Машину он оставил во дворе, значит, Даша поехала на автобусе.
Он сел на кухне на своё обычное место, спиной к холодильнику, и долго молчал.
— Зачем ты это сделала?
— А ты зачем полгода уходил с портфелем?
Он потер лицо ладонями.
— Сначала в гараже сидел. У Михалыча там буржуйка. Потом в библиотеку ходил на Садовую, там тепло и никто ни о чём не спрашивает. С июня таксую.
— На нашей машине?
— На нашей.
Я поставила чайник, потому что надо было чем-то занять руки, и забыла его включить. Слава не заметил.
— Деньги, которые ты мне давал десятого…
— С вклада. И с такси немного. — Он помолчал. — Ты давно знала?
— Три недели.
— И молчала.
— И молчала.
Больше в тот день мы не говорили. Вечером он лёг в маленькой комнате на диван, не раздеваясь, в брюках и носках. Я лежала у себя и слушала, как он там кашляет и ворочается. Неделю назад я бы всё отдала, чтобы он вот так оказался дома без вещей и без Даши. Теперь он был здесь, а я лежала и думала о том, что он даже не разулся, как будто зашёл на минутку.
В воскресенье позвонила Таисия.
— Вы довольны? — спросила она без всяких «Лена». — Даша со вчерашнего дня ни с кем не разговаривает. Закрылась у себя и не ест.
— Мне жаль, — сказала я, и мне действительно было её жаль, Дашу.
— Вам жаль. — Таисия помолчала, а потом сказала уже деловым тоном: — Пенсионер он или нет, половина квартиры от этого меньше не становится. Так что наше предложение в силе, передайте ему.
— Сами передайте. Он у меня в маленькой комнате спит.
Трубка замолчала так надолго, что я решила — связь прервалась.
— Вещи его пусть сам забирает, — наконец сказала Таисия. — Я таскать не буду.
В понедельник Слава привез кожаный кофр и две спортивные сумки. Таисия, по его словам, вынесла их на лестничную клетку и дверь открывать не стала. Он разложил вещи в маленькой комнате, повесил в шкаф рубашки и больше их не надевал.
Так началась наша странная жизнь. Слава уходил в шесть утра, уже не скрываясь, в старом свитере и с термосом. Возвращался поздно, мыл за собой кружку и ставил её на свою полку в шкафу. В холодильнике у него появилась своя полка, где лежали кефир, сосиски и плавленые сырки, словно в общежитии. В конце месяца мне пришло уведомление о переводе на четыре тысячи триста восемнадцать рублей. В комментарии было написано: «Коммуналка, половина». Я долго смотрела на эти восемнадцать рублей. За двадцать шесть лет он ни разу не знал, сколько мы платим за квартиру.
Я перестала варить по воскресеньям борщ на три дня. Ела на ужин гречку с молоком, как в институте, стоя у окна, и никто не говорил мне «опять каша». Записалась в бассейн при спорткомплексе на Лесной, куда собиралась ходить лет десять. В первый раз проплыла два бортика и держалась за поручень, пока тренер-девочка не спросила, всё ли у меня в порядке. Всё было в порядке. Я просто сама не ожидала, что проплыву.
По вечерам Слава часто сидел в машине во дворе. Мотор не заводил, свет в салоне не включал, только экран телефона освещал ему лицо. Я видела его из кухни, когда мыла посуду. Писал, стирал, снова писал. Кому, я не спрашивала.
Недели через три, в пятницу, я пришла из бассейна с мокрыми волосами и почувствовала запах жареной картошки с грибами. Слава стоял у плиты в моём фартуке. На столе были две тарелки, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, как он всегда резал, и открытая банка огурцов.
— Садись, — сказал он. — Остынет.
Я села. Картошка у него всегда получалась лучше, чем у меня, и он об этом знал.
— Лен, — сказал он, когда мы съели половину. — Давай ничего не делить. Поживём как жили. Ну, дурак я был, признаю. Бес попутал, возраст, пенсия эта… Я сам не понимаю, что на меня нашло.
— Даша трубку не берёт? — спросила я.
Он помолчал.
— Не берёт.
— Если бы взяла, ты бы сейчас жарил картошку у Таисии Павловны.
Я думала, что он возмутится, но он лишь повертел вилку в руках.
— Может быть, — честно сказал он. — Не знаю.
Я встала и зачем-то начала протирать уже чистую плиту.
— Нет, Слава.
— Из-за Даши?
— Нет. — Я долго подбирала слова, но так и не нашла их. — Ты полгода выходил из дома с портфелем. Я каждое утро завязывала тебе шарф. И ни разу не спросила, почему ты не звонишь мне с работы в обед, как раньше, почему от тебя пахнет бензином и почему ты в июле загорел одной рукой. Мне так было удобно. Тебе было удобно. Я не хочу больше, чтобы было удобно.
Он кивнул, доел картошку, вымыл свою тарелку и ушёл в маленькую комнату. А я осталась мыть сковородку. Отмывала её, наверное, полчаса.
В среду я отпросилась с работы пораньше и пошла на консультацию к юристу, в контору возле МФЦ. Юрист оказалась молодой женщиной с длинными ногтями, которая удивительно быстро печатала. За три тысячи рублей она объяснила мне то, что я и так знала: квартира куплена в браке, значит, она общая, и половина по закону Славина. Потом я рассказала ей про бабушку.
Трешку мы покупали в мае две тысячи первого года. В марте того же года я продала бабушкину однокомнатную на Заводской, доставшуюся мне по наследству. Деньги пошли на трешку, остальное мы добавили из накоплений и заняли у Славиного брата.
— Договоры есть? — спросила юрист.
Договоры у меня были. Все документы я много лет хранила в ящиках той самой машинки, под салфеткой. Слава всегда говорил, что это не архив, а бардак.
— Наследственные деньги — ваша личная собственность, — сказала юрист. — Если суд признает, что трешка куплена частично на них, эта часть — ваша, а делится только остаток. Но между продажей и покупкой два месяца. Где деньги были в это время? Наличные? Вот. Суд может учесть, а может и не учесть. Шансы есть, но будьте готовы судиться год, а то и больше.
Вечером я вытащила из машинки картонную папку с тесемками и положила её на кухонный стол, когда Слава пришёл с работы. Он надел очки, прочитал оба договора, посмотрел даты, снял очки.
— Восемнадцать тысяч долларов, — сказал он. — Я помню. Мы их у бабушки на столе пересчитывали, пачками по тысяче, резинками стянутые. Потом я их в сумке из-под «Адидаса» домой вёз и всю дорогу боялся, что меня в метро ограбят.
— Юрист говорит, в суде это могут учесть.
— Могут, — согласился он. — И учтут, если захочешь.
Он долго молчал, постукивая дужкой очков по договору.
— Лен, там по-честному твоего больше, я знаю. Но мне надо на что-то жить. — Он сказал это в стол, не глядя на меня. — Даша позавчера ответила. Сказала, что ей всё равно, пенсионер я или нет. Ей не всё равно, что я врал. Сказала, к маме — нет. Можно попробовать отдельно. Если будет где.
— Отдельно от Таисии Павловны?
— Отдельно, — повторил он и почти улыбнулся.
— Сколько ты хочешь?
— Шестьдесят на сорок. Шестьдесят тебе.
Я подумала о годе судов, об этой юристке с ногтями, о Таисии, которая наверняка найдёт своего юриста, о жизни с Славой через стенку всё это время, о его сырках на полке. И сказала:
— Шестьдесят на сорок.
Через неделю мы подали заявление в ЗАГС: детей у нас нет, делить через суд мы ничего не собирались, так что всё прошло без очередей. Риелтора я нашла сама, по отзывам. Им оказался спокойный мужчина лет пятидесяти по имени Андрей, который, едва войдя в квартиру, сказал, что машинку в коридоре на показах лучше убрать, потому что она «перетягивает внимание». Я не стала её убирать. Андрей пожал плечами.
Таисия позвонила мне последний раз в конце ноября, когда у Славы с Дашей уже был на примете вариант — однушка на Кирова, седьмой этаж, окна во двор.
— Это вы ему посоветовали продавать? — спросила она.
— Это мы вдвоём решили.
— Вы понимаете, что она от меня уходит? — Голос у Таисии был не хозяйский, а какой-то надтреснутый, стариковский. — Я её одна растила. Сорок лет вместе. А теперь она в однушку с пенсионером, который на такси ездит. Ей там даже кроватку ставить некуда.
Мне вдруг представилось, как она сидит одна в своей двушке с идеальной укладкой, и никто не ворчит на свет с кухни, потому что на кухне никто не сидит.
— Таисия Павловна, — сказала я. — Вы же сами хотели, чтобы у них было своё пространство.
Она повесила трубку. Больше я её не слышала.
Квартиру купила семья с мальчиками-близнецами лет шести. Близнецы на показе первым делом сели за машинку и начали качать ножной привод, так что иголка застучала вхолостую. Их мать ужасно смутилась, а я сказала, что пусть качают, всё равно она уезжает со мной. Сделку оформили в середине декабря через банк, по аккредитиву. Мы со Славой сидели рядом в маленькой переговорной, подписывали бумаги одной ручкой, потому что его ручка не писала, и сотрудница банка, наверное, думала, что мы обычная пожилая пара, которая продаёт квартиру, чтобы помочь детям.
Себе я взяла двушку в новом доме в десяти минутах от работы. Окна выходили на железную дорогу, и ночью там гудели товарные поезда. Андрей сказал, что это минус. Я сказала, что так даже лучше, мне нравится этот звук. Смотрела я её одна и решила тоже одна, за один вечер, и никто не спрашивал меня, зачем мне столько метров.
Когда мы вышли из банка, Слава достал ключи от машины.
— Подвезти тебя?
До новой квартиры надо было ехать с пересадкой, а у меня под мышкой была толстая папка с документами. Я согласилась. В машине пахло еловым освежителем, на панели был закреплён телефон с открытым приложением такси. Рейтинг у Славы был четыре и девяносто три.
— Высокий, — сказала я.
— Я всю дорогу молчу. Пассажиры это ценят.
Он и правда молчал всю дорогу, только спросил номер дома, потому что адреса не знал. Во дворе он остановился у подъезда и не стал глушить двигатель.
— Может, помочь чего занести? Машинка у тебя эта чугунная…
— Грузчики вчера занесли. Вдвоём, на восьмой этаж, лифт у нас грузовой. Даже не ругались.
— Ну да, — сказал он. — Ну да.
Я открыла дверь, вышла и по старой привычке наклонилась к нему:
— Шапку надень, минус двенадцать.
Он кивнул, достал с заднего сиденья шапку и надел её при мне. Я дошла до подъезда и приложила ключ-таблетку к домофону, а когда обернулась, его телефон уже пищал, и машина выезжала со двора на следующий заказ.
