Говорят, женская интуиция никогда не подводит. Свою я, видимо, долгие годы успешно усыпляла борщами, заботой и безграничным доверием. Мы с Игорем прожили в браке семь лет. Из них последние пять он работал «региональным директором по развитию».
Звучит солидно, правда? На деле это означало, что мой муж жил в самолетах. Понедельник вылет в Казань, четверг возвращение, потом неделя в Новосибирске. Иногда он улетал на целые десять дней во Владивосток.
Я собирала ему чемоданы, аккуратно складывая выглаженные рубашки, покупала витамины, чтобы он не так уставал от смены часовых поясов. Встречала его с любимым ужином.
Он всегда возвращался вымотанным, с красными от недосыпа глазами, бросал сумку в коридоре и тяжело вздыхал:
«Как же я устал мотаться, Мариш. Но кто, если не я? Зато ипотеку закроем быстрее». Мы откладывали рождение ребенка. Игорь постоянно твердил, что сейчас не время, что он не хочет быть воскресным папой, который видит малыша только по праздникам.
Просил подождать еще год, пока он получит повышение и перейдет на кабинетную работу в головном офисе. Я искренне его жалела. В тот вторник я должна была быть на работе, но утром в ванной сорвало кран.
Сантехник из ЖЭКа перекрыл воду и велел срочно купить какую-то специфическую деталь. До ближайшего строительного магазина нужно было пройти три двора сквозь старый жилой массив. Был мерзкий осенний день, моросил дождь. Я накинула капюшон и быстрым шагом шла по чужому двору.
И вдруг я остановилась, сердце даже не екнуло, оно просто рухнуло куда-то в желудок. Навстречу мне по аллее шел мужчина. В знакомом темно-синем пальто, которое я сама забирала из химчистки на прошлой неделе.
На шее шарф крупной вязки, мой подарок на Новый год. Он катил перед собой дорогую темно-синюю коляску. А под руку его держала миниатюрная блондинка, они смеялись.
Он смотрел на нее так, как не смотрел на меня уже очень давно. Не было в нем никакой усталости, никаких красных от перелетов глаз. Это был счастливый, отдохнувший отец семейства.
Проблема заключалась лишь в том, что по моей версии реальности Игорь в этот момент должен был находиться на совещании в Екатеринбурге.
Я не закричала и не бросилась на них с кулаками. Я словно приросла к мокрому асфальту, спрятавшись за припаркованным фургоном. Меня трясло так, что я не могла достать телефон.
Я просто смотрела, как они подходят к новенькой многоэтажке, как он привычным жестом достает ключи, открывает дверь подъезда и пропускает женщину с коляской вперед..
Дверь закрылась, щёлкнул магнитный замок. Я простояла за фургоном ещё минуту, потом вышла и зачем-то посмотрела на табличку на углу дома: Лесная, двенадцать, корпус два. Я запомнила номер так, как запоминают номер машины, которая тебя подрезала.
А потом пошла в строительный магазин. Сейчас самой смешно, но деталь я купила. Показала продавцу фотографию старого картриджа, он долго сверял, ушёл на склад, вернулся и сказал, что остался только итальянский, за две восемьсот. Я заплатила не торгуясь. Дома сантехник Валерий Петрович поставил его за двадцать минут, взял полторы тысячи и уже в дверях сказал:
— Хозяйка, у вас руки ледяные. Вы бы чаю попили.
Я вытерла пол в ванной, выкрутила тряпку, открыла кран. Вода шла ровно, ничего не капало. Это было единственное, что в тот день у меня получилось правильно.
В семь вечера я позвонила Игорю. Он ответил после четвёртого гудка, голос уставший, чуть охрипший.
— Мариш, я только в номер зашёл. Весь день совещались, голова квадратная.
— Как Екатеринбург?
— Как всегда. Серый. Снег с дождём, представляешь, в октябре.
Я смотрела в окно. У нас тоже шёл дождь, тот самый, под которым я утром стояла за фургоном. От моего окна до его «гостиницы» было меньше километра.
— Ты поел?
— Шаурму у гостиницы взял. Не начинай, я знаю, что вредно. Всё, Мариш, я падаю. Люблю.
Он положил трубку, а я ещё долго сидела с телефоном в руке. Потом встала и подошла к холодильнику. Весь он был увешан магнитами: Казань с кремлём, Новосибирск с оперным театром, Владивосток с мостом, два Екатеринбурга, Самара, Пермь. Игорь привозил их из каждой поездки, а я вешала, радовалась и говорила подругам, что у нас холодильник как карта страны. Я сняла Владивосток и перевернула. На обороте была маленькая наклейка с артикулом и штрихкодом. Такие магниты продаются в интернете пачками, любой город на выбор.
Спать я не легла. Открыла приложение банка: ипотека у нас была общая, я созаёмщик, график я могла видеть в любой момент, просто раньше мне не приходило в голову туда заглядывать. Каждое пятнадцатое число я переводила Игорю свою половину платежа, двадцать одну тысячу пятьсот, а он вносил всю сумму. Кроме того, он говорил, что раз в квартал кладёт премии в досрочное погашение. «Через свой счёт, Мариш, так удобнее, мне на работе проценты по зарплатному капают».
Досрочное погашение в графике было одно: двести тысяч, два с половиной года назад. Больше ни одного. Остаток — три миллиона сто восемьдесят тысяч. Три года назад, когда мы только сели считать, он обещал, что к этому времени останется меньше двух.
Ещё был накопительный счёт. Мы открыли его, когда решили, что ребёнок будет «вот-вот, как только меня переведут». Счёт был на Игоря, но деньги туда я переводила со своей карты, по десять тысяч в месяц, иногда больше. Последний раз я видела на нём цифру полтора года назад, через его плечо: четыреста двенадцать тысяч. Он тогда сказал: «Видишь, на роды и на первый год хватит».
Я вспомнила коляску. Тёмно-синюю, с большими колёсами, на каких, кажется, можно ездить по бездорожью. Я ничего не понимала в колясках, потому что мне пока было рано в них разбираться.
Утром я позвонила начальнице и попросила день за свой счёт. Ольга Викторовна ничего не спросила, только сказала: «Бери два». В восемь я уже стояла на остановке напротив дома двенадцать, корпус два. Под козырьком было сухо, и оттуда хорошо было видно и подъезд, и парковку.
Нашу серую «Киа» я увидела сразу. По словам Игоря, она всю неделю стояла на платной парковке у аэропорта, потому что так дешевле, чем туда-обратно на такси. Я дважды предлагала встретить его в аэропорту, и он оба раза отказывался: «Не надо, Мариш, рейс задержат, будешь сидеть там полночи, я сам».
В восемь двадцать он вышел из подъезда один, с рабочей сумкой через плечо, сел в машину и уехал. Не в аэропорт. Просто на работу, как миллионы людей в этом городе каждое утро.
Она спустилась в одиннадцатом часу. Сначала показался капюшон коляски, потом она сама. Миниатюрная, в светлом пуховике, волосы собраны в небрежный пучок. Вблизи оказалось, что она моложе, чем я думала, лет двадцати семи. Я перешла дорогу и догнала её у детской площадки.
— Извините. Вы ведь с Игорем живёте?
Она остановилась и крепче взялась за ручку коляски. Посмотрела на меня, на мой капюшон, на мои руки в карманах.
— А вы кто?
— Марина.
Имя она знала, это было видно по лицу. Она не удивилась, скорее испугалась, как пугаются того, чего давно ждали.
— Он говорил, что вы можете прийти, — сказала она. — Что вы за ним следите.
— Я за ним не следила. У меня кран сорвало.
Она не поняла, и я не стала объяснять.
— Вы только не кричите, ладно? — Она быстро глянула в коляску. — Он только уснул. Он говорил, что вам нельзя волноваться. Что вы лечились и что если он сейчас уйдёт, вы можете что-нибудь с собой сделать. Поэтому он и живёт на два дома, пока ипотеку не закроют. Потом квартиру продадут, и он вам половину отдаст.
Я слушала и почему-то думала о том, что у неё обкусаны ногти. Совсем, до мяса, как у школьницы.
— От чего я лечилась?
— Я не знаю. Он не рассказывал. Сказал, это тяжело вспоминать.
— Как вас зовут?
— Настя.
— Настя, я ничем не болею. И он ни от кого не уходит. Я до вчерашнего дня думала, что он в Екатеринбурге.
— Это вы так говорите, — сказала она тихо, но твёрдо. Видимо, этот разговор она не раз проговаривала в голове. — Он с вами с четверга по понедельник, я знаю. Я это с самого начала знала. Я не дура.
Спорить я не стала. Я достала телефон, открыла нашу переписку и повернула к ней экран. Вчерашнее: «Мариш, я в номере, совещались весь день. Тут снег с дождём». Девятнадцать ноль восемь. «Люблю. Сплю». Девятнадцать двадцать шесть.
Настя долго смотрела на экран. Потом взяла мой телефон в руки, будто так было понятнее, пролистала выше. Позавчера Казань, на прошлой неделе Пермь. Фотографии гостиничного окна, которые он мне иногда присылал.
— Вчера в семь он купал Тимошу, — сказала она. — Он всегда его купает.
Она вернула мне телефон и отошла на шаг. В коляске кто-то завозился, закряхтел. Настя, не глядя, начала её покачивать.
— Сколько ему? — спросила я.
— Семь месяцев.
Я заглянула в коляску. Мальчик спал, приоткрыв рот. Нижняя губа была точь-в-точь как у Игоря, чуть оттопыренная. Семь месяцев назад я как раз последний раз заговорила с Игорем о ребёнке. Он тогда долго молчал, а потом сказал: «Мариш, ну ещё годик. Меня к весне обещали перевести в головной».
— Он куда-нибудь летает вообще? — спросила я.
— Куда? — Настя даже усмехнулась. — Он начальник отдела продаж. Офис на Заводской. Прошлой весной в Казань ездил на два дня, на выставку. И всё.
— Уходите, пожалуйста, — сказала она после паузы. — Пожалуйста. Я сама с ним поговорю.
Я ушла. Дошла до своего подъезда, поднялась и поняла, что всё. Раньше у меня был выбор: сделать вид, что ничего не видела, дождаться четверга, встретить его ужином и молчать ещё год, пока не пойму, что делать. Теперь этого выбора не было. Настя была не из тех, кто промолчит.
Он позвонил в два часа дня. Не «из Екатеринбурга». Голос был совсем другой, ровный, деловой, каким он, наверное, разговаривал с клиентами.
— Марина, давай без глупостей. Я вечером приеду, и мы поговорим как взрослые люди.
— Приезжай. Лететь недолго.
Он помолчал и отключился.
Приехал он в девять, с чемоданом. С тем самым чемоданом, который я в понедельник собирала ему «в Екатеринбург». Он поставил его в коридоре, и я увидела, что молния застёгнута криво, а из неё торчит рукав голубой рубашки. Я никогда так не собирала. Значит, собирали там, и собирали быстро.
Первые полчаса он говорил. Я сидела за кухонным столом, он ходил от окна к двери. Что это случилось само, по глупости, на корпоративе, что Настя забеременела и отказалась делать аборт, что он не мог бросить ребёнка, что он собирался мне сказать, каждый месяц собирался, но я так радовалась его приездам, что у него не поворачивался язык.
— А про то, что я больная, тоже не поворачивался?
— Мне нужно было ей как-то объяснить, почему я не ухожу.
— А почему ты не уходил?
Он остановился, посмотрел на меня почти обиженно.
— Потому что я тебя люблю, Марина. Вот и всё. С ней — это из-за Тимофея. А дом у меня здесь.
Я смотрела на него и понимала, что он, может быть, даже не врёт. По-своему ему действительно было хорошо здесь. Здесь ему гладили рубашки, покупали витамины от смены часовых поясов и встречали ужином. Там у него был сын и женщина, которая его ждала. Ему нигде не приходилось выбирать.
— Покажи накопительный счёт, — сказала я.
— Что?
— Счёт. На ребёнка. Четыреста двенадцать тысяч полтора года назад. Я переводила туда по десять каждый месяц. Покажи.
Он сел. Впервые за вечер.
— Мариш. Там не всё так просто. Мне пришлось… Там была аренда, роддом, платное ведение, она без работы…
— Коляска, — сказала я.
— Да при чём тут коляска!
— Премии в досрочное погашение ты тоже туда носил?
Он потёр лицо ладонями, и я узнала этот жест: так он «уставал от перелётов». Сейчас глаза у него действительно были красными.
— Я всё верну. Честно. Дай мне время. Год. Я решу вопрос с Настей, буду просто помогать с ребёнком, алименты, всё как положено. Мы закроем ипотеку. Хочешь, заведём своего. Хочешь?
Он сказал это так, будто протягивал мне подарок. Будто всё это время ребёнок лежал у него в кармане и ждал подходящего момента.
Я встала, взяла со стула его пиджак и повесила в прихожей. Потом сказала:
— Спи в гостиной. Завтра четверг.
— И что?
— В четверг ты всегда прилетаешь.
Он не понял. Посмотрел на меня с облегчением, как человек, которому дали отсрочку, и пошёл за постельным бельём. Он явно решил, что самое страшное позади: я не кричала, не била посуду, не выгнала его на ночь глядя. Значит, отойдёт.
Я не спала почти до утра. Сначала расстегнула кривую молнию и вытряхнула всё из чемодана на пол в спальне. Потом включила утюг. Голубую рубашку, серую, белую в тонкую полоску. Брюки со стрелками. Носки парами, свёрнутые, как он любит. Бритва, зарядки, его крем для рук. Витамины я положила в боковой карман, как всегда. Сверху — файл: распечатанный график платежей по ипотеке с остатком и лист, на котором я от руки выписала все свои переводы на накопительный счёт по датам. Их я выписала из истории операций, где хранилось всё за три года. Вышло пятьсот двадцать тысяч.
В семь я разбудила его.
— Одевайся. Пальто не забудь.
Он оделся, ещё сонный, всё ещё уверенный, что мы куда-то едем мириться. Я выкатила чемодан на площадку и вызвала лифт. Во дворе он спросил:
— Марин, мы куда?
— В аэропорт.
Мы прошли три двора, мимо того самого фургона, который так и стоял у бордюра. Дождя не было, только сыро. Игорь шёл рядом, сначала чуть впереди, потом замедлился и отстал, когда понял. У подъезда дома двенадцать, корпус два, он остановился.
— Марина, не надо. Прошу тебя. Не так.
— А как? Ты мне семь лет говорил как.
Номер квартиры я не знала. Я просто протянула ему руку, и он, как ни странно, сам сказал: «Сорок семь». Наверное, от растерянности. Я набрала номер на домофоне. Долго шли гудки, потом раздался Настин голос, хриплый со сна:
— Да?
— Настя, это Марина. Игорь прилетел.
Я поставила чемодан у двери подъезда, выдвинула ручку, чтобы ему было удобно катить, и пошла домой. Он что-то сказал мне в спину, кажется, моё имя. Я не обернулась. От его «аэропорта» до нашего подъезда было семь минут пешком. Я засекла.
Я не знаю, открыла ему Настя в то утро или нет. Позже я узнала, что открыла, но ненадолго. Через неделю его вещи уехали к другу, у которого была однушка в Кировском районе и раскладной диван. Настя выставила условия: сначала развод, потом разговоры. И платить за аренду вовремя, а не когда получится. Судя по всему, за этот год «получалось» у него не всегда.
Потом был период, который тяжело вспоминать не из-за слёз, а из-за скуки. Юристка, которую мне посоветовала Ольга Викторовна, Елена Сергеевна, полная женщина с тремя телефонами, выслушала меня, посмотрела мою табличку с переводами и сказала:
— Деньги на счёте — общее имущество, это хорошо. Потрачены не на семью — это надо доказывать, и суды это не любят. Но у вас ребёнок на стороне, аренда, выписки. Шанс есть. Главное, чтобы он поверил, что вы готовы судиться.
Я была готова. Это его, по-моему, удивило больше всего. Он звонил, сначала каждый вечер, потом реже. Говорил про Тимошу, про то, что Настя стала невыносимой, про то, что у него давление. Однажды позвонила его мать из Твери и полчаса объясняла мне, что мужчины все такие, что ребёнок ни в чём не виноват и что я, если бы родила вовремя, ничего бы этого не было. Я дослушала и сказала: «Галина Петровна, я бы родила. Меня просили подождать». Больше она не звонила.
Через два месяца мы сидели у нотариуса. Игорь похудел, пальто на нём было то же самое, тёмно-синее, но шарфа не было. Мы договорились так: квартира остаётся мне, ипотеку я переоформляю на себя, а его долю мы считаем с учётом тех пятисот двадцати тысяч и премий, которых не было. Он получал меньше, чем ждал. Елена Сергеевна сказала, что в суде он, возможно, получил бы больше, но суд бы тянулся год, а на работе у него как раз шло сокращение, и светиться ему было некстати. Банк думал три недели, запросил справку о моих доходах и в итоге согласился. Платёж стал сорок три тысячи, целиком мой. Я пересчитала всё раз десять. Выходило тяжело, но можно.
Когда нотариус вышла за копиями, Игорь сказал, глядя в стол:
— Ты хоть понимаешь, что тогда сделала? Я там стоял, как идиот, с чемоданом. Соседка из лифта вышла. Настя три дня со мной не разговаривала.
— Понимаю.
— Можно было по-человечески.
— Я тебе рубашки погладила, — сказала я. — По-моему, очень по-человечески.
Он хотел ещё что-то сказать, но вернулась нотариус, и мы стали подписывать. Он расписывался медленно, по старой привычке выводя каждую букву, а я смотрела на его руку и думала, что эта рука купала ребёнка, пока другая писала мне про снег в Екатеринбурге.
Уже на улице он догнал меня у машины. Серая «Киа» по соглашению осталась ему, и я шла к остановке.
— Марин, там у тебя на антресолях зимние вещи мои. Куртка, ботинки. Ты же знаешь, где что лежит. Собери, а? Я в субботу заеду.
Я постояла, подумала. Мне правда было нетрудно, я знала, где что лежит, до последнего носка.
— В субботу я дома с десяти до двенадцати, — сказала я. — Антресоли открыты, стремянка на балконе. Соберёшь сам.
Подошёл мой автобус, и я уехала.
