— Мамочка… Катя никуда не ушла. Я видел, что сделал папа.
Миша несколько месяцев ждал рождения сестрёнки: разговаривал с моим животом, помогал обустраивать детскую и сам выбрал для Кати плюшевого кролика.
Но во время родов у меня началось сильное кровотечение. Врачи срочно отправили меня в операционную, а последнее, что я помнила, — как муж сжимал мою руку, пока медсестра выводила Мишу и мою маму из палаты.
Когда я очнулась, Андрей сидел рядом с опухшими от слёз глазами.
Наша дочь не выжила.
Я кричала, пока не сорвала голос, а муж обнимал меня и повторял:
— Прости меня. Прости, пожалуйста.
Следующие две недели я почти не выходила из спальни и не могла смотреть на пустую кроватку. Но однажды заметила, что стеклянная банка на комоде Миши постепенно наполняется деньгами. Там были монеты, мятые купюры и даже три тысячи рублей, которые бабушка подарила ему на день рождения.
Я застала сына, когда он клал туда деньги, выданные ему на школьную столовую.
— На что ты копишь?
— Для Кати.
Я прижала его к себе.
— Милый, мы не можем вернуть её. Теперь она с Богом.
Миша отстранился и серьёзно посмотрел на меня.
— Нет, мам. Если я накоплю достаточно, мы сможем её вернуть.
— С людьми так не бывает.
Он бросил взгляд в сторону коридора и тихо спросил:
— Тогда почему папа использовал деньги?
Я замерла.
Миша рассказал, что в ту ночь, пока я была в роддоме, он пошёл искать Андрея и увидел его возле лифта. Муж разговаривал с какой-то женщиной и передал ей толстый конверт.
— А потом она забрала свёрток, — продолжил сын.
— Какой свёрток?
На глазах Миши выступили слёзы.
— Тот, который плакал.
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Ты знаешь эту женщину?
Он кивнул.
— Кто она?
Миша посмотрел на дверь, за которой находился Андрей, и прошептал:
— Ты тоже её знаешь, мама. Она приходила к тебе в роддом.
В коридоре послышались шаги мужа.
Сын крепко сжал мою руку и наконец назвал имя женщины, которой Андрей передал деньги и плачущего младенца...
— Тётя Ира.
Я не сразу поняла, о ком он. Потом вспомнила. Ира Соколова из соседнего дома. Мы вместе ходили на курсы для беременных при поликлинике и сидели там на соседних фитболах. Ей было двадцать три, сроки у нас почти совпадали, а последнюю неделю перед родами мы лежали в одном отделении патологии. Ира приходила ко мне в палату с мандаринами, садилась на край кровати и рассказывала, что отец ребёнка перестал брать трубку.
Дверь открылась.
— Вы чего тут в темноте сидите? — спросил Андрей.
— Разговариваем.
Миша отпустил мою руку и отвернулся к банке. Андрей постоял в дверях. Рубашка на нём была мятая, щетина уже отросла почти в бороду. Я вдруг поняла, что за две недели ни разу не спросила, спит ли он вообще.
— Котлеты разогреть? Мама оставила.
— Не хочу.
Он кивнул и ушёл на кухню. Микроволновка загудела, потом пискнула три раза. Потом ещё три. Дверцу он так и не открыл.
Той ночью я его ни о чём не спросила. Лежала к нему спиной и ждала, когда он заснёт. Когда дыхание стало ровным, я взяла телефон и открыла переписку с Ирой. Последнее сообщение от неё пришло в ночь родов: «Оль, у меня тоже началось!!! Держись там)))». И дальше ничего. Ни «как ты», ни «соболезную». Хотя про Катю знал весь дом, мама позаботилась.
Я долго набирала сообщение. Стирала и писала заново. В итоге отправила: «Ира, привет. Как ты? Кто у тебя родился?»
Появились две галочки, потом они стали синими. Внизу мелькнуло «печатает…» и пропало. Я смотрела на экран, пока он не погас.
Тогда я встала и пошла в прихожую, к шкафу. На верхней полке, в коробке из-под сапог, у нас лежал конверт. Восемьдесят тысяч, которые мама отдала на коляску. Покупать заранее я не хотела, есть такая примета, и мы договорились, что Андрей купит её, пока я лежу в роддоме, как раз к выписке.
Коробка оказалась пустой.
Потом я нашла на полке с документами синюю папку из роддома. В ней была выписка, которую я так и не прочитала, а под ней бумага с печатями: «Медицинское свидетельство о перинатальной смерти». Там было написано, что девочка родилась в 02:40, а умерла в 03:25. Сорок пять минут. Я читала и думала, что печать может поставить кто угодно. Что бумага ничего не доказывает. Я понимала, что это бред, и всё равно так думала.
Утром я позвонила маме, как только Андрей ушёл на работу.
— Мам, ты Катю видела?
Мама молчала так долго, что я решила, будто пропала связь.
— Оленька, — сказала она наконец. — Андрей не пустил. Сказал, не надо. Он всё сам делал. Они с Серёжей её хоронили, а я с Мишей сидела. Ты же в реанимации была, мы не знали, когда тебя…
— Значит, ты не видела.
— Оль, ты что? Ты что себе надумала?
Я сбросила звонок.
Миша ушёл в школу, я оделась. Впервые за две недели. Джинсы, в которых я ходила до беременности, сидели свободно, и от этого почему-то стало совсем плохо. Я надела старый пуховик Андрея и вышла.
Дом Иры стоял через двор, за детской площадкой. На лавке сидели две мамы с колясками, одна что-то мне сказала, кажется, поздоровалась. Я не ответила. Подъезд был открыт, лифт не работал, и я поднималась на четвёртый этаж пешком, держась за перила. Швы ещё тянуло.
Звонила я долго. Потом за дверью заплакал ребёнок, и мне открыли.
Ира держала на плече младенца в розовом комбинезоне. Увидев меня, она отступила на шаг, будто хотела закрыть дверь, и не закрыла.
— Оля… Я хотела тебе написать. Правда.
— Покажи её.
— Кого?
— Покажи.
Она помолчала, потом пропустила меня. В узкой прихожей стояла новая коляска, серая, с чёрной ручкой, на ручке ещё висел заводской ярлык. Я посмотрела на неё, и Ира покраснела до шеи.
— Он тебе сказал?
— Мне Миша сказал. Он видел вас у лифта.
Ира опустилась на табуретку прямо в прихожей. Ребёнок у неё на плече затих и засопел.
— Это Варя, — сказала она. — Варвара. Оль, я не знаю, что ты подумала, но это Варя.
— Докажи.
Я слышала себя со стороны и понимала, как это звучит. Ира тоже понимала. Но спорить не стала. Ушла в комнату и вернулась с прозрачной папкой. В папке лежало свидетельство о рождении: «Соколова Варвара Денисовна», дата та же, что у Кати. А сверху клеёнчатая бирка, которую в роддоме надевают на ручку. На бирке шариковой ручкой было выведено: «Соколова, дев., 23:50, 3240».
Без десяти двенадцать. Почти на три часа раньше.
Я держала эту бирку и не могла её отдать. Ира сидела и ждала.
— Он вышел ночью в коридор, — сказала она тихо. — Я с ней ходила, она орала, в палате все спали. А он стоял у лифта. Просто стоял. Я спросила, что случилось, он не ответил. Потом попросил её подержать. Я дала, Оль. Мне показалось, он сейчас упадёт. Он её держал и… — она запнулась. — Он сказал: «Тёплая». Больше ничего не говорил. Потом отдал её мне, а потом конверт. Я не брала, честно. Он положил его в пелёнку и ушёл. Там было написано «на коляску», маминым почерком, наверное. Я потом смотрю, там восемьдесят тысяч.
— И ты купила коляску.
— У меня ничего не было! — Она сказала это громче, чем хотела, и Варя дёрнулась. — Меня забирала соседка на такси. С пакетом из «Детского мира», где памперсы и две распашонки. Денис заблокировал меня ещё в августе. Я сама понимаю, что надо было отдать. Я отдам. Не сразу. Тётя обещала помочь, я…
Я положила бирку на папку и встала.
— Оль, — сказала Ира мне в спину. — Я тебе не отвечала, потому что не знала, что тебе написать. «Поздравь меня, у меня девочка»?
Я ничего не ответила и пошла вниз по лестнице.
Вечером, когда Миша уснул, я пришла на кухню. Андрей сидел над ноутбуком с какой-то таблицей по работе, но не печатал.
— Я была у Иры Соколовой.
Он закрыл ноутбук. Не сразу. Сначала сохранил файл, я видела, как его палец нашёл нужные клавиши. Потом закрыл.
— Миша видел, как ты отдал ей деньги. И ребёнка. Он две недели думает, что ты продал Катю. Копит, чтобы её выкупить. Ты видел банку у него на комоде?
— Видел. Думал, на приставку.
— На приставку.
Андрей потёр лицо обеими руками.
— Я не знал, что он там был. Он же с твоей мамой в палате спал.
— Он проснулся и пошёл тебя искать.
Андрей долго молчал. Потом начал говорить, но как-то сбоку, будто пересказывал чужое.
— Её пытались завести. Минут сорок. Меня выгнали в коридор, потом позвали в маленькую комнату, там кушетка и раковина. Дали мне её. Сказали: сколько надо, столько сидите. Я сидел. Не знаю сколько. Потом зашла акушерка и сказала, что пора. Я отдал. А тебя ещё оперировали, и мне никто ничего не говорил, только «ждите». И я пошёл. Куда-то. Дошёл до лифта. А там эта девочка ходит с ребёнком, и ребёнок орёт. Живой. Орёт, понимаешь?
— Понимаю.
— Ни черта ты не понимаешь, — сказал он без злости, просто устало. — Я сам не понимаю. Я её попросил подержать. Зачем? Не знаю. Хотел проверить, что бывает иначе. Потом вспомнил, что у меня конверт в куртке. Я же с утра собирался за коляской, магазин напротив роддома. И думаю: нам она уже не нужна. А у неё ничего нет, её даже встречать некому, она мне сама рассказала, пока я Варю держал. И отдал.
— Мамины деньги.
— Мамины деньги, — согласился он. — Я их верну. Маме.
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
Я сама не знала в чём. Точнее, знала, но оно было где-то глубже, и достать это я не могла. Сказала другое:
— Ты похоронил её без меня.
— Оля. Ты лежала в реанимации. Два дня тебя вообще не показывали. Мне звонили из морга, спрашивали, когда заберём. Что мне было делать? Ждать неделю?
— Ты мог мне хотя бы показать.
— Что показать? Фотографию? Я не фотографировал. Я не смог.
Он встал, налил воды из фильтра, но пить не стал. Поставил стакан на подоконник.
— А ещё Миша говорит, что пропал кролик, — сказала я. — Которого он ей выбрал. Он думает, что Катя забрала его с собой. Туда, к Ире.
Андрей не повернулся.
— Я положил кролика к ней. В гроб. Взял из детской, пока ты была в больнице. Чтобы она была не одна. Звучит по-идиотски, да?
Я не ответила.
— Он знает? — спросил он.
— Нет. Никто ничего не знает. Ты же всё сам.
Мы долго сидели. На холодильнике тикали часы, которые никто не мог снять, потому что их дарила его мать.
— За что ты просил прощения? — спросила я. — Тогда. Когда я очнулась.
Он пожал плечами.
— Я тебе обещал, что всё будет нормально. Ты хотела в перинатальный центр, а я сказал, что наш роддом рядом, пять минут ехать, и врачи там хорошие. Врач потом сказала, отслойка, от роддома не зависит, такое бывает. Я знаю. Но я же обещал.
Я смотрела на его спину и хотела подойти. Не подошла.
— Завтра ты скажешь Мише, — сказала я. — Сам. Всё, как мне сейчас.
— Оль, ему восемь лет. Что я скажу? Что держал мёртвого ребёнка, а потом живого?
— Ты скажешь ему, что не продавал сестру. Остальное сам придумаешь. Это ты ему всё устроил, не я.
Он повернулся. Хотел что-то возразить, я видела. Потом кивнул.
— Вечером. Я с работы приду пораньше и поговорю.
Утром он ушёл в восемь. Миша доел кашу, надел рюкзак и пошёл в школу, она у нас через дорогу. Я легла и, кажется, впервые за много дней нормально уснула. Проснулась в половине третьего. Миша приходил в два.
Дома его не было. Телефон не отвечал: абонент недоступен, потому что он опять не зарядил его на ночь. Я зашла в детскую. Рюкзак лежал на полу, куртки на крючке не было.
Банки на комоде тоже не было.
Я уже натягивала сапоги, когда телефон зазвонил. Ира.
— Оля, Миша у меня. С банкой. Сидит на кухне и деньги считает. Я не знала, кому звонить.
— Не выпускай его. Я иду.
Андрею я позвонила уже на лестнице. Сказала два слова, он сказал: «Еду». С его работы ехать минут сорок, если без пробок.
Дверь Ира открыла сразу, будто стояла под ней. Варя висела у неё на груди в слинге и спала. Миша сидел на кухне за маленьким столом, клеёнка была в лимонах. Перед ним лежали кучки монет, разложенные по номиналу, и стопка купюр, придавленная банкой. Кучки он выравнивал пальцем.
— Мам, — сказал он, не поднимая головы. — Я пока не всё накопил. Тут четыре тысячи триста. Я сказал тёте Ире, что ещё принесу. Каждую неделю по сто пятьдесят, это столовая.
Ира стояла у плиты и смотрела в окно.
— Он пришёл и сказал, что хочет забрать сестру, — сказала она. — Я пыталась объяснить. Он не слушает.
— Потому что вы врёте, — сказал Миша. — Папа вам дал деньги, я видел. Теперь я даю. Так честно.
Я села напротив. Хотела сказать сразу всё: и про бирку, и про свидетельство, и про три часа разницы. Посмотрела на его кучки монет и промолчала. Вчера я сама не поверила ни бумаге с печатью, ни собственной матери. Пока своими руками не подержала бирку.
— Давай подождём папу, — сказала я.
— Зачем?
— Затем, что это он тебе должен сказать.
Миша посмотрел на меня с подозрением, но кивнул. Ира поставила перед нами чай. Никто к нему не притронулся. Варя проснулась, закряхтела, и Ира ушла в комнату кормить. Из-за двери Миша сказал:
— Можно на неё посмотреть?
— Потом, — ответила я.
Андрей приехал через тридцать пять минут. Взбежал по лестнице, я это слышала. В кухню вошёл в куртке и ботинках. Ира вышла за ним из комнаты с Варей на руках и встала в дверях.
Андрей не стал садиться на стул. Он опустился на пол рядом с Мишей, прямо на линолеум, чтобы смотреть снизу вверх.
— Миш. Это Варя. Она родилась у тёти Иры в ту же ночь, только раньше. А Катя умерла.
— Нет.
— Она родилась и не дышала. Её пытались оживить, долго, но не получилось. Я её держал. Вот так. — Он сложил руки, показывая. — Я с ней посидел, а потом вышел в коридор. И там тётя Ира ходила с Варей. Варя орала. Я попросил подержать, потому что… — он запнулся. — Потому что мне очень хотелось подержать ребёнка, который орёт. Потом отдал обратно. И деньги отдал, на коляску. Тёте Ире было не на что купить.
— Ты врёшь.
— Не вру.
— Тогда где кролик?
Андрей посмотрел на меня. Я ничего не сделала, даже не кивнула.
— Я положил его к Кате. Когда её хоронили. Чтобы ей было не одной.
Миша сидел очень прямо. Потом ударил отца кулаком в плечо. Несильно, как бьют, когда не знают, что делать с рукой. Потом ещё раз. Андрей не шевелился. На третий раз Миша не ударил, а уткнулся лбом ему в то же место и заплакал так, как плачут маленькие дети, с икотой.
— Почему ты мне не сказал, — говорил он в куртку. — Почему никто не сказал. Бабушка сказала, что Катя на небе. А ты ничего не сказал.
— Я не знал как.
— А на кого она была похожа?
Андрей помолчал.
— На тебя. У неё волосы были тёмные. Как у тебя, когда ты родился. И подбородок с ямкой.
Ира отвернулась к окну. Варя у неё на руках возилась и тянула в рот кулак.
Когда Миша успокоился, он сам сгрёб монеты в банку. Долго, по одной. Купюры сложил сверху. Потом посмотрел на Иру.
— Извините, — сказал он. — Я думал, вы плохая.
— Ничего, — сказала Ира. — Я бы тоже так подумала.
— Можно я теперь на неё посмотрю?
Ира наклонилась. Миша посмотрел на Варю внимательно, по-взрослому, как смотрят на товар в магазине.
— Не похожа, — сказал он. — Совсем.
Потом повернулся к Андрею:
— Я хочу к Кате.
Андрей посмотрел на меня. Я знала, о чём он спрашивает. Я там ещё ни разу не была. Мама пару раз осторожно предлагала съездить, я отказывалась.
— Поехали, — сказала я.
Ехали мы молча. Кладбище было за городом, минут тридцать по трассе. Миша сидел сзади с банкой на коленях и всю дорогу держал её обеими руками. У ворот стояли женщины с вёдрами хризантем. Миша вылез первым, подошёл к одной и спросил, сколько стоят белые.
— Сто пятьдесят за штучку, зайчик.
Он стал отсчитывать из банки. Монетами. Женщина терпеливо ждала, потом махнула рукой и сказала: «Давай четыре за пятьсот». Миша пересчитал ещё раз и выдал ей пятьсот рублей десятками и пятирублёвыми. Андрей стоял рядом с кошельком в руке и так его и не открыл.
Детский участок был слева, у самой ограды. Андрей шёл впереди и один раз свернул не туда, потом вернулся. Я подумала, что он здесь тоже почти не бывал.
Холмик был маленький. Деревянный крест, на нём табличка: «Екатерина Андреевна» и одна дата. Не две через дефис, а одна. Этого я не ожидала, хотя куда уж было яснее.
Миша положил хризантемы, отошёл на шаг, подумал, вернулся и положил их ровнее.
— А кролик там? — спросил он.
— Там, — сказал Андрей.
— Хорошо.
Мы стояли долго. Я замёрзла в чужом пуховике, но не уходила. Никаких особенных чувств у меня не было, только ноги мёрзли и тянуло шов. Я смотрела на табличку и думала, что буква «Е» прибита чуть криво. Потом Миша сказал, что хочет в туалет, и мы пошли обратно.
Дома Миша поставил банку на место, на комод. Там осталось три тысячи восемьсот. Трёхтысячную бабушкину купюру он достал, разгладил и отдал мне.
— Это на коляску. Бабушке вернуть. Остальное папа отдаст.
— Папа отдаст всё сам, — сказал Андрей из коридора. — Оставь себе.
Миша подумал и убрал купюру обратно в банку.
Вечером пришло сообщение от Иры: «Оля, я верну. Смогу по десять тысяч в месяц, с детских. Можно начать с декабря? Прости меня».
Я написала: «Не надо ничего возвращать». Посмотрела на это и стёрла. Написала: «Оставь, это подарок». Тоже стёрла, потому что это было враньё, никакого подарка я не делала. Потом написала то, что было правдой:
«Оставь себе. Только не пиши мне пока. И не зови в гости. Я не могу на неё смотреть, извини».
Ответ пришёл через минуту: «Поняла». Больше она не писала.
Андрей в это время мыл на кухне посуду, которую не нужно было мыть: две чашки и одну ложку. Я подошла и забрала у него губку.
— Сядь.
Он сел. Я вытерла руки и села напротив, туда, где вчера сидела.
— Расскажи мне про неё.
— Что рассказать?
— Всё. Сколько весила. Какие руки. Что на ней было. Ты же сорок минут с ней сидел. Я ничего не знаю. У меня только бумажка с печатью.
Он долго смотрел на клеёнку. Потом начал, неуверенно, как будто боялся ошибиться.
— Два девятьсот. Её взвесили, я слышал, акушерка сказала. Завернули в казённую пелёнку, со штампом в углу, синим. Я ещё подумал, что надо было нашу взять, ту, с зайцами, она же в сумке лежала. Волосы тёмные, мокрые. Ногти длинные, прямо длинные, я удивился, думал, у новорождённых таких не бывает. Один палец у неё был согнут, вот этот. — Он показал мизинец. — Я пытался разогнуть, а он обратно сгибался.
— Левый или правый?
Он задумался.
— Левый.
Он рассказывал ещё долго, путался, возвращался. Вспомнил, что в комнате капал кран и он так и не встал его закрыть. Что у Кати была маленькая родинка за ухом. Что акушерка, которая её унесла, была в зелёных резиновых тапках. Я не перебивала. Когда он замолчал, я поняла, что про палец уже почти не помню, хотя он рассказал про него первым.
— Ещё раз, — попросила я. — Про пальцы.
