Ты роешься в мусорном ведре и отчитываешь мою жену за то, что она выбрасывает слишком толстые очистки картошки!
Это паранойя! Мы взрослые люди! Мы съезжаем немедленно, я больше не могу видеть слезы своей жены!
— Ну и вонь… На кухне пахло пережаренным луком и нарастающей тревогой. Елена стояла у плиты, механически помешивая шкварчащую массу на сковороде, но её мысли были сосредоточены не на ужине, а на том, как спина ощущает чужой, сверлящий взгляд. Валентина Петровна сидела за обеденным столом. Она не читала, не пила чай, не смотрела телевизор. Она наблюдала. Это была её любимая форма досуга — сидеть неподвижно, сложив руки на груди, и контролировать каждое движение невестки, словно та была стажером на атомной станции, готовым в любую секунду нажать красную кнопку.
— Газ убавь, — сухо произнесла свекровь, даже не моргнув. — Счётчик крутится так, будто мы мартеновскую печь топим. У нас не ресторан, Лена, чтобы на полном огне жарить.
Елена молча, до скрипа в зубах, повернула ручку плиты. Пламя опало, но напряжение в маленькой кухне только возросло. Она потянулась к мусорному ведру под раковиной, чтобы выбросить картофельные очистки, накопившиеся на разделочной доске. Это было фатальной ошибкой.
Как только дверца шкафчика скрипнула, Валентина Петровна оживилась. Она встала со стула с грацией хищной птицы, завидевшей полевую мышь, и в два шага оказалась рядом. — Погоди-ка, — её рука, сухая и цепкая, перехватила запястье Елены. — Не спеши. Дай сюда ведро.
— Валентина Петровна, я просто выбрасываю мусор, — голос Елены звучал глухо, она старалась не смотреть в глаза свекрови, чтобы не сорваться. — Виталик с работы скоро придёт, я не успеваю.
— Мусор, говоришь? — Валентина Петровна вырвала ведро из рук невестки и с грохотом поставила его на середину обеденного стола. Прямо на клеёнку в цветочек. — А я вот вижу не мусор. Я вижу преступную халатность.
Свекровь достала из кармана домашнего халата очки, водрузила их на нос и, не брезгуя, запустила руку в ведро. Она выуживала длинные, мокрые, грязные ленты картофельной кожуры и начинала раскладывать их на столе в ряд, словно следователь, составляющий опись улик на месте преступления.
— Ты посмотри на это, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Нет, ты посмотри! Толщина среза — три, а то и четыре миллиметра! Это же чистое вредительство! В картофеле все витамины под кожурой, а ты срезаешь самую мякоть. Ты выбрасываешь двадцать процентов продукта в помойку! — Это просто картошка, — Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Она стоит копейки. Я спешила.
— Копейка рубль бережет! — рявкнула Валентина Петровна, тыча грязным пальцем в разложенные на столе ошметки. — Сегодня картошка, завтра хлеб, а послезавтра вы квартиру профукаете с таким отношением! Ты думаешь, мой сын деньги на станке печатает? Ты хоть знаешь, как тяжело они достаются? Или ты привыкла жить на широкую ногу за чужой счет?
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Виталий вошел в квартиру, мечтая только о тишине, горячем душе и ужине. Он устало стянул ботинки, повесил куртку и прошел на кухню, на ходу расслабляя узел галстука.
Картина, открывшаяся ему, была достойна сюрреалистического полотна. Его мать стояла над мусорным ведром, водруженным прямо на обеденный стол, и сортировала гниющие очистки. Рядом, прижавшись спиной к холодильнику, стояла Елена. Её лицо было белым, как мел, а в глазах плескалась смесь ярости и унижения. На сковороде уже не шкварчал, а отчетливо горел забытый лук, наполняя кухню едким дымом.
— Что здесь происходит? — спросил Виталий, замирая в дверном проеме. — Мама, зачем помойка на столе? Мы что, бомжи? — Это не помойка, Виталик, это вещественные доказательства, — невозмутимо ответила Валентина Петровна. Она подцепила ногтем особенно толстый кусок кожуры и подняла его на уровень глаз сына, как драгоценный камень. — Полюбуйся. Твоя жена пускает наш бюджет в трубу. Я провожу аудит. Я ей сто раз говорила: купи овощечистку-экономку. Нет, она ножом кромсает, как мясник. Переводит продукты.
— Мама, убери это немедленно, — Виталий поморщился, чувствуя приступ тошноты. — Лене нужно готовить, мне нужно есть. Ты устроила цирк из-за картофельных шкурок.
— Это не цирк! — взвизгнула Валентина Петровна, ударив ладонью по столу так, что очистки подпрыгнули. — Это дисциплина! Если я не буду следить, вы тут грязью зарастете и с голоду помрете! Я жизнь прожила, я знаю цену вещам! А эта… — она кивнула в сторону Елены, — …эта принцесса даже нож в руках держать не умеет. Ей плевать на твой труд!
Елена молча шагнула к плите и резким движением выключила конфорку. Черные угольки лука плавали в масле, окончательно испорченные, как и этот вечер.
— Я не буду готовить в таких условиях, — её голос был ровным, ледяным, лишенным эмоций. Это было страшнее истерики. — И есть на этом столе, заваленном мусором, я тоже не буду. — Ну конечно! — всплеснула руками свекровь, торжествующе глядя на сына. — Видал? Характер показывает! Продукты перевела, ужин сожгла — теперь можно и в позу встать. А кто этот лук покупал? Я, между прочим, на рынке выбирала, каждый с любовью осматривала. А она сожгла. Вот тебе и благодарность. — Хватит! — рявкнул Виталий. — Мама, выбрось это в мусорку. Лена, идем в комнату. Закажем пиццу.
— Пиццу? — Валентина Петровна задохнулась от возмущения. — Травить желудок? За бешеные деньги? Когда полный холодильник еды? Вы с ума сошли! Я сейчас сама всё доделаю, раз у твоей жены руки не из того места растут. Но учти, Виталик, я всё записываю.
Каждую копейку, которую она спускает в унитаз.
Пиццу они так и не заказали. Виталий постоял в коридоре с телефоном в руке, посмотрел на цену «Четырёх сыров», потом на закрытую дверь их комнаты и убрал телефон в карман. Мать на кухне гремела сковородой, скоблила пригоревший лук и что-то бормотала себе под нос. Через двадцать минут она крикнула в коридор, что ужин на столе, и ушла к себе смотреть сериал про следователя. Звук она выкрутила так, что было слышно в ванной.
Картошка вышла жареная, с новым луком, мать почистила его сама. Елена съела три ложки и отодвинула тарелку. Клеёнку мать вытерла, но Виталию всё равно казалось, что стол пахнет ведром.
— Лен, — начал он, когда они закрылись в комнате. — Ну потерпи. Я с ней поговорю.
— Ты с ней разговаривал в марте. И в июне. И когда она мои кремы на весах взвешивала, ты тоже разговаривал.
Она сидела на краю дивана и открыла приложение банка. Виталий знал, что там: накопительный счёт, один миллион девятьсот двенадцать тысяч. На первоначальный взнос за однушку в новостройке у Северного парка нужно было два четыреста, и то если банк одобрит ставку, которую им обещали. Жили у матери ради этого: четырнадцать месяцев назад она сама сказала «переезжайте, чего вы чужому дяде деньги носите, копите». Тогда это звучало как подарок.
— Полгода, — сказал Виталий. — К весне наберём. Даже раньше, если премия будет.
— Полгода, — повторила Елена так, будто пробовала слово на вкус и оно ей не понравилось. Потом закрыла приложение, легла и отвернулась к стене.
Ночью она сама повернулась к нему. Виталий проснулся от того, что её ладонь легла ему на живот, холодная, и Елена прижалась лбом к его плечу. В этой квартире они давно стали осторожными, как подростки: шёпотом, без света, с оглядкой на тонкую стену, за которой спала мать. Но в ту ночь Елена будто назло всему дню стянула с себя футболку и отбросила её на пол, и Виталий поймал себя на том, что впервые за много недель не прислушивается к коридору. Она целовала его зло и торопливо, он держал её за бёдра, она выдохнула ему в ухо что-то смешное про картошку, и они оба затряслись от беззвучного смеха, не останавливаясь.
Дверь открылась без стука. Щёлкнул выключатель, и под потолком загорелась люстра на три рожка.
— Вы опять в ванной свет оставили, — сказала Валентина Петровна. Она стояла на пороге в ночной рубашке, с очками на цепочке, и смотрела на них прямо, не отводя глаз. — Я встала воды попить, а там горит. Два часа ночи. Кто за это платить будет?
Елена сдёрнула одеяло на себя, до самого подбородка, и замерла. Виталий сидел голый, с подушкой на коленях, и не мог вспомнить ни одного слова.
— Выключите, — сказала мать уже спокойнее, будто всё решила, и ушла. Люстру она за собой погасила. Дверь осталась приоткрытой.
Елена встала, закрыла дверь, подняла с пола футболку, надела её наизнанку и легла обратно. Виталий попробовал её обнять. Она убрала его руку, не резко, просто переложила её на матрас между ними, как вещь. До утра он не спал. Слушал, как она дышит и как иногда, очень тихо, шмыгает носом.
Утром Елена заперлась в ванной и включила воду. Вода текла десять минут, пятнадцать. Валентина Петровна подошла к двери и постучала костяшкой пальца.
— Лена, ты там не одна живёшь. Счётчик на холодной…
Виталий вышел из комнаты. Он и сам потом не мог вспомнить, что именно кричал, помнил только, что голос сорвался на середине и ему было стыдно этого высокого, почти мальчишеского звука.
— Мама, ты заходишь в нашу спальню без стука в два часа ночи! Проверить свет! Ты в мусорке роешься! Это паранойя, ты понимаешь? Мы взрослые люди! Мы съезжаем. Сегодня же начинаем искать. Я больше не могу, она из-за тебя плачет каждую неделю!
Вода в ванной выключилась. Валентина Петровна постояла, поправила очки на цепочке, развернулась и ушла к себе. Виталий ждал, что она хлопнет дверью, но она оставила её открытой, и он слышал, как скрипнул ящик комода. Через минуту мать вернулась с общей тетрадью в клетку, в зелёной клеёнчатой обложке, какие продаются в любом киоске у метро.
— Съезжайте, — сказала она. — Держать не буду. Только раз взрослые, давайте по-взрослому. Рассчитаемся.
Она раскрыла тетрадь на кухонном столе. Страницы были расчерчены по линейке: дата, статья, сумма. Коммуналка по месяцам, разбитая на троих. Продукты. «Порошок стир. 2 пачки». «Лампочка в ванную (перегорела из-за вас, свет не выключают) — 89». «Лук 1,5 кг — сожжён». В самом конце, под двойной чертой, стояло: «Итого за 14 мес. — 212 640».
Виталий смотрел на цифру и почему-то думал не о деньгах, а о том, что цифры мать всегда писала красиво, с хвостиками у семёрок, как её учили в бухгалтерском техникуме.
— Мам, ты же сама сказала: живите бесплатно, копите.
— Я сказала: копите. Я не сказала, что буду вас содержать с пенсии, а вы будете на мои деньги своё копить и меня же паранойкой называть.
Дверь ванной открылась. Елена вышла с мокрыми волосами, в том же халате, прошла на кухню и увидела тетрадь. Виталий приготовился, что сейчас начнётся, и даже шагнул так, чтобы стоять между ними. Но Елена молча взяла с подоконника карандаш, выдвинула табуретку, села и придвинула тетрадь к себе.
— Это что ещё? — Валентина Петровна потянулась за тетрадью.
— Вы же аудит любите, — сказала Елена, не поднимая головы. — Я тоже умею.
Она работала в логистической компании, считала маршруты и сверяла накладные, и Виталий много раз видел у неё это лицо, когда она сидела вечером с ноутбуком и искала расхождение в триста рублей. Сейчас лицо было точно такое же. Она листала страницы, открыла на телефоне приложение магазина, потом банк, потом снова тетрадь.
— Коммуналка посчитана правильно, — сказала она наконец. — На троих, по счётчикам. Тут без претензий. Пятьдесят одна тысяча двести за четырнадцать месяцев.
Валентина Петровна, кажется, растерялась от того, что с ней согласились, и ничего не ответила.
— Продукты. Вот здесь, двенадцатое апреля, «продукты на неделю» четыре тысячи восемьсот. Двенадцатого апреля я заказывала доставку на пять тысяч триста, вот чек. Вы в тот день тоже ходили на рынок? Хорошо. Значит, пополам. — Карандаш черкнул. — Октябрь, «мясо на праздник». Это был день рождения Виталика, и мясо покупал Виталик, я помню, потому что он его потом в машине забыл.
— Забыл, — подтвердил Виталий глухо.
Так она прошла все четырнадцать месяцев. Мать сначала стояла над ней, потом села напротив. Она несколько раз пыталась возразить, один раз попробовала перехватить тетрадь, но Елена просто подняла на неё глаза и ждала, и Валентина Петровна убрала руку. Лампочку Елена оставила. Порошок оставила половину. Сожжённый лук зачеркнула целиком.
— Лук вы мне не впишете, — сказала она. — Лук я сожгла, потому что вы мне ведро на стол поставили.
Внизу, под двойной чертой матери, она своим мелким почерком вывела новую сумму: 118 400.
— Это честно, — сказала она и подвинула тетрадь обратно. — Можете пересчитать.
Валентина Петровна пересчитывать не стала. Она сидела, держа тетрадь двумя руками за края, и лицо у неё было такое, будто её обыграли в её же игру, на её же поле, её же картами. Виталий достал телефон. Перевод по номеру, получатель «Валентина Петровна К.», сумма. Пальцы не слушались, он дважды набрал лишний ноль и стёр.
У матери в кармане халата звякнуло.
— Ну вот, — сказала она, не вынимая телефона. — Хоть что-то по-человечески.
И ушла к себе, унося тетрадь.
Квартиру нашли за девять дней. Виталий хотел поближе к матери, Елена ничего не сказала, но первые три варианта в их районе оказались либо с ремонтом из девяностых, либо по сорок пять тысяч, и в итоге они сняли двушку… нет, однокомнатную, с маленькой кухней, на другом конце города, в девятиэтажке у кольцевой. Хозяйка, Римма Аркадьевна, бывшая учительница химии, показывала квартиру в перчатках и сразу предупредила: без животных, без курения, и если потечёт бачок, звонить ей, а не сантехнику, потому что сантехники все жулики. Тридцать шесть тысяч в месяц плюс залог плюс половина комиссии агенту. Когда они подписали договор, на накопительном счёте осталось миллион шестьсот девяносто.
— Минус двести двадцать две, — сказал Виталий в машине. — И каждый месяц минус тридцать шесть.
— Я умею вычитать, — ответила Елена. Потом положила руку ему на колено. — Виталь. Я знаю.
Коробки перевозили в две ходки на его «Шкоде». Мать в день переезда ушла к соседке с третьего этажа и вернулась, только когда они уже спускали последнюю сумку. Встретились у лифта. Валентина Петровна посмотрела на Елену, на сумку, на сына и сказала:
— Ключи на тумбочке оставь.
Ключи Виталий положил на тумбочку. Свои, которые носил с шестнадцати лет, с брелоком в виде маленького ржавого якоря. Уже в машине он заметил, что крутит на пальце пустое кольцо.
Первую неделю в новой квартире Елена была как после долгой болезни, когда вдруг выясняется, что можно встать и дойти до окна. Она ходила по дому босиком, пела в душе, не закрывая дверь, и один раз, в первую же ночь, специально оставила в коридоре свет. Виталий лежал, смотрел на полоску под дверью и смеялся, а она лежала рядом, голая, закинув на него ногу, и тоже смеялась, и оба никак не могли остановиться. Картошку она теперь чистила ножом, толсто, с удовольствием, и один раз, не выдержав, сфотографировала очистки на разделочной доске и отправила подруге с подписью «вещдоки».
Мать не звонила. Виталий позвонил сам, через четыре дня. Разговор занял две минуты: всё нормально, давление в норме, соседка Люда принесла кабачки, у тебя как, ну и хорошо. Через неделю он позвонил снова, и было то же самое, только вместо кабачков яблоки. Она ни разу не спросила ни про квартиру, ни про Елену. И ни разу не упомянула деньги.
Сам Виталий про деньги думал постоянно. Он сделал в телефоне таблицу, куда заносил остаток на счёте, и по вечерам открывал её, как раньше мать открывала свою тетрадь. К новому году они должны были выйти на два миллиона, не выходили. Премию в декабре дали меньше, чем обещали. Банк прислал письмо, что ставки по льготной программе пересматриваются. Он прочитал его в метро и потом весь день ходил с этим письмом в голове.
В пятницу Елена заказала суши. Ничего особенного, сет на двоих, она устала, у неё на работе сорвалась отгрузка в Казань, и она два часа висела на телефоне с перевозчиком.
— Две тысячи восемьсот, — сказал Виталий, увидев чек в приложении. — За рис с рыбой. За бешеные деньги. У нас же гречка есть, я бы сделал.
Он сказал это и сам услышал. Елена поставила коробку на стол и посмотрела на него.
— Повтори.
— Что?
— Последнее. Про бешеные деньги.
Виталий открыл рот и закрыл. Он хотел сказать, что это другое, что они копят, что каждая тысяча — это неделя до квартиры, и понял, что именно эти слова, почти дословно, он слышал на кухне у матери сотню раз.
— Ешь, — сказал он наконец. — Извини. Ешь, Лен.
Она ела молча. Потом, когда он мыл посуду, подошла сзади и уткнулась лбом ему в спину между лопатками.
— Я не хочу, чтобы мы из-за этого счёта стали… — она не договорила.
— Не станем, — сказал он, и они оба понимали, что это обещание он дать не может.
В конце января Виталию надо было забрать у матери зимнюю резину. Она лежала на балконе с тех пор, как он поменял колёса осенью, и мать дважды за разговор между делом сказала, что балкон не склад. Он позвонил, предупредил. Ключей у него больше не было, и он долго стоял у двери, пока за ней шаркали тапки и щёлкали два замка.
В квартире было темно. Не совсем, горела одна лампа, над плитой, и в её желтоватом свете кухня казалась меньше, чем он помнил. Мать сидела за столом над эмалированной миской и чистила картошку. Три картофелины, на одного человека. Нож ходил у неё в пальцах быстро и мелко, кожура сходила тонкой, почти прозрачной спиралью, не разрываясь. Виталий в детстве любил смотреть, как у неё получается длинная лента, и просил, чтобы она не рвалась. Однажды лента вышла через всю кухню.
— Резина на балконе, — сказала мать. — Разувайся, не топчи.
Он разулся. Вынес колёса по одному в прихожую, на расстеленную газету, которую она уже приготовила. Потом вернулся на кухню, потому что уйти сразу было как-то неправильно.
На холодильнике висела квитанция за январь. Он машинально посмотрел на сумму: три тысячи сто за свет и воду, в два с лишним раза меньше, чем они платили втроём. Рядом на магните бумажка с номером телефона и надписью «Люда». Больше на холодильнике ничего не было. Раньше там висели их с Еленой магнитики из Калининграда и Сочи, мать их тогда ворчливо называла пылесборниками. Теперь не висели.
— Ты магниты убрала.
— В коробку сложила. Заберёшь, раз приехал.
Она дочистила последнюю картофелину, положила в кастрюлю с водой. Очистки собрала в горсть и бросила в ведро, которое стояло на своём месте, под раковиной.
— Как вы там? — спросила она, не поворачиваясь.
Это был первый раз за два месяца.
— Нормально. Квартира маленькая, но тёплая. Хозяйка строгая.
— Сколько платите?
— Тридцать шесть.
Мать поставила кастрюлю на огонь и не сразу отошла от плиты.
— Тридцать шесть, — повторила она. — Это за год четыреста тридцать две. Вы так никогда не накопите.
— Накопим. Позже, но накопим.
Она села напротив. Посмотрела на свои руки, мокрые, в крахмале, вытерла их о фартук.
— Возвращайтесь, — сказала она. — Тетрадку я выброшу. Деньги верну, сто восемнадцать, мне они без надобности, я их не тратила. Живите, копите. Я в комнату заходить не буду. Честное слово, Виталик. Замок врежьте, если хотите, я сама за замок заплачу.
Виталий смотрел на неё и понимал, что она говорит правду. Не про замок даже, а про то, что ей без надобности. Что эти деньги лежат где-то, может, на карте, может, на вкладе, нетронутые. И что за этим стоит не жадность, а что-то другое, чего он не мог сейчас назвать и не был уверен, что хочет. Он быстро прикинул в голове: сто восемнадцать обратно, минус тридцать шесть в месяц не уходит, к лету они на двух с половиной, к осени подписывают договор. Цифры сошлись сразу, красиво, как у матери в тетради.
— Я с Леной поговорю, — сказал он.
— Поговори.
Она проводила его до двери. Он унёс коробку с магнитами и колёса в два захода, потом вернулся за вторым колесом. Мать стояла в прихожей в темноте.
— Свет в подъезде за собой выключи, у нас кнопка теперь, — сказала она. — Люда поставила, для экономии.
Елене он рассказал в тот же вечер. Не стал тянуть, не стал подходить издалека, выложил всё на кухне, пока она резала хлеб: про деньги, про тетрадь, про замок. Про цифры, которые сходятся к осени. Про одну лампу над плитой он говорить не собирался, но всё равно сказал.
Елена дослушала. Отложила нож. Взяла батон, завернула обратно в пакет, закрутила пакет узлом, хотя они всегда просто подворачивали край.
— Ты хочешь вернуться, — сказала она.
— Я хочу квартиру. Нашу. Не у Риммы Аркадьевны, не у мамы. Свою. А так мы её будем ещё два года ждать, если ставки поднимут, то три.
— Я знаю.
— Она обещает не заходить.
— Я верю, что она обещает. — Елена поставила хлеб в хлебницу, закрыла крышку. — Виталь, она не злая. Я это поняла, когда тетрадь считала. Она там каждую лампочку вписала, и ни разу — ни разу — не вписала, что она нам свою комнату большую отдала, а сама в маленькую перешла. Это бы было тысяч двести, если по-честному. Она это не считает. Она не умеет это считать.
Виталий молчал.
— Но я туда не поеду, — сказала Елена. — Я не могу там снимать футболку. Понимаешь? Не в смысле замка. Я просто не могу.
Он хотел что-то ответить про полгода, про взнос, про то, что можно ведь попробовать и если что — уехать снова. Хотел сказать, что сам не понимает, почему ему так жалко мать, которая ему в двадцать лет читала его переписку и в двадцать пять звонила его начальнику спросить, почему сына задержали на работе. Не сказал ничего. Открыл таблицу в телефоне, посмотрел на неё, закрыл.
— Ладно, — сказал он. — Остаёмся.
— Ты злишься?
— Не знаю. Наверное. Не на тебя.
Ночью он долго лежал, смотрел на полоску света под дверью. Елена свет в коридоре так и оставляла, уже по привычке. Он думал, что надо встать и выключить, и не вставал.
Матери он позвонил через два дня, не стал откладывать до четверга. Сказал коротко: не вернёмся. Спасибо, мам. Правда спасибо. Деньги оставь себе.
Она помолчала. Он слышал, как у неё в квартире работает телевизор, опять тот сериал про следователя.
— Как знаете, — сказала она. — Взрослые.
— Я буду приезжать. По четвергам, после работы. Если что-то нужно, говори. Кран, лампочка, что угодно.
— Лампочку я сама вкручу.
— Мам.
— Приезжай, — сказала она. — Только не к семи, я в семь сериал смотрю.
Он приехал в следующий четверг к восьми. Привёз ей новый смеситель, потому что старый подтекал ещё при них и она подставляла под него баночку из-под майонеза, чтобы собирать воду для цветов. Менял его сорок минут, мать стояла в дверях ванной и давала советы, большая часть которых была неправильной. Потом она накормила его щами, и он съел две тарелки, хотя дома ждал ужин. На прощание она вынесла в прихожую пакет из «Хозтоваров», запечатанный.
— Это Лене, — сказала она. — Не мне, ей. Пусть сама решает, будет или не будет.
В пакете лежала овощечистка. Хорошая, дорогая, немецкая, с плавающим лезвием, такая стоила рублей восемьсот. Виталий повертел её в руках, хотел что-то сказать и не нашёл что.
— Скажи, что Люда посоветовала, — добавила мать. — Не от меня.
Дома он положил пакет на стол и ничего не объяснил. Елена достала овощечистку, повертела так же, как он в прихожей, прочитала на упаковке инструкцию на немецком, которого не знала. Потом взяла из сетки картофелину и провела лезвием. Кожура сошла тонкой полоской, почти прозрачной.
— Удобно, вообще-то, — сказала она. И добавила, не глядя на него: — Только ей не говори.
