Мои розы — моя гордость и радость. Я провожу бесчисленные часы, ухаживая за ними. Всего два дня назад я вышла на крыльцо и заметила сверток выцветших голубых одеял, лежащий в земле у колючек.
Мое сердце замерло, когда сверток зашевелился. Я бросилась туда. Внутри одеял был милый мальчик с розовыми щечками, не старше шести месяцев. Он дрожал, глядя на меня широко раскрытыми испуганными глазами. К одеялу была приколота записка, наспех написанная на разорванной тетрадной бумаге: «Пожалуйста, дайте ему хорошую жизнь. Я не могу.»
Я сразу внесла его в дом, материнский инстинкт захватил меня. Мой муж Марк, с которым мы вместе двадцать лет, спустился по лестнице. Когда он увидел ребенка у меня на руках, лицо его побледнело.
Он начал нервно ходить и настаивать, чтобы мы немедленно связались с органами власти и отдали мальчика в службу опеки. Он даже смотреть на ребенка не хотел. Я настаивала, что сначала нужно убедиться, что с ним все в порядке, накормить и согреть его.
Марк был совершенно неадекватен, почти вне себя от злости, совсем не похож на спокойного человека, за которого я вышла замуж.
Весь день я держала на руках этого драгоценного ангела, чувствуя невыразимую связь. К утру я поняла, что могу помочь полиции найти того, кто его оставил.
Только в прошлом месяце мы установили камеру наблюдения с видом на передний двор. Когда Марк был на работе, я села за ноутбук, открыла приложение и перемотала запись на середину ночи. Я смотрела, как таймкод приближается к трем утра. Тень мелькнула по газону.
Я задержала дыхание, приблизившись к экрану. Фигура ступила в свет уличного фонаря, неся синий сверток.
Я узнала походку, и меня охватил холод..
Так ходил только один человек на свете. Левая нога чуть внутрь, плечи вперёд, как будто она всё время идёт против ветра. Когда ей было семь, мы водили её к ортопеду, покупали стельки по цене моих зимних сапог, и я годами повторяла: «Соня, спину!» Потом махнула рукой. Сейчас Соне было двадцать. Она училась в другом городе, в четырёх часах езды по трассе, и последний раз звонила двенадцать дней назад. Сказала, что всё нормально, что учёбы много и разговаривать некогда.
На записи фигура в капюшоне наклонилась над розами и долго так стояла. Потом поправила край одеяла, выпрямилась и ушла из кадра в сторону улицы. Я решила, что на этом всё, и уже потянулась остановить запись, но в углу экрана, на той стороне дороги, заметила тёмную машину без фар. В салоне время от времени загорался и гас маленький огонёк, как от телефона.
Я стала перематывать. Три сорок. Четыре пятнадцать. Пять тридцать. Машина стояла. В шесть пятьдесят две открылась наша входная дверь, и на крыльцо вышла я в халате и старой куртке Марка. Я каждое утро так выхожу к розам, ещё до завтрака. Я увидела, как бросаюсь к кусту и поднимаю сверток. И только тогда у машины через дорогу зажглись фары. Она медленно тронулась и проехала под фонарём.
Серебристая «Шкода» с вмятиной на заднем крыле. Мы отдали её Соне, когда она поступила. Марк сам менял на ней резину прошлой осенью.
Я сидела перед ноутбуком, пока экран не погас. Малыш спал наверху в бельевой корзине, которую я выстелила полотенцами: кроватки у нас не было уже лет восемнадцать. Я поднялась к нему, постояла, спустилась обратно. Набрала Соню. Длинные гудки, потом сброс. Я начала писать: «Соня, это ты?» Стёрла. «Я видела запись». Стёрла. В итоге отправила «Позвони мне, пожалуйста. Срочно». Через минуту сообщение было прочитано. Ответа не пришло.
Тогда я вспомнила лицо Марка на лестнице. Вчера я приняла его за злость, но он не был удивлён. Он испугался, как пугается человек, которого застали.
Я позвонила ему на работу.
— Приезжай домой.
— Ира, у меня в одиннадцать совещание, я же говорил…
— Приезжай.
Он приехал через пятьдесят минут. Разулся в прихожей, но куртку не снял. Прошёл на кухню, увидел открытый ноутбук и ни о чём не спросил. Сел на край стула, как в поликлинике.
Я долго думала, что скажу ему, а спросила совсем другое:
— Как его зовут?
Марк посмотрел на потолок, туда, где наверху стояла корзина. Потом на свои руки.
— Лёва, — сказал он. — Лев.
Двадцать лет брака. Я знала, как он храпит, когда простужен, знала, что он не ест варёный лук, что его мать звала его Маркушей до самой смерти. А теперь он сидел у меня на кухне и знал имя ребёнка, которого я вчера весь день носила на руках, а он даже взглядом избегал.
Говорил он плохо, путано, начинал с середины и возвращался. Соня позвонила ему в ноябре прошлого года, на четвёртом месяце. Отец ребёнка какой-то Дима с параллельного потока.
— Где он?
— Нигде. Его нет, Ира, не спрашивай. Его просто нет.
Соня попросила ничего мне не говорить.
— Почему? — спросила я. — Почему тебе, а не мне?
Марк помолчал.
— Она сказала: «Мама меня сожрёт».
— Я?
— Она так сказала. Я не стал спорить.
В марте у него была «командировка в Самару», на пять дней. Я тогда собрала ему пакет с бутербродами и положила таблетки от давления. Он был в роддоме. Весной ему «урезали премию», и мы перенесли замену окон на следующий год. Все эти деньги, тридцать тысяч в месяц и ещё сверху за Сонину квартиру, уходили туда.
— А вчера? — спросила я. — Ты спустился, увидел его и уже знал?
Он достал телефон, открыл переписку и положил передо мной. Три часа двенадцать минут ночи, сообщение от Сони: «Прости. Он у мамы». Прочитано в шесть сорок, когда у Марка звонит будильник. Через двенадцать минут я вышла на крыльцо.
— Ты знал, что она стоит через дорогу?
— Нет. Клянусь, нет. Я думал, она… Я не знал, где она.
— И ты хотел звонить в опеку. Ты знал, что это твой внук, и хотел отдать его в опеку.
— Не отдать. — Он потёр лицо. — Ира, я узнавал ещё летом. Есть нормальный порядок, есть семьи, которые по пять лет ждут. Я ей в августе сказал: всё, так больше нельзя. Или ты говоришь матери, или оформляешь как положено. Сказал, что с октября переводить не смогу. Мы же не тянем, ты сама видишь.
— Ты поставил ей условие.
— Я хотел, чтобы у неё была жизнь. Ей двадцать лет. Если ты его возьмёшь, она будет приезжать к тебе на выходные и смотреть, как её сын зовёт мамой тебя. Ты об этом подумала? Ты вообще о чём-нибудь, кроме него, со вчерашнего дня думала?
Наверху заплакал Лёва. Я поднялась, взяла его, перепеленала в чистое полотенце, потому что памперсы, купленные вчера в аптеке, оказались на размер меньше. Когда я спустилась, Марк сидел в той же позе.
— Звони ей, — сказала я.
Он позвонил. Соня ответила на второй гудок, мне она так не отвечала. Я забрала у него телефон.
— Сонечка…
Она сбросила.
Я постояла с телефоном в руке. Потом отдала его Марку и пошла в прихожую за курткой.
— Поехали.
— Куда?
— К ней.
— Ира, она не хочет…
— Мне всё равно, чего она хочет. Она просидела в машине до семи утра, а ночью был ноль. Поехали.
Автокресла у нас не было. Марк заехал в детский магазин на выезде из города, и я смотрела, как он двадцать минут пристёгивает кресло на заднем сиденье по картинкам из инструкции, тихо ругаясь и сверяясь с телефоном. Раньше это умиляло бы меня до слёз. Теперь я просто ждала, когда он закончит.
Ехали почти молча. На заправке под Владимиром я попросила у девушки на кассе кипятка, чтобы подогреть бутылочку. Она налила в картонный стаканчик, заглянула в свёрток и улыбнулась:
— Внук?
— Внук, — сказала я.
Вслух это было впервые. Марк в это время стоял у кофейного автомата спиной к нам и не обернулся.
Соня снимала однушку в пятиэтажке на окраине. «Шкода» стояла у подъезда, криво, одним колесом на бордюре. Марк заглушил мотор и не стал отстёгивать ремень.
— Я здесь подожду. Меня она не пустит.
Я поднялась на четвёртый этаж с Лёвой на руках и долго звонила. Потом постучала. Дверь открылась, когда я уже решила, что её нет дома.
На ней был старый серый свитер Марка, волосы собраны в узел, которого, похоже, неделю не касалась расчёска. Она сильно похудела, скулы выступили, как у подростка. На Лёву она посмотрела и сразу отступила вглубь прихожей, будто я держала что-то горячее.
— Зачем ты его привезла?
— А куда мне было его девать?
— Я же написала.
Я прошла без приглашения. В комнате в углу стоял складной манеж, на подоконнике выстроились банки со смесью, на плите была кастрюлька со стерилизатором. Пахло молочной смесью и давно не проветренной квартирой. Всё было аккуратно, по-своему даже очень аккуратно, и от этого делалось только страшнее.
— Ты написала «дайте ему хорошую жизнь». Кому? Это мне было?
— Тебе. — Она села на диван и обхватила колени. — Ты в семь выходишь к своим розам. Каждый день, сколько я себя помню. Я знала.
— Ты сидела в машине до семи.
— А что, уехать надо было? Я окно открыла. Если бы он заплакал, я бы услышала. Он не плакал. Я два раза выходила посмотреть.
На записи был только один раз. Значит, второй раз она подходила туда, куда камера не доставала. Я не стала об этом говорить.
— Почему ты не позвонила в дверь? Соня, почему не в дверь?
— Потому что тогда пришлось бы разговаривать.
— Со мной?
Она посмотрела на меня так, словно я опять ничего не понимаю.
— Помнишь Катю?
Катя — дочь моей двоюродной сестры Ларисы. Шесть лет назад она родила в девятнадцать, от парня, который потом уехал на вахту и не вернулся.
— Помню, конечно.
— Тётя Лариса плакала у нас на кухне. А ты, когда она ушла, сказала: «Дура, жизнь себе сломала и матери заодно». Мне было четырнадцать. Я сидела в комнате с открытой дверью.
— Я не помню, — сказала я.
И я правда не помнила. Я помнила, как злилась на Катю: Лариса тогда взяла кредит, влезла в долги, ей было тяжело. Злилась я, может быть, даже справедливо. Но этих слов я не помнила.
— А я помню, — сказала Соня.
— Это было про Катю. Это совсем другое.
— Ты бы и сейчас так подумала. Просто вслух не сказала бы.
Лёва завозился у меня на руках. Соня посмотрела на него и отвела глаза, потом опять посмотрела. Я протянула его ей. Она не взяла.
— Мам, я не могу. Правда. Я не сплю с июня. Я сижу в ванной с включённой водой, чтобы не слышать, как он плачет. — Она говорила ровно, будто читала чужой текст. — Я ему ничего не сделала. Ни разу. Но в какой-то момент я испугалась, что сделаю. Не потому что хочу. Просто…
Она замолчала.
— Ты была у врача?
— В августе. Мне дали таблетки. Я от них сплю, как мёртвая, а он плачет, а я не слышу. Я перестала.
— Это послеродовая депрессия, Соня. Это лечат.
— Я знаю, как это называется. Я умею гуглить.
Я села рядом с ней на диван. Лёва затих. Мы довольно долго сидели втроём, и никто ничего не говорил.
— Возьми его, — сказала она наконец. — Не насовсем. Я не знаю насколько. Пока я… Я пойду к врачу. Если его не будет рядом, я пойду.
— Поехали домой. Обе. Все вместе.
— Нет.
— Почему?
— Потому что там папа. — Она сказала это без злости, скорее устало. — И потому что там ты будешь с ним лучше, чем я. У тебя всё получится с первого раза, как всегда. А я буду на это смотреть.
То же самое утром говорил Марк у меня на кухне, почти слово в слово. Я вдруг подумала, что они, наверное, весь этот год так разговаривали, вдвоём, без меня, и понимали друг друга с полуслова.
Я осталась ночевать. Соня легла в девять вечера и проспала до восьми утра, не просыпаясь. Как я поняла потом, впервые за несколько месяцев. Я просидела с Лёвой на кухне, кормила его в два и в пять, по её записям на листке, приклеенном к холодильнику: сколько миллилитров, во сколько, какая смесь. Почерк был мелкий и очень старательный.
Два раза я подходила к окну. Наша машина стояла во дворе, и примерно раз в час в ней заводился мотор: Марк грелся. В полночь я спустилась и отдала ему термос с чаем. Он сказал «спасибо» и больше ничего не спросил, и я тоже ничего не сказала.
Утром мы пошли к нотариусу. Соня принесла документы в прозрачной папке: свидетельство о рождении, полис, СНИЛС. В графе «отец» стоял прочерк. Нотариус, немолодая женщина в очках на цепочке, оформила доверенность на меня: поликлиника, представительство, все бытовые вопросы. Спросила Соню, понимает ли она, что подписывает. Соня кивнула.
Марк ждал на крыльце. Соня спустилась по ступенькам, прошла мимо него, потом остановилась.
— С октября можешь не переводить.
— Я переведу.
— Не надо, пап.
Она села в «Шкоду» и уехала. Он постоял, потом пошёл к нашей машине и начал проверять, хорошо ли закреплено кресло, хотя проверял его накануне.
Дома за неделю выяснилось, что доверенности мало. Педиатр в поликлинике нас приняла, но в регистратуре сказали, что «бабушка по доверенности — это пока, а вообще разбирайтесь с опекой». В опеке молодая женщина с аккуратным маникюром объяснила, что есть порядок: мама может сама написать заявление, чтобы на время, пока она не может заниматься ребёнком по уважительной причине, опекуном назначили меня. Мама при этом остаётся мамой, прав её никто не лишает.
Соня приехала на один день. Утренним автобусом, не на машине. Подписала заявление у нас в опеке, вышла, посмотрела на Лёву в коляске, поправила ему шапку. Спросила, не жарко ли ему. Домой не зашла и в пять вечера уехала обратно.
Специалист дала мне список: медкомиссия, справка о несудимости, справка о доходах, обследование жилья.
— И письменное согласие супруга, — сказала она. — Вы же вместе проживаете?
— Вместе, — сказала я.
Всю эту неделю Марк спал в кабинете на раскладном диване. Кроватку он купил сам, без меня, и собрал за один вечер, в этот раз без инструкции. Утром, перед работой, заходил в комнату, где спал Лёва, стоял немного и уходил. В руки его не брал. Один раз я видела, как он перевернул погремушку, которая лежала у Лёвы на лице.
Бланк я положила на кухонный стол вечером, когда он вернулся. Он читал его долго, хотя там было полстраницы.
— Я считаю, что это неправильно, — сказал он.
— Я знаю.
— Она его не заберёт, Ира. Никогда. Ты это понимаешь? Сейчас ей плохо, потом станет лучше, и она решит, что у него уже есть дом. А ты будешь его ждать и её ждать.
— Может, и не заберёт.
— И ты всё равно…
— И я всё равно.
Он взял ручку. Подписал аккуратно, полностью, с расшифровкой, как подписывал документы на работе. Потом отодвинул бланк от себя.
— Я сниму квартиру поближе к работе. Серёга из нашего отдела сдаёт однушку, у него мать к сестре переехала.
Я не стала спорить. Я пыталась найти в себе хоть что-то, что заставило бы меня сказать «не надо», и не находила. Каждый раз, когда я смотрела на него, я видела пакет с бутербродами, который собирала ему в «Самару», и таблетки от давления в боковом кармане.
— Надолго? — спросила я всё-таки.
— Не знаю.
Он встал, налил себе воды из-под крана, выпил стоя. Поставил стакан в раковину.
— Можно я буду приходить в субботу?
— К кому?
Он подумал.
— К нему.
— Приходи.
Собрался он за два вечера. Взял немного: рубашки, ноутбук, зимнюю куртку, свою кружку с отбитой ручкой. Инструменты оставил, сказал, что тут нужнее. Когда он выносил последнюю сумку, Лёва как раз проснулся, и я вышла в прихожую с ним на руках. Марк остановился у двери. Лёва смотрел на него серьёзно, как смотрят младенцы, которые ещё не решили, плакать или нет.
— Ты его левой рукой держи, — сказал Марк. — Он любит, когда справа видно окно. Соня всегда так держала.
И ушёл.
В тот вечер я впервые за три недели вышла к розам. Бутоны, которые я не успела укрыть, почернели от ночных заморозков. Я срезала их секатором и сложила в ведро. Остальное подождёт до весны.
С Соней мы переписывались. Вернее, в основном писала я: длинные сообщения каждый вечер, что Лёва съел, как спал, как на прививке даже не пискнул, что педиатр говорит про вес, а ещё спрашивала, была ли она у врача и как она спит. На пятый день она ответила: «Мам, пожалуйста, меньше». Больше ничего.
Сегодня Лёва уснул в половине девятого, раскинув руки над головой. Я сфотографировала его и открыла переписку. Напечатала: «Как ты? Была у врача? Может, приедешь на выходных, папы…» Остановилась. Стёрла всё, до последней буквы, и отправила одну фотографию.
Через сорок минут пришло одно слово: «Спасибо».
Я не стала отвечать и пошла мыть бутылочки.
