Марина перечитывала выписку третий раз. «Перелом шейки бедра, состояние после эндопротезирования, необходим постоянный уход, самостоятельное проживание исключено». Мать лежала на больничной койке, смотрела куда-то мимо — на плакат о профилактике гриппа.
— Светочке позвонила? — спросила она вместо «здравствуй». Марина сложила бумагу.
— Здравствуй, мам. Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. Так позвонила или нет?
— Позвоню.
— Ты всегда так говоришь. А потом выясняется, что ничего не сделала.
Марина села на стул для посетителей. Ноги гудели — она приехала сюда сразу после работы, через всю Москву, два часа в пробках. Света жила в сорока минутах от этой больницы на машине с водителем.
Вечером Марина набрала сестру. Гудки шли долго, потом Светлана сбросила. Перезвонила через двадцать минут.
— Что случилось? Я на массаже была.
— Маму завтра выписывают. Она не может жить одна. Совсем. Ей нужен уход минимум полгода.
Светлана помолчала.
— Ну, тебе же ближе. У тебя график свободный.
— У меня пятидневка и час дороги до работы.
— Ой, ну это же не то что у меня. Я не могу от клиентов отвлекаться. У Олега партнёры, мы постоянно принимаем людей. А ты, ну, ты же бухгалтер. Цифры подождут.
Марина стиснула телефон. Двадцать три года она работала в проектном институте. Сначала рядовым бухгалтером, теперь замом главного. Света всю жизнь называла это «перекладывать бумажки».
— У меня двушка. Сорок три метра.. И Егор, — добавила Марина. — Ему двадцать четыре, он работает из дома.
— Ну пусть снимет что-нибудь. Взрослый мужик. — В трубке звякнуло стекло. — Слушай, я не отказываюсь. Я буду помогать. Двадцать тысяч в месяц нормально? Если мало, скажи.
Марина промолчала. Она не знала, мало это или нормально. Сиделку она ни разу в жизни не нанимала, противопролежневый матрас не покупала.
— И не драматизируй, — сказала Света. — Мама же не лежачая. Походит с палочкой, и всё.
— С ходунками.
— Ну с ходунками. Всё, мне бежать, Олег ждёт. Маме привет.
Егор выслушал её молча. Потом ушёл к себе и начал сматывать провода: монитор, клавиатура, какая-то коробочка с лампочками, которую он называл роутером, хотя роутер стоял в прихожей.
— Я к Асе. Мы всё равно собирались.
— Вы собирались весной.
— Ну значит, сейчас весна.
Он чмокнул её в макушку, как делал лет в десять, когда хотел, чтобы от него отстали.
Выписывали в одиннадцать. Марина взяла две недели отпуска, которые берегла на август. Мать в такси всю дорогу держалась за ручку над дверью и говорила водителю, что он едет как по картошке. У подъезда было семь ступенек до лифта. Егор, приехавший помочь, поднял её на руки, и она сказала «уронишь» таким тоном, будто он уже уронил.
Мать поселили в Марининой комнате, на Марининой кровати. Кресло вынесли на балкон, чтобы прошли ходунки. Сама Марина легла на кухне на диванчик. Он был коротким, ноги пришлось класть на табуретку.
— Душно у тебя, — сказала мать в первый вечер. — У меня окна на две стороны, сквозняк. А тут как в коробке.
В три часа ночи Марина проснулась от стука алюминия о дверной косяк. Мать стояла в коридоре, вцепившись в ходунки, и не могла развернуться к туалету.
— Почему не позвала?
— Ты спала.
Утром Марина села за стол с листком и ручкой, как садилась на работе перед квартальным отчётом. Сиделка на дневное время, пока Марина на работе, по агентству выходила две восемьсот в день. Двадцать два рабочих дня — шестьдесят одна шестьсот. Минус Светины двадцать. Потом подгузники, пелёнки, поручни в ванную, массажист, которого велел найти хирург. На вклад она копила четыре года — на импланты, два нижних зуба. Там лежало двести сорок тысяч. Выходило, что хватит месяцев на пять, если ничего не случится.
Она зачеркнула одну строчку и написала сбоку: «Квартира мамы — сдать?» Однушка в Измайлове, у метро, после ремонта. Такие сдавали тысяч за сорок пять. Этого почти хватало на сиделку.
Мать сидела в кровати и ела овсянку. Ела медленно, отодвигая изюм на край.
— Мам. Давай на полгода сдадим твою квартиру. Всё равно пустая стоит. Деньги пойдут на сиделку, а потом, как окрепнешь…
— Нельзя.
— Почему? Вещи твои я соберу, ничего не пропадёт. Возьмём приличных людей, я через знакомых найду.
— Нельзя, я сказала. — Мать положила ложку. — Она не моя.
— В смысле?
— Светочкина. Я ей подарила. Три года назад, в марте. У нотариуса всё оформили, Светочка сама всё устроила, даже такси за мной прислала.
Марина сидела на краю собственной кровати, и ей почему-то захотелось встать.
— А мне почему никто не сказал?
— А что тебе говорить? У тебя своя квартира есть. А у Светы Артём в Лондоне, ей тяжело.
— Ей тяжело.
— Не передразнивай. Нотариус сказал, так проще, чем по наследству. Никаких налогов, никаких полгода ждать. Вы бы потом делили.
— Мы бы не делили.
— Вот видишь. — Мать почти обрадовалась. — Ты бы всё равно отказалась. Ты у меня не жадная. Света так и сказала: Марина поймёт.
Марина взяла тарелку с изюмом и понесла на кухню. Там она долго мыла кружку, которую вымыла ещё вечером. Из комнаты мать крикнула:
— Я там живу сколько хочу! Светочка сама сказала. Это всё равно что моя!
В субботу Марина поехала в Измайлово. Мать попросила привезти фотоальбом, тонометр («твой врёт») и полить герань, которая стояла на подоконнике с восемьдесят девятого года и пережила двух котов.
Дверь была не заперта. В прихожей стояли коробки, подписанные чёрным маркером: «КУХНЯ», «КНИГИ», «ВЫВОЗ». Женщина в резиновых перчатках отмывала плиту. В комнате молодой человек в пиджаке фотографировал окно на телефон, приседая, чтобы в кадр влез балкон.
— Вы собственник? — спросил он. — Нет? А, сестра. Светлана Викторовна говорила, что кто-то может подъехать. Показы у нас со среды, если что-то нужно забрать — лучше сегодня.
Герань стояла на полу, возле коробки «ВЫВОЗ».
Марина вышла на лестницу и позвонила. Света ответила сразу, будто ждала.
— Марин, ну ты выписку видела? «Самостоятельное проживание исключено». Она туда не вернётся. Квартира стоит пустая, коммуналка капает. И у Олега сейчас кассовый разрыв. Ты бухгалтер, ты знаешь, что это такое.
— Мама думает, что вернётся.
— Я ей скажу. Сама. Когда окрепнет. Ей сейчас нельзя нервничать, ты хочешь второй перелом?
— Когда ты ей скажешь?
— Марина, не лезь. Это моя квартира. Забери, что нужно, остальное в среду вывезут.
Марина вернулась, взяла альбом, тонометр и коробку с мамиными халатами. Подумала и взяла герань. Женщина в перчатках молча дала ей пакет из «Ашана», чтобы горшок не пачкал куртку. Так она и ехала в метро, с геранью на коленях, и какой-то мальчик всю дорогу смотрел на неё, как на человека, который везёт домой ёлку в июле.
Дома она поставила герань на кухонный подоконник. До кухни мать пока не доходила.
— Полила мою? — спросила мать вечером.
— Полила.
В понедельник пришла сиделка, Нина Андреевна, бывшая медсестра из Подольска, маленькая и быстрая, с собственными тапочками в пакете. Через два дня она уже знала, что Галина Сергеевна не ест творог, а морковку ест только тёртую, и что «Светочка» — младшая, а «эта» — та, у которой они живут. Марина вышла на работу. Первые шестьдесят с лишним тысяч она перевела агентству в пятницу. В тот же день пришли Светины двадцать, с подписью в назначении платежа: «на маму».
На десятый день Нина Андреевна позвонила ей на работу.
— Марина Викторовна, вы не волнуйтесь. Она сегодня сама до кухни дошла. Первый раз. Я рядом шла, всё нормально. Только она теперь там сидит и не уходит.
Марина приехала в восьмом часу. Мать сидела за кухонным столом, спиной к двери, лицом к подоконнику. Ходунки стояли рядом.
— Ты её принесла, — сказала мать, не оборачиваясь.
— Принесла.
— Я Свете позвонила. — Мать помолчала. — Она говорит, там бассейн. В пансионате. Врач круглосуточно, и кормят пять раз. Она уже смотрела, хороший, под Истрой. Мне с моим бедром только бассейна не хватало.
Марина сняла куртку и повесила её на стул, хотя вешалка была в метре.
— Ты сколько знала?
— Неделю.
— И врала мне. «Полила».
— Полила же. Только у себя.
Мать повернулась. Лицо у неё было такое, как в больнице, когда она смотрела мимо Марины на плакат про грипп.
— Ты должна была мне сказать.
Марина ничего не ответила. Просто смотрела на неё.
— Не надо на меня так смотреть, — сказала мать и снова отвернулась к герани.
Прошёл ноябрь. Про пансионат мать сказала один раз и твёрдо: в богадельню не поедет, лучше умрёт у Марины на кровати, пусть Марина потом с этим живёт. Больше она к этому не возвращалась. Зато начала чистить картошку, сидя на табуретке, складывала бельё, которое снимала с сушилки Нина Андреевна, и однажды назвала Марину Маришей. Так её не называли лет тридцать. Марина не поняла, радоваться этому или нет, и на всякий случай не стала никак отвечать.
Спала она по четыре-пять часов. Мать звала ночью, иногда два раза, иногда не звала, но Марина всё равно просыпалась и слушала, нет ли стука алюминия о косяк.
В начале декабря она заплатила субподрядчику дважды. Миллион триста восемьдесят тысяч ушли двумя платёжками с разницей в два дня. Поймала это не она, а Тамара Ильинична, главный бухгалтер, которой оставалось до пенсии четыре месяца. Субподрядчик деньги вернул, но через неделю, с извинениями и явным удовольствием от того, что извиняться пришлось не ему.
Тамара Ильинична позвала её к себе и закрыла дверь.
— Марина Викторовна, я в марте ухожу. Вы знаете, кого я собиралась предлагать.
— Знаю.
— Я и сейчас собираюсь. Но директор спросит, и я не смогу ему сказать, что такого больше не будет. Вы сами можете мне это сказать?
Марина подумала и честно ответила, что нет.
Вечером позвонил Егор. Сначала рассказывал про работу, про какой-то релиз, потом замолчал.
— Мам, а долго ещё? Нет, я не в смысле… У Аси мама приезжает на Новый год, на две недели. Из Краснодара. А у нас однушка.
— Я поняла.
— Я могу у Лёхи. Я просто спросил.
В обеденный перерыв Марина зашла к юристу института, Льву Аркадьевичу. Он пил чай из банки из-под детского питания и выслушал её, не перебивая.
— Дарение отменить? Не смешите. Если мать была в здравом уме и никто ей руки не выкручивал — никак. Пытаться можно, но суд вы проиграете. — Он подул на чай. — А вот содержание — это да. Совершеннолетние дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. Суд назначит твёрдую сумму, с учётом доходов. С доходами вашей сестры сумма будет хорошая.
— Я могу подать?
— Вы — нет. Подаёт мать. На обеих дочерей, кстати. И на вас тоже.
Вечером Марина рассказала об этом матери. Мать слушала, отщипывая бахрому с пледа.
— На Светочку? В суд? Ты с ума сошла.
— Я просто говорю, что так можно.
— И на тебя тоже, получается?
— И на меня.
Мать вдруг засмеялась. Коротко, хрипло, в первый раз с больницы.
— Ну и дуры мы, — сказала она, но не объяснила, кого имела в виду.
За две недели до Нового года Марина открыла приложение банка. На вкладе оставалось девяносто шесть тысяч. Она посмотрела на цифру, закрыла приложение и написала Свете: «Поехали в субботу смотреть твой пансионат».
Света прислала машину с водителем. Сама она сидела сзади, в светлом пальто, с термокружкой, и сразу подвинулась, освобождая место.
— Ты только не думай, что я монстр, — сказала она, когда выехали на Новорижское. — Я могу платить. Девяносто пять в месяц, это нормальные деньги, это не дом престарелых с тараканами. Я оплачу. Но я не могу её мыть, Марин. Я не умею. И не хочу, если честно.
— А я, думаешь, умею?
— Ты — да. Ты всегда всё умеешь.
Она сказала это как комплимент, и Марина поняла, что Света именно так это и имеет в виду.
— Она тебе квартиру подарила.
— Она мне её подарила, потому что сама хотела. Я не просила. Ну, почти. — Света посмотрела в окно. — Она мне всю жизнь что-то дарит, Марин. А ты у неё всю жизнь виновата. Думаешь, мне это приятно?
— Думаю, да.
Света не обиделась. Пожала плечами и допила из кружки.
Пансионат оказался двухэтажным, светлым, с пандусами и сосновым лесом за забором. Пахло супом и антисептиком. В холле перед телевизором сидели шесть старушек, одна собирала пазл с котятами и сердито отгоняла соседку, которая пыталась ей помочь. Бассейн действительно был, маленький, для лечебной гимнастики.
Света ходила по коридору и отвечала кому-то в телефоне. Марина спрашивала: сколько человек на ночной смене, есть ли реабилитолог после эндопротезирования и сколько раз в неделю занятия, можно ли привезти свою вещь на подоконник. Ей показали комнату на одного, с функциональной кроватью и окном на сосны.
— Видишь? — сказала Света в машине. — Нормально же.
— Нормально, — сказала Марина. — Договор ты оформляешь на себя. Не на год вперёд, а бессрочный, с ежемесячной оплатой. И ты к ней ездишь.
— Я работаю, я не могу каждую неделю…
— Тогда раз в две. Но ездишь сама, а не водителя с фруктами присылаешь.
Света повернулась к ней.
— Ты мне условия ставишь?
— Да.
Света долго молчала. Водитель включил поворотник, и он тикал, пока они стояли на светофоре.
— Хорошо, — сказала Света. — Раз в две.
Дома мать сидела на кухне. Теперь она сидела там каждый вечер, лицом к герани. Марина села напротив и рассказала: и про комнату, и про сосны, и про реабилитолога три раза в неделю, и про ночную смену. Мать слушала и смотрела на неё, как на незнакомую.
— Сдаёшь меня.
— Я на работу иду, мам. Мне надо на работу.
— Нина Андреевна ходит.
— Нину Андреевну я больше не могу оплачивать. Совсем. У меня деньги кончились.
— Ты же на зубы копила.
— Вот они и кончились.
Мать стала разглаживать ладонью клеёнку, хотя на ней не было ни одной складки.
— Света бы меня не сдала, — сказала она.
Марина не ответила. Мать ещё немного погладила клеёнку, потом руку убрала.
— Хотя это же Света и нашла, — сказала она. И опять засмеялась, коротко и неприятно, сама себе. — Герань возьму.
Переезжали двадцать шестого, после праздников Марина бы не выдержала. Света прислала ту же машину. Сама не приехала: у неё были клиенты, в воскресенье подъедет. Егор нёс сумки и ходунки, мать шла от подъезда сама и считала ступеньки вслух. На пятой сказала, что Егор похудел и что Ася его, видимо, не кормит.
В комнате с окном на сосны мать сразу велела поставить альбом на тумбочку, а герань на подоконник, и чтобы не ближе к батарее. Проверила пульт от кровати, подняла изголовье, опустила. Сестра по имени Оксана принесла список занятий на неделю, и мать держала его на вытянутой руке, потому что очки остались в сумке.
Потом она взяла телефон и набрала Свету. Слушала долго, гудки было слышно даже Марине. Света не ответила.
— На массаже, наверное, — сказала мать и положила телефон на одеяло экраном вниз.
Егор ушёл заводить машину. Марина стояла у двери в куртке и не знала, снимать её или нет. Можно было остаться на обед. До вечера. Она прикидывала, как потом поедет обратно: электричка, метро, пересадка.
— Ты иди, — сказала мать. — Тебе ещё два часа по пробкам.
Марина вышла в коридор. За спиной, в открытой двери, мать говорила Оксане, которая пришла мерить давление:
— Это старшая моя. Главный бухгалтер. В проектном институте, двадцать три года.
Марина остановилась, но поправлять не стала.
