Мне было двадцать лет, когда моя сестра вышла замуж. Молодожёны сразу перебрались жить к нашей маме — квартира у нас трёхкомнатная, просторная, а я в то время почти не появлялась дома. Рита с мужем сначала говорили, что будут копить на собственное жильё, но в итоге всё пошло по другому сценарию — один за другим начали появляться дети.
Первого ребёнка сестра родила примерно через год после свадьбы. Вроде бы всё было более-менее стабильно: мама работала, зять тоже не сидел без дела, крыша над головой имелась. Только вот для меня в этой квартире места постепенно не осталось. Я перестала приезжать домой на каникулы — просто некуда было возвращаться.
Квартира у нас с удачной планировкой: три изолированные комнаты. Самую большую заняли сестра с мужем и ребёнком, мама осталась в своей комнате, а третью, которая изначально считалась моей, превратили в склад. Там стояли коляски, лежали детские вещи, игрушки и всё, что только можно было туда впихнуть.
— Приезжай, тебе никто не запрещает. Ты же не балы там устраивать будешь, а до кровати как-нибудь доберёшься, — говорила мама.
Но меня совершенно не устраивала перспектива жить в комнате, куда в любой момент мог зайти кто угодно без стука — ведь там постоянно что-то брали для ребёнка. Да и существовать на крошечном свободном пятачке среди вечного беспорядка тоже не хотелось.
Я не стала устраивать скандалов, просто перестала приезжать. Если и возникала необходимость заглянуть домой, старалась уложиться за один день или оставалась ночевать у подруг. Честно говоря, у меня сложилось впечатление, что маму и сестру такой расклад вполне устраивал.
Когда первый декрет у Риты подходил к концу, она объявила, что снова ждёт ребёнка. Тогда я окончательно поняла: о своей комнате можно забыть навсегда. Так и вышло. Помещение расчистили, сделали перестановку, обновили мебель и официально превратили его в детскую.
Я наблюдала за этим с вежливым удивлением. К тому времени я уже вернулась в родной город и снимала жильё, потому что в собственной квартире для меня больше не нашлось места.
— А куда им сейчас с двумя детьми идти? Ты должна понимать, — говорила мама.
Я, честно говоря, не понимала, но и в конфликт вступать не хотела. Решила, что за те три года, пока сестра будет в очередном декрете, у меня появится возможность закрепиться в городе, разобраться в своей жизни. А может, и вовсе решить, что хочу уехать и начать всё заново в другом месте.
Я начала откладывать деньги на собственное жильё. План был простой: когда Рита выйдет из декрета, поговорить с ней и предложить выкупить мою долю в квартире. Всё равно они с мамой прекрасно уживаются вместе, а для меня эта квартира давно перестала быть домом.
Но не прошло и полутора лет, как сестра заговорила о третьем ребёнке. Тогда я окончательно поняла: этот процесс может продолжаться бесконечно. Решила не откладывать и подняла вопрос о своей доле.
Реакция оказалась резкой. Мама и сестра восприняли разговор в штыки, будто я посягаю не на своё, а на их собственность.
— У нас нет таких денег, чтобы выплатить тебе твою долю, — заявила сестра, а мама только согласно кивнула.
Тогда я предложила другой вариант: продать квартиру целиком и разделить деньги поровну. В этом случае каждый остался бы при своём и мог бы решать свои жилищные вопросы самостоятельно.
Но Рита тут же закатила истерику...
— Продать? А нам куда? На улицу? С двумя детьми и третьим на подходе? — Она кричала так, что из детской выглянула Соня в пижаме с зайцами, и Денис молча увёл её обратно. — Тебе хорошо, ты одна, тебе хоть в общагу, хоть куда! А у меня семья!
— У меня тоже есть треть этой квартиры, — сказала я. — Это не мои фантазии, это в документах написано.
— Документы! Ты послушай её, мам. Документы у неё.
Мама стояла у раковины и мыла бутылочки. Было почти одиннадцать вечера, она пришла с работы в семь, и я видела, как она время от времени упирается ладонью в поясницу. Рита сидела за столом с телефоном, и за весь вечер я ни разу не заметила, чтобы она встала помочь.
— Юля, ну как ты можешь, — сказала мама, не оборачиваясь. — Сейчас. Когда она в положении.
— А когда можно? Когда она будет в положении в четвёртый раз?
Это я зря сказала, конечно. Рита швырнула телефон на стол, заплакала и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что в детской заплакал Мишка. Мама выключила воду, вытерла руки о полотенце и посмотрела на меня так, будто я сама пришла и ударила ребёнка.
— Иди, Юль, — сказала она. — Иди домой. Поговорили.
Домой. Я обулась в прихожей, переступила через самокат и детский горшок, который почему-то стоял у двери, и ушла на свою съёмную квартиру.
Недели три после этого мама звонила мне только по одному поводу.
— Ты подумала?
«Подумала» означало «передумала». Я отвечала, что думаю, и она говорила: «Ну думай» — и клала трубку. Рита мне не звонила вообще. В семейном чате, где раньше сестра выкладывала фотографии детей, стало тихо, а потом я заметила, что меня из этого чата удалили. Не демонстративно, без скандала. Просто однажды открыла телефон, а чата нет.
Я пошла к юристу. Нашла по отзывам женщину, которая принимала в маленьком офисе на втором этаже над аптекой. Консультация стоила три тысячи, и за эти деньги она за сорок минут рассказала мне больше, чем я успела вычитать в интернете за месяц.
Квартиру приватизировали, когда мне было девять лет. Отец к тому времени с нами уже не жил, поэтому собственников трое: мама, Рита и я, у каждой по трети. Заставить маму с сестрой продать квартиру целиком я не могу, суд такое не решает. Требовать, чтобы меня туда вселили и выделили комнату, могу, но ни одной свободной комнаты в квартире нет, и юрист честно сказала, что превращать детскую обратно в мою через суд — это выиграть бумажку и больше никогда не поговорить с роднёй. А вот продать свою долю я имею право кому угодно. Только сначала надо официально, через нотариуса, предложить её другим собственникам. Если за месяц не согласятся, продавай хоть постороннему человеку.
— Есть фирмы, которые покупают доли, — сказала она. — Дёшево, но быстро. Потом они сами разбираются с остальными жильцами. Вы понимаете, как они разбираются?
— Понимаю.
— Я вам это не советую. Просто чтобы вы знали, что такое бывает.
Она помолчала и добавила:
— Начните с нотариального предложения. Хотя бы будет видно, что вы не шутите. В семьях это часто действует лучше, чем разговоры на кухне.
Я две недели ходила с этой мыслью. Несколько раз садилась писать маме длинное сообщение: что я не враг, что мне двадцать шесть, что у меня тоже когда-то была комната. Писала и стирала. Каждый вариант читался либо как жалоба, либо как угроза. В конце концов я не отправила ничего и записалась к нотариусу.
Цену назначила два миллиона четыреста. Сама проверила объявления по нашему дому и соседним: трёшки продавались где-то за семь с половиной. То есть я просила даже чуть меньше честной трети, и мне казалось, что это как раз показывает мою добрую волю. Нотариус, пожилой мужчина с очками на цепочке, распечатал бумаги, я расписалась, и заказные письма ушли маме и Рите. С этого дня я отсчитывала тридцать дней.
Мама позвонила через четыре дня, вечером, когда я стояла в очереди на кассе.
— Мне пришло письмо, — сказала она. — Из нотариальной конторы. Я думала, с пенсией что-то, у нас на работе женщине так пришло про стаж. Открыла прямо на почте.
— Мам…
— Через нотариуса, Юля. С родной матерью. Как с чужими.
— Я с вами три года как с родными. Это ничего не дало.
Кассирша ждала, пока я оплачу, за мной кто-то вздыхал, я прижимала телефон плечом и возилась с картой. Мама молчала так долго, что я решила, что она отключилась.
— Рита плакала всю ночь, — сказала она наконец. — Ей нельзя сейчас нервничать.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь.
И повесила трубку.
А на следующий день мне позвонил Денис. Раньше он мне не звонил ни разу, за шесть лет у нас был только общий чат и дежурные поздравления на праздники. Он предложил встретиться в обед у его работы. Работал он в логистической компании, в бизнес-центре на окраине, и мы сели в столовой на первом этаже среди людей с бейджиками.
— Я не ругаться, — сразу сказал он и снял куртку. — Рита не знает, что я тебе звоню.
— Понятно.
— Ты на неё не злись сильно. Она… — Он покрутил вилкой в гречке. — Ей с мамой удобно. Мама с детьми сидит, мама готовит, мама Соню в сад забирает, когда Рита не может. Рита не может часто. А если мы съедем, она одна с тремя. Она боится, короче.
— А ты?
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
— А я шестой год живу в своей семье как квартирант у тёщи. Хорошая она женщина, я ничего не говорю. Но я домой прихожу, и я там не хозяин. Я гвоздь не могу вбить, не спросив. Ты думаешь, я бы не съехал? Я бы завтра съехал.
— Так съезжайте.
— На что? — Он пожал плечами. — Я узнавал. Материнский капитал есть, я даже узнавал, можно ли им твою долю выкупить. Там всё сложно, может, и не получится. А два четыреста у нас нет. У моих родителей тоже нет, отец на инвалидности.
Мы помолчали. Кто-то за соседним столом громко обсуждал фуру, которая застряла на границе.
— Ты правда чужим продашь? — спросил Денис.
— Не знаю, — честно ответила я.
Он кивнул, будто другого и не ждал, доел гречку и сказал, что попробует поговорить с Ритой. По тому, как он это сказал, было понятно, что надежды у него немного.
Тридцать дней прошли. Ответа не было ни от мамы, ни от Риты. Я подождала ещё неделю, сама не знаю зачем, а потом нашла одну из тех фирм, про которые говорила юрист. Сайт был с зелёной кнопкой «Узнать цену за 5 минут». Перезвонили через десять минут и пригласили на встречу.
Встретил меня мужчина лет сорока по имени Артур, в хорошем пиджаке и с плохими зубами. Он выслушал, посмотрел выписку, покивал.
— Треть в трёшке, трое собственников, прописаны дети. Сложный объект. Миллион шестьсот.
— Это меньше, чем я просила у родственников.
— Родственники ведь у вас не купили? — Он улыбнулся. — Мы берём на себя все риски. У нас опыт. Заселим людей, у нас есть свои, спокойные, по вахте работают. Обычно через полгода-год остальные сами приходят и продают. Всем выгодно.
Я представила спокойных людей по вахте в Сониной детской. Маму, которая в семь утра идёт в ванную мимо незнакомого мужика в трусах. Риту с животом, которая прячет от них детские вещи.
— Мне надо подумать, — сказала я.
— Думайте. Только цена действует до конца месяца.
Я вышла на улицу, долго шла пешком до остановки мимо своей, потом ещё одной. Дома не смогла есть. Я не собиралась ничего подписывать. Но и передумать тоже не могла, потому что тогда всё осталось бы как раньше, а как раньше меня уже не устраивало.
В воскресенье я позвонила маме сама и рассказала ей про Артура, спокойно, без нажима. Что я не подписала. Что подписывать не хочу. Но такое предложение у меня на руках есть, и она должна об этом знать.
— Ты мне угрожаешь? — тихо спросила мама.
— Я тебе рассказываю.
Вечером того же дня мне пришло сообщение от Риты, первое за два месяца. Очень длинное. Там было про то, что я всегда им завидовала, про то, что я шантажистка, что я никогда не любила её детей и ни разу не посидела с ними, хотя я и не помнила, чтобы меня хоть раз просили. В конце было написано: «Если ты это сделаешь, у тебя нет сестры». Я прочитала два раза и ничего не ответила. Ответить было нечего, потому что ответ зависел от того, что я сделаю, а этого я пока сама не знала.
Через неделю в субботу мама позвонила и спросила, можно ли ко мне приехать. Одна.
За всё время, что я снимала эту квартиру, она ни разу у меня не была. Сначала всегда было некогда, потом всегда были дети. Теперь она приехала на автобусе, с пакетом, в котором лежал домашний пирог с капустой, завёрнутый в полотенце. Разулась, прошла по моей студии, двадцать четыре метра, посмотрела на диван, на стол у окна, на полку с моими книгами.
— Маленькая, — сказала она.
— Мне хватает.
— Чисто у тебя.
Я поставила чайник. Мама села на край дивана, не снимая кофты, и долго разглаживала полотенце на коленях.
— Я хочу продать квартиру, — сказала она.
Я так и осталась стоять с чашками в руках.
— Всю, — сказала мама. — Как ты предлагала. Ты свою часть, я свою, Рита свою. Я себе однушку возьму, может, на Заречной, там недорого, и до работы мне автобус без пересадок.
— Мам, ты из-за Артура?
— Из-за Артура тоже. — Она наконец посмотрела на меня. — Юль, мне пятьдесят восемь. Я на работе до шести. Потом до ночи с ними. Мишка не спит, Соня не ест, Рита устаёт. А я не устаю, я же бабушка. Они третьего ждут. Она меня даже не спросила. Сказала, как будто подарок принесла: мам, у нас новость. — Мама помолчала. — Я третьего не вытяну. А пока я там живу, я им не могу сказать нет. Я пробовала, не получается. Я в своей квартире сказать не могу.
Чайник щёлкнул и выключился. Я не двигалась.
— Ты Рите это скажешь? — спросила я.
— Скажу, что продаём. — Мама снова разгладила полотенце. — А почему… Юля, пусть она думает, что из-за тебя. Она на тебя и так злится. Ей так будет легче, чем думать, что мать от неё устала. Она беременная. Ей… ну ты понимаешь.
Я понимала. Мама просила меня взять на себя то, что Рита и так на меня повесила, только теперь навсегда и с маминого согласия. Первая мысль была отказаться. Сказать: нет уж, мам, это твоё решение, ты его и объясняй. Я даже открыла рот. А потом посмотрела, как она сидит в кофте на краю моего дивана, с пирогом, который наверняка пекла в шесть утра, пока все спали, чтобы никто не спросил, куда она едет.
— Ладно, — сказала я. — Пусть думает.
Мама кивнула, потом всё-таки сняла кофту и попросила чаю покрепче.
Как она сказала Рите, я не знаю. Знаю только, что на следующий день Рита позвонила мне в первый раз за всё это время и сказала одну фразу:
— Добилась, да?
Я ответила «да» и дождалась, пока она положит трубку.
Дальше были три месяца, о которых я вспоминаю как о работе. Риелтора нашёл Денис, какого-то знакомого, который взял с нас меньше обычного. Квартиру фотографировали в выходной, пока мама увозила детей в парк, и на всех снимках всё равно было видно детскую кроватку и наклейки с динозаврами на двери. Покупатели приходили по вечерам. Я на показах не бывала, но мама рассказывала: одна пара ходила полтора часа и спрашивала про соседей, другой мужчина открыл все шкафы, третьи сразу сказали, что дорого. Рита на показы выходила с животом и с таким лицом, что риелтор в конце концов попросил её уводить детей гулять.
Покупатели нашлись в начале весны, молодая семья с ипотекой. Сторговались на семи миллионах трёхстах пятидесяти. По два миллиона четыреста пятьдесят на каждую, почти ровно столько, сколько я когда-то просила за свою долю у родни. Я пару раз об этом думала и старалась думать поменьше.
Детей пришлось выписать. Денис с Ритой к тому времени нашли двушку в новостройке на другом конце города: Ритина доля, материнский капитал, остальное в ипотеку на двадцать лет, в основном на Дениса. Сдача дома была через полгода, а пока они сняли квартиру рядом с Сониным садом. Мама за это время почти без выходных ездила смотреть однушки и выбрала на Заречной, на пятом этаже без лифта.
— Ноги будут крепче, — сказала она мне по телефону и засмеялась, первый раз за долгое время.
Сделку оформляли в банке, в маленькой переговорной с белым столом и кулером. Нас было девять человек, если считать риелтора и менеджера: покупатели, мы втроём, Денис, представитель застройщика, который приехал по Ритиной части. Рита была на седьмом месяце. Она села в самом дальнем от меня углу и за весь час ни разу не посмотрела в мою сторону. Когда менеджер попросил её расписаться, она расписалась быстро, почти не читая, а Денис наклонился и что-то тихо ей показал на следующей странице. Мама подписывала медленно и каждый раз перечитывала свою фамилию.
В коридоре, пока ждали, когда откроют ячейку, Рита всё-таки подошла ко мне. Денис остался у кулера, мама у окна.
— Ну что, довольна? — спросила сестра.
Я увидела, как мама у окна повернула голову. Если бы я сейчас сказала Рите правду, всё было бы по-другому, а может, и нет. Может, Рита не поверила бы. А может, поверила бы, и тогда ей не на кого было бы злиться, кроме мамы, а мама уезжала на свою Заречную и без того с тяжёлым сердцем.
— Довольна, — сказала я.
Рита кивнула, как будто ничего другого и не ожидала, и пошла обратно к Денису, придерживая живот рукой.
Переезжали мы маму в один день, в середине апреля. Денис взял на работе выходной, нашёл грузовую машину и двоих ребят. Риты не было, она сидела с детьми на съёмной. Мама почти ничего не брала из старой квартиры: свой шкаф, швейную машинку, коробки с книгами и посудой. Большую мебель оставили Рите, она потом перевезла её к себе. Я таскала коробки на пятый этаж и на третьем ходке поняла, что мама не шутила про ноги.
Когда ребята уехали, а Денис, пообещав вечером привезти карниз, тоже ушёл, мы с мамой остались вдвоём среди коробок. Мама стояла посреди комнаты и слушала.
— Тихо так, — сказала она.
— Привыкнешь.
— Не знаю. — Она опустилась на коробку с надписью «кухня, осторожно». — Я тридцать лет не жила одна. Сначала с отцом вашим, потом с вами, потом с ними.
Я не стала говорить, что я тоже когда-то жила с ней, а потом перестала. Разобрала с ней одну коробку с посудой, помыла чашки, поставила чайник, который мы нашли только в самой последней коробке. Ушла в девятом часу. Мама проводила меня до двери и долго возилась с незнакомым замком, пока я не показала, в какую сторону его поворачивать.
Себе я купила однокомнатную квартиру во вторичке, в кирпичном доме, недалеко от работы. Два миллиона четыреста пятьдесят, мои накопления за три года и небольшая ипотека, которую я рассчитала закрыть лет за пять, если ничего не случится. Мебели у меня почти не было, первый месяц я спала на надувном матрасе, и мне это ужасно нравилось.
Рита родила в июне. Узнала я об этом от мамы, которая позвонила мне прямо из больничного коридора и сказала: девочка, три двести, назвали Варей. Я перевела сестре двадцать тысяч с подписью «Поздравляю. Юля». На следующий день деньги вернулись. В комментарии было написано: «Нам не надо».
Я какое-то время смотрела на эти два слова в приложении банка. Потом убрала телефон и пошла дальше клеить обои в коридоре, которые начала ещё до обеда.
В конце лета мама впервые приехала ко мне в новую квартиру. Поднялась на мой третий этаж, сказала, что после её пятого это вообще не лестница, и сразу пошла смотреть кухню. Я наконец купила диван, и мама на него села, уже не на краешек, как тогда в студии.
— Рита звонила, — сказала она, пока я резала хлеб. — Просит, чтобы я детей брала на выходные. Всех троих. Она после родов не справляется, Денис на двух работах из-за ипотеки.
— И что ты?
— Сказала, что могу в субботу. Старших. Варю пока нет, она маленькая, я боюсь одна. А в воскресенье не могу.
— А в воскресенье ты что делаешь?
Мама пожала плечами.
— Ничего. Лежу. В бассейн, может, запишусь, у нас на Заречной открыли. — Она помолчала. — Рита обиделась. Говорит, это ты на меня так влияешь.
Я положила нож.
— А ты что ответила?
— А что я отвечу. — Мама взяла кусок хлеба, повертела его в руках и не стала есть. — Сказала, что у меня спина.
Она смотрела в стол, а я на неё, и мы обе знали, что надо было сказать совсем другое. Но она не сказала, и я тоже не сказала. Я достала из холодильника масло, мама спросила, где у меня тарелки, и сама пошла их искать, открывая по очереди все шкафы в чужой для неё кухне.
