Курица в сливочном соусе, чистая скатерть, хорошие салфетки, яблочный сок для сына. Всё выглядело так уютно, что именно поэтому мне стало страшно.
Через двадцать минут после ужина у меня отнялись ноги.
А потом я услышала, как мой муж говорит в телефон:
— Готово. Они оба съели. Скоро их не станет.
Меня зовут Елена.
И в тот вечер я поняла: иногда смерть входит в дом не с криком, не с ножом и не с угрозами.
Иногда она стоит у плиты, улыбается твоему ребёнку и говорит:
— Я просто хотел сделать для вас что-то приятное.
Сергей двигался по кухне слишком спокойно.
Не по-домашнему.
Театрально.
Будто играл роль мужа, которого давно перестал быть.
Девятилетний Миша сидел за столом и радовался:
— Мам, папа сегодня как настоящий шеф-повар.
Я улыбнулась.
Но внутри уже было холодно.
Последние недели Сергей стал другим. Не добрым. Осторожным. Он взвешивал слова, прятал телефон экраном вниз, слишком часто уходил “по делам” и смотрел на нас с Мишей так, будто уже мысленно убрал из комнаты.
Мы сели ужинать.
Он почти не ел.
Делал вид, что пробует соус, но больше смотрел на телефон.
Миша рассказывал про школу, про футбол, про мальчика, который упал на перемене. Я старалась слушать, но вдруг язык стал тяжёлым.
Потом руки.
Потом ноги.
Потом пришла страшная ясность.
Миша моргнул несколько раз.
— Мам… мне странно.
Сергей положил руку ему на плечо.
Так мягко, что меня затошнило от ужаса.
— Устал просто. Полежи немного.
Я попыталась встать.
Комната качнулась.
Стол ушёл в сторону, как будто дом оторвался от земли. Я вцепилась в край скатерти, но пальцы не слушались. Упала сначала на колени, потом боком на ковёр.
Последнее, что я увидела перед темнотой, — Миша тоже сполз со стула. Маленький, бледный, с рукой возле стакана.
И тогда я сделала единственное, что могла.
Я позволила телу обмякнуть.
Но сознание удержала.
Слышала скрип стула.
Шаги Сергея.
Он подошёл ко мне и носком тапка толкнул мою руку, проверяя.
— Хорошо, — пробормотал он.
Потом отошёл в коридор и позвонил.
Голос стал быстрым, облегчённым, почти радостным.
— Всё. Они оба съели. Скоро отключатся окончательно.
На том конце была женщина.
Я не разобрала каждое слово, но услышала её тон.
Нет, это был не страх.
Восторг.
— Ты уверен?
— Да, — сказал Сергей. — Всё будет выглядеть как отравление едой. Я вызову скорую, когда уже будет поздно.
Потом она сказала:
— Наконец-то мы перестанем прятаться.
А он ответил:
— Я наконец стану свободным.
Свободным.
От меня.
От своего сына.
Вот тогда страх стал не горячим, а ледяным.
Я почувствовала пальцы Миши возле своей руки.
Он был жив.
Он тоже всё слышал.
Я не шевельнулась.
Сергей прошёл в спальню. Открыл ящик. Что-то металлически звякнуло. Потом он вернулся со спортивной сумкой.
Остановился рядом с нами.
— Прощайте, — прошептал он.
Дверь хлопнула.
В дом ворвался холодный воздух и снова исчез.
Я ждала.
Считала удары сердца.
Только когда тишина стала достаточно длинной, я едва шевельнула губами:
— Не двигайся пока.
Пальцы Миши дрогнули в моей ладони.
Он был в сознании.
Я чуть не заплакала от облегчения, но не имела права.
Не сейчас.
Очень медленно я достала телефон из заднего кармана. Экран осветил лицо, и я сразу убрала яркость. Связи в гостиной почти не было.
Я поползла к коридору на локтях.
Миша полз за мной.
Бледный.
Мокрый от пота.
С коротким, рваным дыханием.
У стены появилась одна полоска сети.
Я набрала 112.
Первый вызов сорвался.
Второй тоже.
На третий ответили.
— Что у вас случилось?
Я говорила почти без голоса:
— Мой муж отравил меня и сына. Мы живы. Он ушёл, но сказал, что вернётся и сделает вид, что нашёл нас поздно. Помогите.
Оператор сразу изменился.
— Назовите адрес. Он сейчас в доме?
— Нет… но он вернётся.
— Запритесь в комнате. Не кладите трубку.
Я затащила Мишу в ванную.
Закрыла дверь.
Смочила ему губы водой и шептала:
— Смотри на меня. Не спи. Дыши. Пожалуйста, дыши.
И тут мой телефон завибрировал...
Вибрация шла прямо у уха, поверх голоса оператора. Я отвела трубку от лица и посмотрела на экран. Сверху висел второй вызов: «Серёжа».
Миша увидел имя, и у него задрожали губы.
— Не бери, — прошептал он.
— Кто звонит? — спросила оператор. Видимо, услышала, что я замолчала.
— Он. Муж.
— Не отвечайте. Бригада уже в пути. Вы меня слышите? Не отвечайте ему.
Я и не ответила. Телефон вибрировал долго и упрямо, будто Сергей сидел где-то и считал гудки. Потом затих. Через минуту пришло сообщение:
«Лен, ты чего трубку не берёшь? Я в гараже, аккумулятор сел. Скажи Мише, пусть русский доделает».
Я прочитала его два раза и поняла, зачем он звонит. Проверять он ничего не собирался. Он знал, что я не возьму, и оставлял след: звонок в 20:41, сообщение в 20:43. Заботливый муж уехал по делам и волнуется, что жена не отвечает. Потом он позвонит ещё, и ещё раз. А потом приедет, найдёт нас на полу и будет кричать в трубку скорой так, что диспетчер запомнит его голос.
— Мам, — Миша лёг щекой на кафель. — Холодно.
Я стянула с крючка банное полотенце и накрыла его. Руки слушались плохо, полотенце легло криво, и поправить его я не смогла.
Сирену я не услышала. Услышала, как кто-то дёргает входную дверь, а потом мужской голос крикнул из коридора: «Скорая! Где вы?» Я хотела ответить, но оператор меня опередила: «Они у вас, открывайте». Я не могла встать и открыть. Дверь, оказывается, осталась незапертой. Он даже не стал её закрывать: всё равно собирался вернуться.
Дальше я помню кусками. Фельдшер, женщина лет пятидесяти в синей куртке, светила Мише в глаза фонариком и спрашивала меня, что мы ели и сколько прошло времени. Я говорила: курица, соус, минут сорок, он что-то подсыпал. Она кивала так, будто я называла температуру. Второй фельдшер вышел на кухню и тут же вернулся:
— Там сковорода на плите. Полиция будет?
— Уже подъехали, — ответили из коридора.
Полицейских было двое. Один совсем молодой, второй постарше, с усами. Старший присел возле меня на корточки прямо в ванной.
— Он сейчас где, знаете?
— Пишет, что в гараже. Гаражный кооператив за Лесной. Но он не там.
— Если позвонит, не берите. Пусть едет. Мы тут подождём.
Мишу вынесли первым. На носилках он повернул голову, отыскал меня и спросил не «что с нами», а «а папа?». Ответить я не успела, потому что меня тоже подняли.
В машине телефон завибрировал ещё раз, и молодой полицейский аккуратно забрал его у меня из руки.
В больнице нас развезли по разным отделениям. Меня в токсикологию на третий этаж, Мишу в детское крыло. Всю ночь я спрашивала у каждого, кто подходил к кровати, как мой сын. Медсестра в конце концов сходила туда сама и вернулась с одной фразой: стабильный, спит, всё будет нормально. Я не поверила, пока она не показала мне фото на своём телефоне. Миша лежал под капельницей, одеяло натянуто до подбородка. Спал с открытым ртом, как всегда.
Около двух ночи ко мне заглянул тот усатый полицейский. Встал в дверях, в палату проходить не стал.
— Приехал ваш муж. В половине десятого. Увидел машины и начал кричать, что это его семья и что он ничего не понимает. Задержали. Сковороду и остальное забрали на экспертизу. Утром к вам придёт следователь.
— Он что-нибудь сказал?
Полицейский подумал.
— Спросил, живы ли вы.
Больше он ничего не добавил, и я так и не поняла, зачем он мне это рассказал.
Следователь пришла в десять. Звали её Ирина Олеговна Лаптева, лет сорок, короткая стрижка, очки на шнурке. Принесла с собой бахилы и пакет, из которого торчала папка. Села на стул у кровати, положила папку на колени и открыла не сразу.
— Анализы у вас обоих показали седативный препарат, — сказала она. — Какой именно, скажут точнее. В остатках соуса он тоже есть. Теперь расскажите мне всё по порядку. С самого утра, не только ужин.
Я рассказала. Про скатерть и салфетки, про то, как он почти не ел и смотрел в телефон. Про тапок, которым он толкнул мою руку. Про женщину на том конце. Про слова «оба съели», «будет выглядеть как отравление», «вызову скорую, когда уже будет поздно». Про «свободным». Про сумку и «прощайте».
Она записывала. Иногда останавливала меня и переспрашивала, где я лежала, в какую сторону была повёрнута голова, открыты ли были глаза, насколько далеко он стоял в коридоре.
— А сын? — спросила она. — Что он видел? Слышал?
Я понимала, что будет дальше. Будет кабинет, и незнакомые люди будут спрашивать девятилетнего мальчика, что говорил его папа, пока мальчик лежал на ковре. Может, суд. Может, этот вопрос будут задавать ему раз за разом, пока он не вырастет.
— Он был без сознания, — сказала я. — Почти сразу отключился. Очнулся уже в ванной, когда я его туда дотащила.
Ирина Олеговна подняла на меня глаза и секунду помолчала.
— Точно?
— Точно.
Она записала. Когда она ушла, я долго разглаживала пододеяльник на коленях, хотя складок на нём не было.
Через три дня нас выписали. В дом я вернуться не могла, да и не хотела. Его опечатали, а потом распечатали, но на кухню мне даже смотреть было страшно. Сестра Таня забрала нас к себе в двушку на Садовой. Своему мужу она постелила на раскладушке в кухне, а нас положила в большой комнате. Её дочка Алина, пятнадцатилетняя, отдала Мише свой ноутбук и пароль от вайфая без единого вопроса. Я была ей за это благодарнее, чем за всё остальное.
Миша почти не разговаривал. Ел, если перед ним ставили тарелку. Курицу Таня на всякий случай вообще не готовила. Он играл в какую-то стрелялку с выключенным звуком и ложился спать в девять, чего раньше не случалось ни разу в жизни.
На пятый день позвонила Лаптева.
— Елена Викторовна, вам лучше приехать. Это не телефонный разговор.
В кабинете следственного отдела пахло растворимым кофе и новым линолеумом. Она предложила мне воды. Я отказалась, и она всё равно налила.
— Муж дал показания, — сказала она. — Рассказываю вам, потому что вы потерпевшая и должны понимать, что происходит. Вину он не признаёт. Его версия такая. Ужин готовил он, это правда. Потом у него сел аккумулятор, и он поехал в гараж за зарядным устройством. Когда уходил, вы оба были в порядке. Препарат, который нашли у вас в крови, совпадает по составу со снотворным, которое вам выписывали в прошлом году. Упаковку мы нашли в вашей прикроватной тумбочке. Пустую.
— Мне его выписывали на две недели, после того как умерла мама. Я выпила, может, четыре таблетки. Остальные так и лежали.
— Я понимаю. На блистере ваши отпечатки. Его тоже есть, но он говорит, что это его тумбочка тоже, он туда лазил за зарядками.
Она сделала паузу, чтобы я успела дослушать всё сама.
— Он говорит, что последние месяцы у вас была депрессия. Что вы говорили ему, будто вы с сыном ему не нужны. Что, по его мнению, вы решили уйти и забрать с собой ребёнка, а когда поняли, что Миша жив, испугались и придумали историю с разговором по телефону.
Я засмеялась. Смех вышел короткий и какой-то чужой.
— А женщина? Он ведь звонил женщине.
— Звонил. Виктория Бойко, тридцать один год, работает у них в отделе логистики. Он этого не скрывает, отношения признаёт. Говорит, что сказал ей «скоро я от них уйду», а вы, в вашем состоянии, услышали «скоро их не станет». Она это подтверждает. Говорит, была уверена, что речь о разводе.
— Она спросила, уверен ли он.
— Она говорит, что спрашивала, уверен ли он, что хочет уйти.
— Он сказал «вызову скорую, когда будет поздно».
— Я вам верю, — сказала Лаптева, и прозвучало это ровно, без всякой интонации. — Но вот что у меня есть. У вас в крови седативное, и адвокат мужа уже написал ходатайство о судебно-психиатрической экспертизе в отношении вас. Слово против слова. Физически приготовить ужин мог он, а подсыпать в соус таблетки из вашей тумбочки мог любой из вас двоих. Сковорода у меня есть, а кто и когда клал туда препарат, у меня нет. Арест ему продлили, но я вам честно скажу: если ничего не добавится, адвокат будет добиваться домашнего ареста, и может этого добиться.
— Домашнего? Где? В нашем доме?
— У матери.
Я поехала от неё на автобусе, хотя Таня предлагала меня забрать. Сошла на две остановки раньше и шла пешком мимо шиномонтажа и строительного рынка. Обычный мартовский вечер, снег с грязью, у рынка мужик грузил в «Газель» рулоны утеплителя. Я думала о том, что он всё предусмотрел. Не случайно он взял именно мои таблетки. Не случайно звонил мне, пока я лежала в ванной. Он не просто хотел, чтобы мы умерли. Он хотел, чтобы потом, если что-то пойдёт не так, виноватой оказалась я.
Потом я подумала, что ничего не пошло не так. Всё идёт так, как он и готовил.
Нина Павловна, мать Сергея, позвонила на следующий день, в воскресенье. Пятнадцать лет я брала трубку, как только видела её номер, и тут тоже взяла по привычке.
— Лена. — Голос у неё был такой, будто она неделю не спала. Скорее всего, так и было. — Я с тобой не ругаться звоню.
— Хорошо.
— Серёжа мне рассказал, как это было. И адвокат рассказал. Лена, я не знаю, чему верить. Правда не знаю. Ты болела после мамы, я же видела. Ты с кровати не вставала, Серёжа сам Мишу в школу возил.
— Это было полтора года назад.
— Я не говорю, что ты... — Она замолчала. — Я подала в опеку. Чтобы Мишу, пока всё не выяснится, передали мне. Временно. Ты не думай, я не отбираю. Я просто боюсь. Я за ребёнка боюсь, понимаешь? Не знаю уже, за кого из вас.
Я не нашла что ответить и положила трубку. Сама не поняла, как это сделала: палец просто нажал на красное.
Из опеки позвонили в понедельник, очень вежливо. Инспектор, судя по голосу молодая, сказала, что поступило заявление и что им нужно обследовать условия, в которых сейчас живёт ребёнок. Приедут в четверг, в одиннадцать. Я продиктовала Танин адрес. Таня стояла рядом и молча вытирала одну и ту же чашку.
— Сколько тут метров? — спросила я, когда положила трубку.
— Пятьдесят два. На пятерых.
— Это плохо?
— Не знаю, Лен. Я в первый раз.
Вечером я позвонила Лаптевой и спросила, могут ли они вообще забрать у меня Мишу. Она ответила не сразу.
— Могут, если посчитают, что есть угроза. Пока вы не обвиняемая, это маловероятно. Но если экспертиза у вас что-нибудь найдёт, а следствие начнёт рассматривать версию мужа... Я не пугаю. Я говорю, что так бывает.
Пока я говорила с ней, Миша сидел в соседней комнате. Дверь была прикрыта не до конца. Я говорила тихо, но у Тани в квартире тихо разговаривать бесполезно: стены там, по словам её мужа, «из картона и надежды».
Ночью я проснулась от того, что Миша сидит на краю раскладного дивана и смотрит на меня.
— Ты чего? Приснилось что-то?
— Мам, почему ты сказала, что я спал?
Я села и первым делом зачем-то нащупала на полу тапки.
— Когда?
— Тёте следователю. Ты сегодня по телефону сказала: «Я же вам говорила, что он был без сознания». Я не был без сознания.
— Миш...
— Я всё слышал. Ты же сама сказала: не спи. Я и не спал. — Он говорил быстро и сбивчиво, как когда рассказывал про футбол. — Он сказал «оба съели». И ещё он сказал «наконец-то», а тётя там засмеялась. Я слышал, как она смеялась. И он сказал «прощайте», а я думал, он сейчас меня ещё раз тапком толкнёт, и лежал.
— Миша, тебе не надо это никому рассказывать.
— Почему?
Я не знала, как ему это объяснить, чтобы он не понял, что я его боюсь. Не его самого. Того, что с ним сделают эти разговоры.
— Потому что тебе будут задавать вопросы. Много. Чужие люди. Могут попросить повторить. Могут не поверить. Адвокат будет спрашивать, может, тебе показалось. Я не хочу, чтобы ты...
— А тебе поверили?
Я промолчала.
— Бабушка думает, что это ты, — сказал он. — Мне Алина сказала, она слышала, как тётя Таня с кем-то говорила.
— Алине надо поменьше слушать.
— Мам. — Он сжал край пододеяльника. Точно так же в ванной он сжимал мою руку. — Он в тот день в вашей комнате был. Днём, когда ты на работе была. Я из школы пришёл, а он у тумбочки сидит. Сказал, зарядку ищет. А у него зарядка в машине всегда. Я ещё подумал, что он врёт, только не понял зачем.
Я смотрела на него. Он был маленький, лохматый, в Алининой старой футболке с котом. Выглядел он очень серьёзным, и я вдруг поняла: скажи я сейчас «забудь», он не забудет. Будет носить это с собой, как носил последние девять дней. Только теперь ещё и будет знать, что мама велела молчать.
— Ты хочешь рассказать? — спросила я.
— Я не хочу, — сказал он. — Но я расскажу.
Утром я позвонила Лаптевой ещё до восьми. Она ответила из машины, было слышно, как тикает поворотник.
— Я вам соврала, — сказала я. — Про Мишу. Он не был без сознания. Он всё слышал.
Поворотник тикал.
— Вы понимаете, как это теперь будет выглядеть? — спросила она наконец. Не зло, просто устало. — Мать, которую подозревают, сначала говорит, что ребёнок ничего не слышал, а через неделю приводит его как свидетеля. Адвокат скажет, что вы его научили.
— Понимаю.
— Зачем вы соврали?
— Не хотела, чтобы его допрашивали.
— Его всё равно допросили бы. Он потерпевший, — сказала она. — Ладно. В среду, в два. С психологом и под видеозапись. Если всё сделать правильно, в суд его, скорее всего, вызывать не придётся, покажут запись. Вас я на допрос не пущу. Вы законный представитель, но вы ещё и свидетель тех же событий. Посидит педагог. И, Елена Викторовна, до среды ничего с ним об этом не обсуждайте. Ничего. Не спрашивайте, не уточняйте, не помогайте вспомнить. Каждое ваше слово адвокат потом вытащит.
Два дня я не говорила с сыном о том вечере. Это было труднее, чем я думала. Я постоянно ловила себя на том, что начинаю фразу «а ты помнишь», и тут же сворачивала её в «а ты помнишь, где твоя сменка». Сменка лежала в пакете у двери. Миша смотрел на меня и, кажется, понимал, что я делаю.
Во вторник в школе, куда я его снова начала водить, классная руководительница отвела меня в сторону и сказала, что «все в курсе» и что дети в классе спрашивают. Я попросила её, чтобы никто ничего не спрашивал. Она пообещала. Вечером Миша сказал, что мальчик Гоша спросил, правда ли его папа в тюрьме, и что он ответил «пока не знаю».
В среду мы приехали без двадцати два. Психологом оказалась полная женщина в вязаном жилете, с плюшевым медведем на столе. Миша на медведя посмотрел так, что она сразу убрала его в шкаф. Педагог, пожилой учитель на пенсии, которого, судя по всему, звали на такие допросы постоянно, пожал Мише руку, как взрослому.
Меня оставили в коридоре на банкетке. Напротив висел стенд «Противодействие коррупции» и график приёма граждан. Я прочитала его, кажется, раз сорок. Приём по вторникам с десяти до тринадцати, по четвергам с пятнадцати до восемнадцати.
Минут через двадцать по коридору прошла женщина в бежевом пальто, светлая, с большой сумкой, за ней мужчина с кожаной папкой. Возле кабинета напротив она остановилась, сняла перчатки и посмотрела на меня. Сначала мельком, потом ещё раз, дольше. Я её никогда не видела. Но по тому, как она сразу отвела глаза и как быстро мужчина с папкой открыл перед ней дверь, я поняла, кто это.
Она зашла. Дверь закрылась. Всё заняло секунд десять.
Миша вышел через час сорок. Красный, с мокрыми висками, но не заплаканный. Пожилой педагог держал его за плечо, как держат своего. Миша подошёл и сел рядом со мной на банкетку.
— Можно мы пойдём? — спросил он.
— Можно.
Лаптева вышла следом. Я встала, и она сказала только:
— Хорошо, что вы позвонили. Позже поговорим. — Потом добавила, глядя почему-то не на меня, а на Мишу: — Толковый у вас парень.
Уже в машине, которую Таня всё-таки прислала с мужем, Миша смотрел в окно и вдруг сказал:
— Они спрашивали, что ты мне говорила. Я сказал, что ты говорила молчать.
Я кивнула. Танин муж за рулём сделал радио погромче.
Лаптева позвонила через девять дней. Детализация звонков и данные о местоположении телефона Сергея показали, что в гаражном кооперативе за Лесной в тот вечер его не было. Его телефон с 20:20 до 21:15 находился в том районе, где живёт Виктория Бойко. Именно оттуда он звонил мне и писал про аккумулятор. Кроме того, моя запись в 112 была сделана в 20:38, за час до того, как он «вернулся домой и всё обнаружил». Я лежала на полу и рассказывала оператору ровно то, что потом рассказала следователю, и ни одного слова с тех пор не поменяла.
— Его допрашивали ещё раз, — сказала Лаптева. — Про гараж. Он сначала сказал, что заехал к Бойко по дороге, а потом адвокат попросил перерыв.
— А она?
— Она изменила показания. Теперь говорит, что он «что-то такое говорил» про вашу семью и страховку, но она думала, он шутит. Застраховался он, кстати, в январе. На себя, на вас и на ребёнка. Выгодоприобретатель в случае вашей смерти он.
Я не знала про страховку. Я вообще многого не знала: он всегда сам занимался бумагами, и я считала, что это удобно.
— Её тоже будут судить?
— Пока она свидетель. Дальше посмотрим. — Лаптева помолчала. — Ему предъявили обвинение в покушении на убийство двух лиц, в том числе малолетнего. Арест продлили. Ходатайство о домашнем аресте суд отклонил. Экспертизу в отношении вас следствие назначать не стало, оснований нет.
Я поблагодарила её, и она сказала то, чего я от неё не ждала:
— Вы на него не злитесь. На Мишу. За то, что он про вас сказал.
— Я не злюсь.
— Тогда хорошо.
Заявление из опеки Нина Павловна отозвала сама. Мне сообщила об этом та же молодая инспектор, очень коротко, как будто ей было неловко. Обследование, назначенное на четверг, они всё равно провели и в акте написали, что условия «стеснённые, но удовлетворительные». Таня потом повесила копию этого акта на холодильник под магнит из Анапы. Сказала, что это первая официальная бумага, где её квартиру назвали удовлетворительной.
Сама Нина Павловна позвонила в конце апреля, в субботу утром. Мы с Мишей как раз собирались ехать смотреть квартиру, которую я нашла на съём: однушку у его школы, с балконом и без мебели на кухне. Дом я решила продать. Его купили мои родители, и продавать его мне было жалко, но жить в нём я бы уже не смогла. Риелтор говорила, что до конца процесса сделка будет сложной: супружеская доля, арест, согласия. Я сказала, что подожду.
Телефон зазвонил, когда Миша зашнуровывал кроссовки в прихожей.
— Лена, — сказала Нина Павловна. — Мне следователь рассказала. Про гараж и про страховку. Я... Лена, я не знаю, что тебе сказать.
— Не говорите.
— Я хотела бы Мишу увидеть. Если можно. Я не буду ему ничего про Серёжу. Просто увидеть.
Я посмотрела на сына. Он замер с одним завязанным шнурком и слушал, не делая вид, что не слушает.
Раньше я бы ответила за него. Сказала бы «потом», или «он пока не готов», или «я подумаю». Сказала бы так, как лучше, по моему мнению, для него, и потом ещё долго считала бы, что правильно его защитила.
Я протянула ему телефон.
— Это бабушка. Хочет с тобой поговорить.
Миша вытер ладонь о джинсы и взял трубку. Сначала молча послушал, потом сказал:
— Привет. — Опять послушал. — Нормально. В школу хожу. — И после паузы: — Бабушка, я правда слышал. Мама не придумала. Я сам слышал.
Что она ответила, я не знаю. Миша долго молчал, потом кивнул, хотя она не могла этого видеть, и сказал:
— Можно в следующую субботу. Только не у тебя. Мы в парк можем.
Он вернул мне телефон и стал завязывать второй шнурок.
