Мне 45. Восемь детей. Восемь беременностей. Пятнадцать лет жизни, за которые я построила дом и семью, о которых искренне верила, что мы мечтаем вместе.
В тот день детская всё ещё пахла свежей краской. Я сидела на полу и пыталась собрать кроватку опухшими руками, когда вошёл Эван.
С чемоданом.
— Я больше не могу так, — сказал он спокойно, почти отстранённо. — Этот шум. Подгузники… и это.
Он кивнул в сторону моего живота.
Восемь месяцев беременности.
Я смотрела, как он уезжает, стоя у окна. Машина скрылась за поворотом, и внутри у меня будто что-то опустело. А потом ребёнок толкнулся — резко, внезапно, будто тоже всё понял.
Через два дня он уже был в сети вместе с Бриэль — 23-летней фитнес-инфлюенсершей. Они улыбались так, словно нас никогда и не существовало.
Семеро детей дома. Ещё один на подходе.
И вот так он просто вычеркнул нас из своей жизни.
Ипотека? Исчезла. Деньги? Исчезли.
— Мне нужно это, чтобы начать новую жизнь, — сказал он мне.
Три недели я спала на диване, потому что не могла подниматься по лестнице. Я отвечала на звонки коллекторов, пока мой старший ребёнок тихо помогал собирать ланч-боксы для младших.
Казалось, всё ускользает из моих рук.
Но я не сломалась.
Не при детях.
А потом однажды ночью, измученная и опустошённая, я пролистала его соцсети… и увидела это.
Объявление о свадьбе.
Церемония на пляже. Прямая трансляция. Жизнь, похожая на открытку.
Приглашение было открытым. Смотреть могли все, кто угодно. Их «сказочное начало».
И тогда что-то во мне изменилось.
Пока он готовился к свадьбе…
я готовила подарок.
Утром в день церемонии я сидела в тихом доме, дети ещё спали, и открыла трансляцию.
Эван стоял у алтаря и улыбался. Рядом сияла Бриэль.
В комментариях всё кипело — идеальная пара, настоящая любовь…
А потом вперёд вышел распорядитель.
— Доставка для жениха.
Он подошёл с небольшой коробкой, упакованной в бумагу.
Эван ухмыльнулся — наверняка думал, что внутри что-то дорогое.
Но в тот момент, когда он открыл коробку…
с его лица мгновенно исчез весь цвет.
Чат трансляции замер — а потом взорвался...
Я знала, что лежит в коробке. Сама её собирала, стоя у кухонного стола, потому что сидеть уже не могла: ребёнок упирался пяткой куда-то под рёбра. Сверху лежал снимок последнего УЗИ, чёрно-белый, с датой в углу. Под ним его обручальное кольцо. Он оставил его на тумбочке в тот день, когда ушёл с чемоданом. Даже в ящик не убрал, просто бросил рядом с моими витаминами для беременных.
Под кольцом был конверт. Внутри лежало заявление о расторжении брака, ходатайство о временных алиментах и уведомление суда о запрете распоряжаться совместными средствами. И записка, моим почерком, в одну строчку: «Ты забыл кольцо. И то, что мы всё ещё женаты».
Человек, которого все приняли за распорядителя, распорядителем не был. Это был курьер по вручению судебных документов, мистер Олсен, шестьдесят один год, бывший полицейский. Мне его нашла адвокат. Бриэль сама выложила название отеля, время и даже план пляжа, где будет арка из цветов. Олсену оставалось только надеть светлый пиджак.
Когда Эван поднял глаза от конверта, Олсен сказал достаточно громко, чтобы услышал микрофон на стойке:
— Эван Райт, вам вручены документы.
Потом кивнул гостям и ушёл по песку, не оборачиваясь.
Трансляцию смотрели одиннадцать тысяч человек. Я видела цифру в углу экрана. Комментарии летели так быстро, что я успевала выхватить только обрывки: «ПОДОЖДИТЕ ОН ЖЕНАТ???», «это УЗИ?», «кто-нибудь объяснит», «Бриэль беги».
Бриэль не побежала. Она взяла у него из рук записку, прочитала, потом взяла снимок. Долго его разглядывала. Эван что-то говорил ей, наклонившись, я видела только, как двигается его челюсть. Она отдала ему снимок, сняла с плеча какую-то ленточку, положила на стол у алтаря и пошла к отелю. Кто-то из её подруг бросился следом. Камера дёрнулась, завалилась набок, показала песок и чью-то туфлю.
Потом трансляция оборвалась.
Я закрыла ноутбук. Руки не дрожали, и это меня удивило. Я ждала, что будет облегчение, или злорадство, или хоть что-нибудь. А была только изжога и мысль, что надо разморозить фарш на ужин.
Я обернулась. В дверях кухни стояла Мэдди, в пижамных шортах и отцовской футболке с логотипом автосалона. В руке у неё был телефон, и экран у него ещё светился.
Я не знала, давно ли она там стоит.
— Мам, — сказала она. — Это ты сделала?
— Да.
Она кивнула. Больше ничего не спросила. Пошла к холодильнику, достала молоко, налила себе в кружку, хотя молоко никогда не пьёт. Постояла с кружкой.
— У меня его смотрели полкласса, — сказала она. — Джесс мне ещё вчера ссылку кидала. Спрашивала, пойду ли я смотреть, как папа женится.
Ей четырнадцать. Три недели она собирала младшим ланч-боксы, водила Нору в садик и ни разу ни на что не пожаловалась. Мне почему-то казалось, что если она ни о чём не просит, то ей ничего и не нужно.
— Мэдди…
— Всё нормально, — сказала она и ушла наверх с полной кружкой.
Дениз, моя адвокат, предупреждала меня о многом. Дениз пятьдесят восемь, у неё маленькая контора над химчисткой, и она взялась за моё дело с отсрочкой оплаты. Как она сказала, из-за того, что у неё самой трое, и она «знает, сколько стоят кроссовки». Когда я рассказала ей про пляж и трансляцию, она сняла очки.
— Юридически это законно. Вручить можно где угодно, лишь бы лично в руки. Но я вас прошу подумать. Судьи — тоже люди, и соцсети они тоже читают. Одно дело, что он вас бросил, и совсем другое, что вы устроили ему публичную казнь. Вам нужны алименты, а не аплодисменты.
— Мне нужно, чтобы он не смог сделать вид, что нас нет, — сказала я.
— Он и так не сможет. Для этого есть суд.
Я всё равно сделала по-своему. Дениз вздохнула и дала телефон Олсена.
Эван позвонил через сорок минут после того, как трансляция оборвалась. Я не взяла трубку. Он позвонил ещё раз, потом ещё. Потом пришло сообщение: «Ты хоть понимаешь, что ты сделала?» Через минуту второе: «Ответь». Через пять минут третье, длинное, и я его не стала читать, пока не накормила младших.
Сэм, ему двенадцать, спросил за завтраком, почему у Мэдди заперта дверь. Лили пролила сок. Тео, ему три, хотел хлопья только из синей миски, а синяя миска стояла в посудомойке грязная. Я мыла синюю миску, и телефон на столе вибрировал, вибрировал, вибрировал.
Длинное сообщение было про то, что я уничтожила Бриэль. Что у неё контракты с брендом спортивного питания и с производителем леггинсов, и там есть пункт о репутации. Что он, Эван, два месяца назад уволился из салона, потому что теперь ведёт её дела. Что если контракты заморозят, денег не будет ни у кого, «в том числе у твоих детей».
«Твоих детей». Я перечитала это место несколько раз.
К обеду ролик с пляжа порезали на куски и выложили везде. Самый популярный кусок длился девятнадцать секунд: Олсен говорит «вам вручены документы», Бриэль смотрит на снимок УЗИ. Под ним было четыре миллиона просмотров. Кто-то нашёл мою страницу. Кто-то нашёл страницу Мэдди, и ей в личку начали писать незнакомые люди. Одни писали, что её мама королева. Другие писали, что её мама психопатка, а отец правильно сделал, что сбежал.
Мэдди закрыла профиль. Потом удалила его совсем. Я узнала об этом от Сэма.
Вечером в дверь позвонила женщина с микрофоном, за ней стоял парень с камерой. Я не открыла. Соседка через дорогу, миссис Паттерсон, с которой мы за восемь лет обменялись от силы десятком фраз, вышла на крыльцо в халате и сказала им, что вызовет шерифа. Они уехали. Миссис Паттерсон постояла, посмотрела на мой дом и ушла к себе.
Через два дня позвонил Эван, и на этот раз я ответила, потому что Дениз сказала: «Ответьте. Послушайте, что он предложит. Ничего не обещайте».
Голос у него был спокойный. Такой же, каким он сказал «я больше не могу так».
— Давай по-взрослому, — сказал он. — Ты хочешь денег. Я понимаю. Я буду платить ипотеку. Всю, с просрочкой. И сверху по две тысячи в месяц, без всяких судов, прямо с первого числа.
— А взамен?
— Одно видео. Минута. Ты говоришь, что мы давно живём раздельно, что развод был в процессе, просто бумаги застряли. Что Бриэль ничего не знала. Что ты погорячилась, потому что гормоны. Люди поймут, ты же беременная.
— Мы не живём раздельно давно. Ты ушёл двадцать шесть дней назад.
— Об этом никто не знает.
— Мэдди знает. Сэм знает.
Он помолчал.
— Дети ничего не будут смотреть. Слушай, это для всех лучше. Если Бриэль потеряет контракт с «Кор Фьюэл», это минус сто восемьдесят тысяч в год. Мне с чего тогда платить?
— С зарплаты, — сказала я. — Ты мог бы вернуться в салон.
— Я не вернусь в салон.
Он сказал это так, будто я предложила ему вернуться в тюрьму.
Я не ответила ни да, ни нет. Сказала, что мне надо подумать, и положила трубку. Потом сидела на диване, на котором спала уже почти месяц, и считала. Ипотека две тысячи триста сорок. Просрочка за два месяца, плюс пени. На общем счёте, который он опустошил, было тридцать восемь тысяч, и половина из них по закону моя. Но «по закону» означало через суд, а до слушания было три недели, и никто не знал, что скажет судья. Я могла записать одну минуту на телефон и завтра же перестать отвечать коллекторам.
Я открыла камеру. Посмотрела на своё лицо на экране: отёкшее, волосы собраны заколкой Норы, с пластиковой клубникой. И закрыла камеру.
Не из гордости. Если честно, до гордости мне в тот вечер было далеко. Я просто представила, как Мэдди это видит. Как её мама рассказывает всему интернету, что они с папой давно чужие люди, а Мэдди точно знает, что ещё в прошлом месяце папа жарил по воскресеньям блинчики.
Дениз, когда я ей всё пересказала, записала что-то в блокнот.
— Хорошо, что вы ничего не записали. Он уволился за два месяца до ухода?
— Да. Я не знала. Он каждое утро уезжал как на работу.
— Вот и прекрасно, — сказала Дениз, и я впервые увидела, как она улыбается. — Судьи очень не любят, когда человек за два месяца до развода вдруг становится безработным. Это называется вменённый доход. Ему посчитают алименты от того, что он зарабатывал в салоне.
Воды у меня отошли в четверг, в половине пятого утра, на том же диване.
До срока оставалось десять дней. Восьмая беременность, я знала, как оно бывает: быстро. С Тео я едва доехала до больницы. Я позвонила сестре, но Кэрол живёт в двух с половиной часах езды, и она сказала, что уже выезжает, но раньше семи не будет. Я позвонила миссис Паттерсон. Никто не ответил, было полпятого утра.
Мэдди спустилась, потому что услышала, как я разговариваю. Посмотрела на мокрый диван.
— Я вызову скорую, — сказала она. — А с малышами посижу.
— Ты одна с шестерыми до семи?
— Я уже почти месяц одна с шестерыми, — сказала она. Без злости, просто так и было.
Скорая приехала через двенадцать минут. Пока фельдшер помогал мне спуститься с крыльца, я видела, что Мэдди стоит в дверях с телефоном, но не мне звонит. Я тогда не поняла кому.
Джун родилась в шесть сорок. Три килограмма сто, пятьдесят сантиметров, тёмные волосы, как у всех моих. Акушерка положила её мне на грудь, и Джун сразу стала сердито искать, куда бы вцепиться. В палате было светло, за стеной у кого-то пищал монитор, медсестра спрашивала, как пишется фамилия. Я назвала свою девичью. Она переспросила, я повторила.
Кэрол написала в семь двадцать: «Я у тебя. Тут Эван».
Потом прислала фотографию. Моя кухня. Эван стоит у плиты в той же рубашке, в которой был на пляже, только мятой, и жарит блинчики. Тео сидит на столешнице, хотя это запрещено. Нора ест из синей миски.
Это Мэдди ему позвонила. Не мне, не Кэрол и не бабушке, а ему. В пять утра. И он приехал. Сорок минут от отеля, где он, как выяснилось, жил один: Бриэль улетела к матери в Аризону на следующий день после пляжа.
Я долго смотрела на фотографию. Джун спала у меня на руке и дышала часто-часто, как они все дышат первые дни.
В больницу он пришёл на второй день. Постучал, хотя дверь была открыта. Встал у изножья кровати. Джун лежала в прозрачной люльке рядом со мной, и он смотрел на неё, но не подходил.
— Можно? — спросил он.
— Это твоя дочь.
Он взял её неловко, как будто до этого не держал на руках семерых детей. Может, забыл. Джун открыла глаза, мутные, серые, и снова закрыла.
— Мэдди мне позвонила, — сказал он.
— Я знаю.
— Она сказала: «Если ты не приедешь, я больше никогда тебе не позвоню». И трубку бросила.
Он вернул мне Джун. Сел на стул для посетителей. Я ждала, что он начнёт про видео. Он и начал, но как-то вбок.
— «Кор Фьюэл» разорвал контракт. Второй бренд пока думает.
— Мне жаль Бриэль, — сказала я. И сама удивилась, что это правда.
— Она мне не отвечает. Написала только, что я сказал ей про двоих детей. Что они уже большие.
— А ты сказал ей про двоих?
Он пожал плечами. Посмотрел в окно на парковку.
— Я сказал «дети». Она сама решила, что двое.
Я ничего не ответила. Он посидел ещё немного, потом сказал, что оплатит ипотеку за этот месяц. Просто так, без условий.
— Без видео?
— Без видео, — сказал он. И добавил, уже вставая: — Суд всё равно назначит.
Честно говоря, я так и не поняла, что это было. То ли он наконец что-то почувствовал, подержав Джун. То ли Дениз объяснила его адвокату про вменённый доход, и ему стало проще выглядеть щедрым, чем проиграть. Скорее всего, и то и другое. У Эвана всегда получалось совмещать.
Ипотеку он оплатил. Просрочку нет.
Через неделю после выписки мне позвонила продюсер дневного ток-шоу. Её звали Келли, и говорила она так, будто мы с ней знакомы со школы. Они хотели меня в студию, с ребёнком, «если малышка будет спокойная». Полёт, отель, и за участие пятнадцать тысяч долларов. Келли назвала эту цифру ровно, без нажима, как называют цену машины.
Пятнадцать тысяч были просрочкой, пенями и ещё тремя месяцами ипотеки. Пятнадцать тысяч означали, что я до суда не буду брать трубку с незнакомых номеров.
— Мы не будем делать из вас жертву, — говорила Келли. — Наоборот. Сильная женщина, восемь детей. Людям это нужно.
Я сказала, что перезвоню.
Мэдди сидела на ступеньках и складывала бельё. Она всегда складывала у меня на ступеньках, раскладывая по стопкам на каждого, потому что так быстрее разносить. Она слышала весь разговор. Я видела, что слышала, но она продолжала складывать и дошла до Сэмовых носков, которые никогда не бывают парными.
— Пятнадцать тысяч, — сказала я.
— Я слышала.
— Мэдди, это много денег.
— Я знаю, что это много денег. — Она нашла ещё один носок, не тот. — Иди, если надо.
— Скажи, что ты думаешь.
Она положила носки на ступеньку.
— Я думаю, что Джесс мне сегодня прислала, что про нас сделали мем. Там папино лицо, когда он открывает коробку, и подпись: «Когда думал, что у тебя двое детей». И это смешно, мам. Правда смешно. Я даже сама посмеялась. — Она взяла из корзины полотенце и не стала его складывать. — А потом Бен спросил, почему все смеются над папой. Ему семь. Он в школе это видел.
Я не нашла, что сказать.
— Если ты пойдёшь на шоу, этого будет ещё больше, — сказала Мэдди. — Я не говорю «не иди». Я просто хочу, чтобы это закончилось.
Она свернула полотенце и положила в стопку Лили, хотя это было полотенце Норы, с уточками.
Я перезвонила Келли на следующий день. Сказала, что не приеду. Келли сказала, что понимает, что предложение будет в силе до конца месяца, и что я могу передумать. Я поблагодарила её. Она мне ещё дважды писала, в последний раз предлагала уже двадцать тысяч и чтобы без ребёнка.
Слушание было в понедельник, в маленьком зале на третьем этаже окружного суда, где пахло полиролью и чьим-то обедом из микроволновки. Джун я оставила с Кэрол. Эван пришёл с адвокатом, молодым, в хорошем костюме. Кто за него платит, я не спрашивала.
Судья Эрнандес оказалась женщиной лет шестидесяти, с очками на цепочке. Она прочитала бумаги Дениз, выслушала адвоката Эвана, который говорил, что его клиент сейчас без постоянного дохода и работает на «развивающийся медиапроект». Потом она сняла очки.
— Мистер Райт, вы уволились из дилерского центра за шестьдесят три дня до того, как покинули семью, где жена на восьмом месяце беременности и семеро несовершеннолетних детей. Правильно?
— Я менял сферу деятельности, — сказал Эван.
— Сферу деятельности, — повторила судья. И повернулась ко мне. — Миссис Райт. Я видела запись. Весь округ её видел. Документы вручены законно, и на расчёт алиментов это не влияет. Но скажу честно: в моём зале я предпочитаю, чтобы семейные дела оставались семейными. Ради детей.
— Да, ваша честь, — сказала я. Дениз под столом коснулась моей руки: мол, молчите.
Алименты судья назначила от его зарплаты в салоне. Три тысячи девятьсот в месяц на восьмерых, временно, до окончательного решения. Кроме того, он должен был вернуть на счёт девятнадцать тысяч, мою половину, в течение тридцати дней. Ипотеку она оставила на моей стороне. Адвокат Эвана что-то быстро писал.
В коридоре Эван меня догнал, пока Дениз разговаривала с секретарём.
— Три девятьсот, — сказал он. — Ты понимаешь, что я теперь реально должен идти обратно в салон?
— Да, — сказала я.
— Тебе от этого легче?
Я подумала.
— Мне от этого хватит на продукты.
Он хотел ещё что-то сказать, но пришёл лифт, и он в него зашёл. Двери закрылись.
Дома я села на кухне и снова стала считать, уже с новыми цифрами. Выходило так: три девятьсот алиментов, моя зарплата, которой до родов не было, потому что я ушла в бухгалтерии на полставки ещё после Тео, и которой ещё долго не будет, и ипотека две тысячи триста сорок. Плюс налог на дом, плюс страховка, плюс крыша, про которую Эван два года говорил, что «следующей весной точно». Я считала трижды. Каждый раз выходило, что дом мы тянем, но только если ничего не ломается, никто не болеет и у восьмерых детей не растут ноги.
Этот дом я выбирала сама. Когда Мэдди было два, а Сэм только родился, я объездила двадцать три дома, прежде чем нашла этот. Из-за лестницы с широкими ступенями, на которых можно сидеть, и из-за двора, где потом Эван повесил качели. Я сама красила каждую комнату, и детскую Джун тоже.
Во вторник я позвонила риелтору. Её звали Ана, и она была честная: рынок сейчас так себе, но пятикомнатные в нашем районе уходят, и если сделать по мелочи, я выйду из ипотеки с приличной суммой. Этого хватит на первоначальный взнос за что-нибудь поменьше, поближе к Кэрол, где школа не хуже, а садик в десяти минутах пешком.
— Детям будет тесно, — сказала Ана. — Это я вас сразу предупреждаю.
— Им и сейчас тесно, — сказала я. — Просто в другом смысле.
Мэдди я сказала в тот же вечер. Думала, она расстроится. Её школа, её подруги, её комната с косым потолком, которую она выпросила в одиннадцать лет. Она выслушала, держа Джун на плече и похлопывая её по спине, как я показывала.
— А там будет моя комната?
— Не знаю. Может, придётся с Лили.
Она подумала.
— Лили храпит.
— Лили не храпит.
— Мам, Лили храпит, ты просто не слышишь, потому что спишь внизу.
Джун срыгнула ей на плечо, прямо на отцовскую футболку с логотипом салона. Мэдди посмотрела на пятно, стянула футболку через голову, оставшись в майке, и бросила её в корзину с грязным.
— Ладно, — сказала она. — А в той школе есть волейбол?
Я не знала. Я записала себе в телефон: «волейбол». Под ним «Лили храпит?», «крыша — сказать Ане», «Эван — суббота, 10:00, Бен и Тео».
В субботу Эван приехал ровно в десять. Посигналил из машины, в дом не зашёл. Бен и Тео побежали к нему с рюкзаками, Нора стояла на крыльце и решала, ехать или нет, и в итоге не поехала. Мэдди смотрела из окна своей комнаты, потом спустилась, вышла к машине и что-то сказала отцу через опущенное стекло. Я не слышала, что. Эван кивнул. Она вернулась.
— Что ты ему сказала?
— Чтобы Тео не давали газировку. Его потом тошнит.
Она прошла мимо меня к лестнице, у которой уже стоял знак Аны «Продаётся», пока ещё не во дворе, а просто прислонённый к стене, потому что табличку нужно было вкопать, а лопату Эван увёз в гараж к кому-то из друзей и не вернул.
Я вкопала её сама, в понедельник, садовым совком, пока Джун спала в коляске на дорожке. Вышло криво. Миссис Паттерсон вышла на крыльцо, посмотрела и ушла в дом. Через десять минут она вернулась со своей лопатой и выровняла табличку, пока я держала.
