— Из-за тебя в этом доме до сих пор нет мужчины, который будет носить мою фамилию! — заорал Рауль, прежде чем швырнуть меня на плитку во дворе.
Тем утром солнце только начинало подниматься над Сан-Мартин-Тексмелуканом, но у нас дома удары уже звучали так, будто кто-то бил в колокол.
Соседки, те самые, что жалостливо здоровались со мной на рынке, поспешно закрывали окна, как только начинались крики.
Никто не хотел вмешиваться.
Никто не хотел «семейных проблем».
Меня зовут Лусия Эрнандес, и семь лет я жила с мыслью, что терпеть — значит защищать своих дочерей.
У меня было две девочки: Камила, шести лет, и Рената, четырёх.
Две ласковые, улыбчивые малышки с большими глазами и вечно неровными косичками, потому что я заплетала их дрожащими руками, торопливо, пока Рауль не проснулся не в духе.
Но для него они не были благословением.
Они были «доказательством» того, что я ни на что не годна.
Его мать, донья Эулалия, говорила то же самое, только почти шёпотом, будто молитвы перед иконой могли сделать её слова менее жестокими.
— Женщина, которая рожает только девочек, приносит в дом несчастье, — бормотала она.
В тот день Рауль снова избил меня у них на глазах.
Сначала пощёчина.
Потом удар ногой в рёбра.
Потом он схватил меня за волосы и потащил во двор, пока Камила обнимала младшую сестру и закрывала ей глаза ладонями.
— Вставай! — рычал он. — Ты даже сына мне родить не можешь!
Я попыталась подняться, но боль прожгла бедро так, будто туда вонзили раскалённое железо.
В голове зазвенело.
Синее небо перед глазами стало белым.
Я успела услышать плач Ренаты.
А потом всё исчезло.
Очнулась я уже на каталке в Центральной больнице Пуэблы.
Рауль стоял рядом, изображая заботливого мужа: чистая рубашка, ровный голос, лицо порядочного человека.
— Она упала с лестницы, доктор. Моя жена очень неуклюжая.
Я не могла говорить.
Губы были разбиты, в горле пересохло, а в груди снова засел тот старый страх, который жил во мне все эти годы.
Врач, серьёзный мужчина в очках, смотрел на меня слишком долго.
Похоже, он не поверил ни одному слову Рауля.
Он назначил рентген, анализы и УЗИ, потому что, как сказал сам, такие травмы не бывают от обычного падения.
Рауль занервничал.
Через час доктор позвал его в сторону.
С моей каталки я слышала только приглушённые голоса, шаги и тяжёлую паузу, от которой в палате словно стало холоднее.
Потом дверь резко распахнулась.
Рауль вошёл бледный, с рентгеновским снимком в руке и с таким лицом, будто увидел самого дьявола.
Доктор шёл за ним.
— Сеньор, — твёрдо сказал он, — ваша жена не падала с лестницы.
Рауль промолчал.
— У неё старые переломы, неправильно сросшиеся рёбра, повторяющиеся травмы и явные следы постоянного насилия.
Я закрыла глаза.
Впервые кто-то произнёс правду вслух.
Но потом врач добавил:
— И это ещё не всё. Ваша жена беременна.
Рауль посмотрел на меня так, будто я предала его уже одним тем, что дышу.
Но самое страшное произошло в следующую секунду, когда врач, не отводя взгляда, сказал фразу, от которой у Рауля буквально изменилось лицо:
— И прежде чем вы снова начнёте винить её, запомните одну вещь: пол ребёнка определяет отец, а не мать.
Рауль так сильно сжал снимок, что тот согнулся у него в руке.
И я, лежа на той каталке, вдруг поняла: всё только начинается.
Я ещё не знала, что должно было случиться дальше…
Рауль разжал пальцы, и снимок соскользнул на край моей каталки. Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его одеколон. Этим одеколоном он брызгался по воскресеньям перед мессой.
— Поехали домой, — сказал он тихо. — Дома поговорим.
Доктор не сдвинулся с места.
— Сегодня ваша жена никуда не поедет. У неё трещина в тазовой кости и сотрясение мозга. И я обязан сообщить в прокуратуру.
— О чём сообщить? — Рауль улыбнулся той улыбкой, которую держал для чужих. — Она сама вам скажет. Скажи ему, Лусия. Ты ведь упала.
С лестницы. Я смотрела в потолок и думала, что в нашем доме нет лестницы. Дом одноэтажный, а на крышу, где мы сушили бельё, вела железная лесенка в восемь перекладин. С неё я не падала ни разу. Зато донья Эулалия всю жизнь рассказывала, что пальцы на левой руке у неё криво срослись оттого, что в молодости она упала на ступеньках церкви. Мне тогда и в голову не приходило что-то переспросить.
— Где девочки? — спросила я. Голос у меня был чужой, сиплый.
— Дома. С мамой. — Рауль выпрямился. — Ждут тебя.
Он сказал это спокойно, но я прожила с ним семь лет и поняла, что это значит. Если я сейчас открою рот, он уйдёт из больницы и через сорок минут будет дома, рядом с Камилой и Ренатой. А я со своим тазом не смогу даже сесть.
Доктор, видимо, тоже что-то понял. Он нажал кнопку у двери, и через минуту пришёл охранник, полный парень в синей форме, с рацией на ремне.
— Сеньор, прошу вас подождать в коридоре.
Рауль посмотрел на охранника, на доктора, потом на меня. Никакой сцены он устраивать не стал: при чужих он этого никогда не делал.
— Я завтра приеду, мами, — сказал он, погладив меня по руке. — Отдыхай.
И ушёл. В коридоре я его уже не слышала.
Через полчаса пришла женщина в вязаной кофте поверх медицинского халата, с папкой под мышкой. Она назвалась сеньорой Годинес, социальным работником. Села на стул, придвинула его вплотную к каталке и сначала ничего не спрашивала. Просто налила мне воды и держала стаканчик, пока я пила через трубочку.
— Мне нужно знать одно, — сказала она потом. — Вам есть куда пойти, если вы расскажете правду?
— Если я расскажу, он будет дома раньше вас.
— Значит, надо, чтобы мы успели раньше, — ответила она, как будто речь шла об автобусе.
Я долго молчала. Она не торопила меня: заполняла что-то в папке, один раз вышла ответить на звонок и вернулась. За окном темнело. Я думала о Ренате, которая по вечерам не засыпает без своего серого зайца, о Камиле, которая в шесть лет уже знает, когда нужно увести сестру в дальнюю комнату. А ещё о том, что внутри меня есть кто-то третий и неизвестно ещё, пережил ли он сегодняшнее утро.
— У меня есть сестра, — сказала я. — Инес. В Пуэбле. Мы два года не разговариваем.
— Номер помните?
Номер я помнила. Такие вещи не забываются, даже когда очень стараешься.
Той же ночью в больницу приехала агент прокуратуры. Молодая, в джинсах, с усталым лицом и ноутбуком. Я рассказывала ей почти два часа. Про сегодняшний двор. Про рёбра три года назад, когда Рауль сказал в клинике, что я поскользнулась на мокром полу. Про то, как после рождения Ренаты он неделю со мной не разговаривал, а потом выбил мне зуб за то, что я, по его словам, «смотрела на него, как на виноватого». Она печатала, иногда переспрашивала даты. Дат я почти не помнила. Помнила, какой был день недели и что тогда стояло на плите.
Под утро она сказала, что выписывает срочные меры защиты: Раулю запрещается приближаться ко мне и к детям, а полиция поможет забрать девочек из дома.
— Его арестуют? — спросила я.
— Не сегодня, — честно ответила она. — Сегодня главное — дети.
Инес приехала в шесть утра. Я узнала её шаги ещё в коридоре, она всегда ходила так, будто опаздывает. Встала у каталки и оглядела меня всю: губы, повязку на голове, руки поверх простыни.
— Ну, — сказала она.
И больше ничего. Я ждала, что она напомнит мне крестины Ренаты, где назвала Рауля скотиной при всех, а я встала на его сторону и попросила её уйти. Но она не напомнила. Просто сняла сумку с плеча и спросила, какой адрес.
Ехать со мной в полицию она не могла, и я не могла вообще ничего. Инес поехала с двумя патрульными в Тексмелукан, а я осталась в палате с телефоном на груди и следила, как на экране меняются цифры. Семь двенадцать. Семь сорок. Восемь ноль пять. Медсестра принесла завтрак. Я не притронулась к нему, и она унесла поднос, ничего не сказав.
Инес позвонила в восемь двадцать.
— Они у меня. Обе. Рауля дома нет, открыла его мать.
Я заплакала так, что медсестра заглянула в дверь.
— Подожди, — сказала Инес. — Послушай. Она сама их собрала. Форму Камилы, обувь, свидетельства о рождении, прививочные карты. Даже зайца. Всё уже стояло в пакетах у двери, как будто она знала.
— Она что-нибудь сказала?
Инес помолчала.
— Спросила, на каком ты сроке.
УЗИ мне сделали на следующий день. Одиннадцать недель. На экране было маленькое мерцающее пятнышко, и доктор Мендоса, тот самый, в очках, повернул монитор ко мне.
— Сердце бьётся, — сказал он. — Это уже хорошо.
— А кто там?
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Сеньора, пока это невозможно определить. Да и какая сейчас разница.
Я ничего не ответила, а сама подумала, что разница есть, и огромная. Только не для меня.
Выписали меня через четыре дня, с костылями и бумажкой, где был список, чего мне нельзя. Нельзя было почти ничего. У Инес с мужем квартира в Сан-Мануэле, на третьем этаже без лифта: две комнаты и кухня, в которой вдвоём не разойтись. Её муж Бето работает водителем развозки. Он молча занёс меня наверх, ступенька за ступенькой, а на площадке второго этажа поставил передохнуть и сказал только:
— Тяжелее, чем кажешься.
Бето не был против того, что мы приехали. Он просто не знал, куда нас деть. Их сыновьям, двенадцати и девяти лет, пришлось перебраться на диван в гостиной, мы с девочками спали на двух матрасах в их комнате. По ночам Рената писалась в постель, хотя этого не было с трёх лет. Я меняла простыни на коленях, потому что наклоняться не могла, а Инес утром молча запускала стиральную машину уже второй раз за сутки.
Однажды утром я взялась заплетать Камиле косички, и руки у меня тряслись сильнее прежнего. Камила вытерпела две пряди, а потом забрала у меня расчёску.
— Я сама, мама. Я умею.
Она ушла в ванную. Вернулась с кривыми хвостиками, и один был выше другого. Я ничего не стала поправлять.
Неделю Рауль молчал, потом начал писать. Первое сообщение пришло в среду, в одиннадцать вечера: «Прости меня. Я не знаю, что на меня нашло». Второе через час: «Бог дал нам ещё один шанс». Третье пришло под утро: «Если это мальчик, всё будет по-другому, клянусь тебе памятью отца».
Я прочитала все три раза по четыре. Отвечать не стала, но и не удалила. Мне почему-то было важно, что они лежат в телефоне. А на третий раз я заметила, что про девочек в них нет ни слова.
Потом приехала донья Эулалия. Пустить её наверх Инес отказалась, и я спустилась сама, полчаса на костылях по трём пролётам. Свекровь стояла у подъезда в тёмном платье и с кастрюлей в руках, завёрнутой в полотенце.
— Куриный бульон, — сказала она. — Тебе сейчас нужно.
Я взяла кастрюлю. Она была ещё тёплая. Донья Эулалия привезла её из Тексмелукана, два часа на автобусе держала на коленях.
— Возвращайся домой, — сказала она. — Рауль места себе не находит. Он изменится, когда у него будет сын. Мужчина без сына — как дерево без корня. Ты не понимаешь, а я понимаю.
— А если будет девочка?
Она не ответила. Поправила платок на голове своей левой рукой, той самой, с кривыми пальцами. Я смотрела на эти пальцы, и вдруг вспомнила её мужа, дона Томаса. Он умер, когда Раулю было пятнадцать. Его портрет висел у них в гостиной, над телевизором, в рамке с искусственными цветами. Святой человек, всегда говорила донья Эулалия. Работящий. Строгий.
— Донья Эулалия, — сказала я. — Вы ведь тоже упали с лестницы?
Она подняла на меня глаза. Я ждала, что она перекрестится, заговорит про церковь, про то, что в молодости была неосторожной. Но она долго смотрела куда-то мимо меня, на машину Бето у тротуара, и сказала совсем другое:
— В моём доме тоже не было лестницы.
Я стояла с тёплой кастрюлей в руках и не знала, что ответить.
— Агент прокуратуры хочет вас допросить, — сказала я наконец. — Вы видели всё, что было во дворе. Вы всё видели семь лет.
— Он мой сын, — сказала она, как будто этим всё объяснялось. А потом добавила, уже отворачиваясь: — Девочкам я собрала всё, что было. Больше я ничего не могу.
Она ушла к остановке, немного прихрамывая. Раньше я думала, что это от возраста.
Бульон мы съели всей семьёй. Бето сказал, что вкусный. Инес не сказала ничего, но тарелку доела.
Через две недели свекровь передала через Бето конверт. Бето встретил её на автовокзале, где она его ждала, и отдал мне конверт уже на кухне, будто передавал что-то горячее. Внутри было три тысячи песо и записка почерком Рауля: «Для моего сына».
Я долго сидела над этим конвертом. Камиле нужно было переводиться в местную школу, а для этого требовались новая форма, обувь и тетради по списку. У Ренаты из всей одежды были две футболки и платье, которое я сама сшила ей прошлой весной. На свои деньги я не могла купить даже проездной: на тианги в Тексмелукане я пять лет продавала детские платья, которые шила по ночам, но место было оформлено на донью Эулалию, выручку забирал Рауль, а мне давали на рынок.
— Бери, — сказала Инес. — Это не подарок. Это его дети.
— Он пишет, что для сына.
— А ты что, собираешься сыну покупать ботинки на четыре месяца вперёд?
Деньги я взяла. Купила форму, обувь, тетради, отдала Инес тысячу за свет и продукты. Стыдно мне было, но не так, как я думала.
А в понедельник я поехала в Центр правосудия для женщин, куда меня направила агент. Там меня вела адвокат, лиценсиада Ортис. Ей было за пятьдесят, она носила очки на цепочке и ела печенье прямо за рабочим столом. Я рассказала ей про конверт, и она перестала жевать.
— Сохраните записку, — сказала она. — И давайте подадим на алименты. Официально. На троих детей, включая будущего.
— Он будет в бешенстве.
— Он и так в бешенстве, — сказала лиценсиада Ортис. — Только теперь это будет записано в решении суда, а не в конверте.
Иск подали в конце месяца. Через четыре дня Рауль узнал о нём, и сообщения стали другими. «Алименты на девчонок? Я тебе давал на моего сына, а ты что сделала». «Ты воровка, как и вся твоя семья». «Посмотрим, кому судья отдаст ребёнка, когда я докажу, что ты ненормальная». Я не отвечала. Я делала скриншоты и пересылала их лиценсиаде Ортис, а она каждый раз отвечала одним словом: «Получила».
Примерно тогда же мне позвонили с незнакомого номера. Женский голос назвался Йоландой. Я не сразу вспомнила, кто это. Йоланда жила через два дома от нас и держала на углу лавочку с газировкой и жареными чипсами. Это она всегда первая закрывала окна.
— Мне звонили из прокуратуры, — сказала она. — Спрашивали соседей. Я сказала, что ничего не знаю.
Я молчала.
— А потом полночи не спала, — продолжила она. — Лусия, у меня дочь в Мехико. Если бы с ней такое… Я позвоню им обратно. Скажу, что слышала. Я много слышала.
— Зачем вы мне это говорите?
— Сама не знаю, — сказала Йоланда. — Наверное, чтобы ты не думала, что всем было всё равно.
Я не нашла, что ей сказать. Сказала «спасибо», хотя это было не то слово.
Рауля не арестовали. Его вызвали на слушание, предъявили обвинение в насилии в семье и продлили меры защиты. Лиценсиада Ортис объяснила, что дело будет идти долго, месяцы, может быть, год. Ей помогут мои снимки, заключение доктора Мендосы, показания Йоланды и ещё одной соседки. От доньи Эулалии показаний так и не было. Её вызывали дважды, и оба раза она приходила и говорила, что в то утро была на кухне и ничего не видела.
Через месяц адвокат Рауля позвонил лиценсиаде Ортис и предложил договориться. Рауль будет платить хорошие алименты, больше, чем назначит суд. Взамен я отзываю заявление, пускаю его на роды, а ребёнок получает его фамилию первой. И ещё одно условие: если родится мальчик, он будет забирать его на выходные к бабушке.
— А если девочка? — спросила я.
Лиценсиада Ортис сняла очки и дала им повиснуть на цепочке.
— Про девочку они ничего не говорили.
Я отказалась. Она кивнула, будто и не ждала другого, и записала что-то в блокноте.
Той ночью я не могла уснуть. Лежала на матрасе между дочерьми и думала о трёх тысячах в месяц, которых у меня не будет, о тианги, о своей швейной машинке, так и оставшейся в Тексмелукане под чехлом, который я сшила из старой скатерти. Думала, что Инес не будет терпеть нас здесь вечно, что Бето уже дважды спрашивал за ужином, как там с делом, и оба раза вопрос звучал совсем не про дело. Думала, что всё это было ценой одной фразы, которую я сказала сеньоре Годинес в больнице, и что можно было не говорить её. Потом Рената во сне закинула на меня ногу, и думать я перестала.
Работу мне нашла Инес. Её знакомая, донья Чайо, держала в Сан-Мануэле мастерскую, где шили школьную форму для трёх частных колледжей. Двенадцать машинок в гараже, вентилятор под потолком, радио, настроенное на станцию с ранчерас. Донья Чайо посадила меня за оверлок, посмотрела, как я прострачиваю первый шов, и сказала:
— Руки у тебя быстрые. Только не дрожи.
— Это не от страха, — сказала я. — Это после сотрясения.
— Мне всё равно отчего, — ответила донья Чайо. — Главное, чтобы шов ровный был.
Бедро болело после каждой смены. Я подкладывала на табуретку сложенное полотенце и вставала каждые сорок минут. Платили мало, но каждую пятницу, наличными, и в первую пятницу я купила девочкам мороженое, а Инес отдала деньги за газ, даже не спросив, сколько нужно. Инес взяла, пересчитала и сказала:
— Тут лишние двести.
— Это за простыни.
Она сунула деньги в карман фартука и отвернулась к плите.
Второе большое УЗИ мне назначили на восемнадцатой неделе в районном центре здоровья. Инес отпросилась с работы, чтобы поехать со мной, хотя я говорила, что справлюсь сама. В очереди мы просидели полтора часа. Рядом какая-то девушка ела манго из пакета и рассказывала подруге по телефону, что свекровь хочет назвать ребёнка в честь святого того дня, в который он родится, а она против.
Врач УЗИ была немолодая женщина с короткой стрижкой. Она долго водила датчиком по моему животу, считала что-то, щёлкала мышкой, показывала мне ручки, позвоночник, профиль с крошечным носом. Инес стояла у стены и смотрела на экран, открыв рот, как в детстве на телевизор.
— Всё в норме, — сказала врач. — Развивается как положено. Хотите знать пол? Сейчас хорошо видно.
Я посмотрела на экран. Потом на Инес. Инес подняла брови и ничего не сказала: это было моё дело.
Я подумала, как прямо сейчас, в эту минуту, в Тексмелукане донья Эулалия, наверное, ставит свечку перед иконой Святой Девы в гостиной, под портретом дона Томаса. И как Рауль, наверное, считает недели по календарю в телефоне. Если я узнаю, от меня будут ждать ответа, и я не смогу не сказать. Если будет мальчик, начнутся звонки, конверты, адвокаты, выходные у бабушки. Если девочка, всё просто стихнет, а я до конца жизни буду знать, почему стало тихо.
— Нет, — сказала я. — И не пишите, пожалуйста, в заключении.
Врач пожала плечами, будто слышала это каждый день, и что-то стёрла в компьютере.
На улице было жарко. Инес пошла за водой в магазинчик на углу, а я стояла у ворот центра здоровья и читала заключение: восемнадцать недель, сердцебиение, околоплодные воды, плацента. Про пол там ничего не было.
Телефон завибрировал в сумке. Донья Эулалия. Она не звонила ни разу с того дня у подъезда. Только сообщение, два слова, без приветствия и без знаков препинания: «что там».
Откуда она узнала, что УЗИ сегодня, я не знала. Может, от Бето, может, от Рауля через адвокатов, может, просто посчитала сама. Я начала печатать «всё хорошо», потом стёрла. Начала «не знаю», тоже стёрла. Инес вышла из магазина с двумя бутылками воды и помахала мне одной.
Я убрала телефон в сумку, так ничего и не ответив. До смены у доньи Чайо оставалось сорок минут, а автобус до Сан-Мануэля ходил раз в двадцать, и на свой я уже почти опоздала.
