Зинаида Павловна резала лук мелко, почти в пыль. Нож стучал по доске ровно, как метроном. Глаза слезились, но она не отворачивалась. Привыкла.
На подоконнике стоял кактус в треснувшем горшке. Земля в нём давно высохла, но он упрямо жил. Третий год без пересадки. - Зина, тебе помочь? - Лидия Семёновна, соседка с третьего этажа, заглянула без стука.
- Нет. - Суп варишь? - Щи. - На одну?
Зинаида не ответила. Лидия постояла в дверях, вздохнула и ушла. Она давно перестала ждать приглашения.
Щи были на одну. Как и всё в этой квартире: одна чашка на сушилке, одна пара тапок у порога, одна зубная щётка в стакане с отколотым краем. Семь лет одна.
Раньше здесь было громко. Дочь Катя носилась по коридору, роняла портфель у двери, кричала с порога: «Мам, я есть хочу!» Потом выросла, но привычка осталась. Даже в двадцать пять заходила, бросала сумку и шла к холодильнику. А в двадцать семь привела Костю.
Зинаида помнила этот вечер до мелочей. Апрель, вторник. На плите грелся борщ. Катя позвонила за час: «Мам, мы зайдём, я хочу тебя познакомить». Слово «мы» кольнуло где-то под рёбрами, но она списала на давление.
Он вошёл первым. Рост под метр восемьдесят пять, широкие плечи, руки в карманах куртки. Не вытащил их, чтобы поздороваться. Посмотрел на Зинаиду быстро, скользнул взглядом по кухне, по обоям, по старой люстре с одним перегоревшим рожком. - Здравствуйте, - сказал он.
И сел за стол, не дожидаясь приглашения.
Катя сияла. Глаза блестели, щёки горели, и она всё время касалась его плеча, как будто проверяла: здесь, рядом, настоящий. - Мам, это Костя. Мы полгода вместе. - Полгода, - повторила Зинаида.
Она налила борщ в три тарелки. Поставила хлеб. Села напротив. Костя ел молча, быстро, не поднимая головы. Ложку держал в кулаке. Хлеб отламывал большими кусками. Когда доел, отодвинул тарелку и достал телефон.
- Вкусно, - бросил, не глядя.
Катя сжала его руку под столом. Зинаида это видела. Потом были ещё визиты. Четыре или пять, Зинаида считала. Каждый раз одно и то же: он сидел, ел, молчал. Иногда говорил что-то Кате на ухо, и та смеялась. Зинаиду не спрашивали. Однажды она не выдержала.
- Костя, а вы где работаете? Он поднял глаза. Серые, спокойные, с прищуром. - В автосервисе.
- Механик? - Владелец. Катя вмешалась:
- Мам, у него своё дело. Два бокса, четыре сотрудника. - Понятно, - сказала Зинаида.
Но ей не было понятно. Она двадцать восемь лет проработала бухгалтером на заводе, и слово «своё дело» для неё звучало как «непонятно чем занимается». Тем более автосервис. Тем более этот прищур.
Она видела таких мужчин. Её собственный муж, Катин отец, тоже сначала казался сильным и уверенным. А потом оказалось, что сила его была только в голосе, когда он кричал после третьей рюмки.
Виктор ушёл, когда Кате было одиннадцать. Просто собрал сумку и закрыл дверь. Даже не хлопнул. Тихо, как вор. Зинаида подняла дочь одна: репетиторы, секции, форма, выпускной. Всё одна. И вот теперь Катя привела ей копию Виктора. Так ей казалось. Разговор случился в июне. Катя пришла одна, без Кости. В руках коробка с черешней, на лице улыбка, от которой у Зинаиды похолодели пальцы.
- Мам, мы решили пожениться. Зинаида поставила чайник. Включила. Выключила. Снова включила.
- Когда? - В сентябре. Костя уже подал заявление. - Без меня?
- Мам, мы взрослые люди. Черешня лежала в коробке, тёмная, глянцевая. Зинаида взяла одну ягоду, покрутила в пальцах и положила обратно. - Я не приду. - Что?
- Не приду на свадьбу. Катя села. Улыбка исчезла медленно, как свет из комнаты, когда тянешь за шнурок старой лампы. - Ты серьёзно?
- Я его не знаю. Ты его не знаешь. Полгода, Катя. Полгода. - Год. Мы вместе год. - Это ничего не меняет.
Катя стиснула край стола. Костяшки побелели. - Ты даже не попыталась его узнать. - Мне достаточно того, что я вижу.
- А что ты видишь, мам? Что конкретно? Зинаида молчала. Она видела: руки в карманах, ложку в кулаке, прищур, молчание, телефон после борща. Она видела Виктора. Но сказать это вслух означало открыть дверь, которую она заколотила двадцать лет назад.
- Он похож на отца, - выдавила она. Катя встала. Стул проехал по линолеуму с визгом. - Ты ненормальная. - Катя.
- Нет. Ты сравниваешь живого человека с призраком. Ты даже не знаешь его. Ты просто боишься. - Я не боюсь. Я вижу. - Ты не видишь. Ты придумываешь. Она ушла. Черешня осталась на столе. Зинаида просидела на кухне до темноты. Чайник остыл.
На свадьбу Зинаида не пришла. Катя прислала фотографию: белое платье, букет из полевых цветов, Костя в тёмном костюме улыбается. Зинаида посмотрела, закрыла телефон и убрала его в ящик комода. Первый месяц Катя звонила. Раз в неделю, потом раз в две. - Мам, ну хватит. Приезжай, посмотришь квартиру. - Не приеду.
- Мам. - Мне нечего там делать. К ноябрю звонки прекратились. Зинаида ждала каждый вечер, сидя у телефона с вязанием в руках. Спицы щёлкали, петли ложились ровно, а экран молчал. Она не позвонила первой. Гордость, или что-то похожее на гордость, не давало.
Новый год она встретила одна. Нарезала оливье на маленькую миску, открыла шампанское, выпила полбокала. Телевизор бормотал куранты. Она выключила его в 00:03 и легла спать. Весной соседка Лидия принесла новость: - Говорят, Катька твоя беременная. Зинаида мешала кашу на плите. Рука дрогнула, и ложка стукнула о край кастрюли.
- Кто говорит? - Валентина с пятого. Видела её в поликлинике. Зинаида сняла кастрюлю с огня. Выключила конфорку. Потом включила снова, потому что каша не доварилась.
- Мне всё равно, - сказала она. Лидия покачала головой и вышла. В подъезде её шаги отдавались гулко, как в пустом колодце.
Внучку назвали Полина. Зинаида узнала от той же Лидии, через три месяца после родов. К тому времени она связала четырнадцать пар носков и положила их в пакет на антресоль.
Носки были маленькие. Детские. Она вязала их машинально, как вяжут по привычке, не думая о размере. И только сложив четырнадцатую пару, поняла, что все они на ребёнка лет двух. Пакет она не отправила.
Годы шли. Они были одинаковые, как спички в коробке: утро, каша, работа, вечер, вязание, сон. Зинаида вышла на пенсию. Стала ходить в парк по утрам, медленно, вдоль пруда, где плавали утки. Иногда брала с собой хлеб. Катя не звонила. Зинаида не звонила. Между ними лежала тишина толщиной в семь лет, и с каждым годом пробить её становилось всё труднее. Иногда, засыпая, Зинаида вспоминала Катю маленькую. Как та сидела на полу и рисовала солнце: жёлтый круг, лучи во все стороны, в углу подпись кривыми буквами «маме». Зинаида хранила этот рисунок в серванте, за стеклом, между хрустальными рюмками, которыми никто не пользовался.
А потом вспоминала прищур Кости, и что-то сжималось внутри так, что приходилось лечь на бок и подтянуть колени. Сервант стоял в большой комнате, тёмный, тяжёлый, из настоящего дерева. Зинаида получила его от матери, а та от своей. В нём хранилось всё: документы, фотографии, свидетельства, старые квитанции, ёлочные игрушки, письма.
Она полезла туда в феврале, искала свидетельство о рождении. Нужно было для пенсионного, что-то с перерасчётом. Открыла нижнюю дверцу, достала коробку с надписью «Документы» красным фломастером.
Под свидетельством лежал конверт. Обычный, почтовый, без марки. На нём почерком матери было написано: «Для Зины. Когда придёт время».
Мать умерла девять лет назад. Зинаида провела пальцем по буквам. Почерк был мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Мать всегда так писала, даже списки продуктов.
Конверт был заклеен. Бумага пожелтела по краям. Зинаида села на диван. За окном ветер гнал позёмку по двору. Батарея тихо щёлкала.
Она вскрыла конверт ножом для писем, который тоже достался от матери. Внутри был один лист. Линованный, из тетради в клетку. «Зиночка, я пишу это, потому что сказать не смогу. Ты не дашь. Ты никогда не даёшь договорить, когда дело касается Виктора. Я виновата перед тобой. Я знала, что он уйдёт.
Он приходил ко мне за месяц до того, как собрал сумку.
Сел на табуретку в прихожей, пальто не снял. Сказал: Мария Ивановна, я так больше не могу. Она меня уже решила. Что я ни сделаю, она смотрит и ждёт, когда я сделаю то, что она про меня думает.
Он пил, Зина. Я не оправдываю. Но пришёл он трезвый и просил, чтобы я с тобой поговорила.
А я сказала ему: уходи. Так и сказала: уходи, пока девочка маленькая, ей легче будет. И дала на дорогу четыреста рублей, больше у меня тогда не было.
Через год с небольшим он позвонил. Хотел прийти к Кате на день рождения. Я сказала, что вас нет дома, и трубку положила. Тебе не сказала. Он больше не звонил. Где он сейчас, я не знаю и врать не стану, что искала.
Я сделала это не потому, что он плохой. Мужем он был плохим. Я просто решила за тебя, потому что мне так было спокойнее.
Ты на меня похожа сильнее, чем думаешь. Ты про человека решаешь сразу, а потом он делается таким, каким ты его решила, потому что другим ты ему быть не даёшь.
Когда Катя кого-нибудь приведёт, а она приведёт, не сделай с ней то, что я сделала с тобой. Лучше ошибись в его пользу.
Мама».
Зинаида прочитала два раза. Потом сложила лист по старым сгибам и убрала в конверт.
На кухне капала вода. Она пошла и закрутила кран сильнее, чем нужно, до скрипа.
Утром она поехала в пенсионный. Отсидела очередь на жёстком стуле у окна, а когда женщина за стеклом попросила СНИЛС, выяснилось, что СНИЛС остался в коробке с фломастерной надписью. Женщина сказала: приходите с полным комплектом. Зинаида сказала: приду. И два часа ехала домой, потому что села не в тот автобус и вышла не на той стороне моста.
Вечером она поднялась на третий этаж. За семь лет она ни разу не была у Лидии.
— Ой, — сказала Лидия. — Заходи. Я тапки дам.
— Не надо. Лида, ты знаешь, где Катя живёт?
Лидия вытерла руки о халат. Не стала ни ахать, ни расспрашивать, только сходила в комнату за очками и листком.
— Свободы, двенадцать. Третий подъезд, сорок седьмая. Валентина туда бельё возила, они в одном ателье шили... В общем, знаю точно. Четвёртый этаж, лифта нет.
— Спасибо.
— Ты пирог возьми. С яблоками, вчерашний.
— Не надо.
— Возьми, — сказала Лидия и сунула пакет ей в руки.
Пирог Зинаида съела сама, ночью, стоя у окна.
В субботу она достала с антресоли пакет с носками. Пакет пожелтел, ручки треснули, на дне лежала пыль. Носки были как новые: мягкие, серые, розовые, две пары белых с косичкой. Четырнадцать пар.
Она положила их в сумку и поехала.
Дом был длинный, девятиэтажный, с новой детской площадкой и чёрными сугробами по краям. Домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом. На четвёртом этаже пахло краской: кто-то красил перила.
Открыл Костя.
В спортивных штанах, в футболке, с телефоном в руке. За семь лет он раздался, и на виске появилась седина, короткая, как соль.
— Зинаида Павловна, — сказал он.
Не удивился. Точнее, удивился, но как-то сразу внутрь, без лица.
— Здравствуй.
Он отступил от двери.
— Кати нет. Она Полину с подготовки забирает. Через полчаса будут.
— Я подожду на лестнице.
— Да зачем на лестнице.
Он ушёл на кухню и поставил чайник. Зинаида сняла пальто, повесила на крючок, села на табуретку. Квартира была небольшая, двухкомнатная, с узким коридором. На холодильнике магнитики и рисунки: домик, кошка, что-то оранжевое с ногами. В углу стоял велосипед без одного колеса.
— Ремонтирую, — сказал Костя, поймав её взгляд. — Втулка рассыпалась.
— Понятно.
Чайник шумел и щёлкал. Костя достал две чашки, потом убрал одну обратно, потому что она не ответила на «вам с сахаром».
— Вы по делу или так? — спросил он.
— Так.
— Ладно.
Он сел напротив и больше ничего не спрашивал. Зинаида почему-то посмотрела на его руки: большие, с въевшимся под ногти чёрным, которое не отмывается.
В замке завозились. Сначала в коридор влетел ранец, потом девочка в красном комбинезоне, потом Катя.
— Полина, шапку сними, тебе же... — Катя замолчала на полуслове. Она увидела пальто на крючке.
Девочка стащила шапку и уставилась на Зинаиду. Волосы у неё были светлые, тонкие, прилипли ко лбу.
— А это кто? — спросила она.
Катя стояла в дверях кухни, не расстёгивая куртки. Зинаида успела подумать: сейчас скажет «знакомая».
— Это моя мама, — сказала Катя. — Бабушка Зина.
Полина подумала.
— А почему ты говорила, что она далеко живёт?
— Иди руки мой.
Полина ушла. Из ванной сразу зашумела вода, слишком сильно, и Костя пошёл закрывать.
Катя сняла куртку, повесила, поправила вешалку. Потом зашла на кухню, собрала со стола хлебные крошки в ладонь и стряхнула в раковину.
— Что-то случилось? — спросила она. — Ты болеешь?
— Нет.
— Деньги нужны?
— Нет.
— Мама, я не понимаю, что происходит.
Зинаида поставила сумку на колени, вынула пакет и положила на стол.
Катя развязала ручки. Достала одну пару, потом вторую. Разложила на скатерти. Долго смотрела.
— Ей шесть, — сказала она.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ей шесть лет и три месяца, она носит тридцатый размер и ненавидит колючее.
Она собрала носки обратно, парами, аккуратно, и положила пакет на подоконник.
— Я тебе звонила до ноября, — сказала Катя. — Ты помнишь, сколько раз?
— Помню.
— А потом я родила. Лежала в четвёртом роддоме четыре дня, и у меня была соседка, к ней мать приходила два раза в день с морсом. И я всё думала: вот сейчас откроется дверь.
Зинаида смотрела на скатерть. Скатерть была новая, в мелкую клетку, с красным пятном у самого края.
— Я не знала, что ты в четвёртом.
— Ты и не спрашивала.
В коридоре Полина громко объясняла Косте, что ей задали нарисовать сентябрь. Костя отвечал, что сентябрь — это листья и школа. Полина говорила, что листья она не умеет.
— Я не буду тебя выгонять, — сказала Катя тихо. — Приходи. Но если ты хоть один раз при ней или при мне начнёшь опять про отца, про то, что ты кого-то там видишь и знаешь заранее, как всё кончится, — всё. Второй раз я семь лет ждать не стану, у меня их больше нет в запасе.
— Хорошо.
— Ты сказала «хорошо» и не поняла.
— Я поняла, Катя.
Катя отвернулась к окну и постояла так, скрестив руки.
— Костя! — крикнула она. — Отвези её, темно уже.
Он вёз её на старой камри, с бежевым чехлом на руле. В машине пахло мокрой резиной и мандаринами. Они выехали со дворов и встали на светофоре у гипермаркета.
— Она год плакала, — сказал Костя. — Я не в укор. Просто чтобы вы знали, если не знали.
— Знала.
Он включил поворотник, потом выключил.
— Полина про вас спрашивала. Ей года четыре было. Катя сказала: бабушка далеко живёт.
— Сорок минут, — сказала Зинаида.
— Да, — сказал Костя. — Сорок минут.
Больше они не говорили. У подъезда он вышел и подождал, пока она дойдёт до двери, и только потом сел обратно в машину.
В марте она стала приезжать по субботам. Первые два раза сидела на кухне, как гостья, и уезжала в четыре. На третий Катя ушла в душ, а Полина принесла коробку из-под обуви и стала выкладывать на стол своё: наклейки, два камня, резинку с ромашкой, засохшего морского конька из Анапы.
— Это самое дорогое, — сказала Полина про конька. — Мне папа купил, а мама сказала, что это дохлое.
— Это и есть дохлое.
— Ну да, — согласилась Полина. — Но красивое.
Зинаида научила её пришивать пуговицу. Полина колола палец, ойкала и всё сделала по-своему: узел завязала поверх, с лица, и пуговица держалась криво.
— Так неправильно.
— Зато не отлетит.
Костя по субботам готовил плов в большой чугунной кастрюле и ел, как всегда, торопливо, держа ложку в кулаке. Зинаида смотрела на это и молчала. Плов у него получался лучше, чем у неё.
В апреле Катя оставила на столе блокнот с расчётами. Не для Зинаиды, просто он там лежал, а потом она сама заговорила:
— Хозяин аренду поднял. С шестидесяти до восьмидесяти пяти, с мая. Мы хотим свой бокс брать, там дальше по улице продаётся, автомойка закрылась.
— Сколько? — спросила Зинаида.
— Три восемьсот. Кредит на пять лет, банк предварительно одобрил. Я созаёмщиком иду, у меня трудовая белая.
Зинаида отложила вилку.
— А если у него не пойдёт?
Катя подняла голову.
— Что?
— Я говорю: а если не пойдёт. Он дело своё закроет и всё, а ты с ребёнком, с кредитом и без квартиры.
В коридоре скрипнула дверца шкафа. Костя прошёл мимо кухни на балкон и закрыл за собой дверь. Через стекло было видно, как он закурил, отвернувшись во двор.
— Он в квартире не курит, — сказала Катя. — Семь лет не курит. При Полине вообще, выходит на улицу.
— Я не про курение.
— Я знаю, про что ты. — Катя встала, взяла блокнот и прижала к себе, как школьница с тетрадью. — Иди домой, мама.
— Катя.
— Иди домой. Я не могу это сегодня.
Зинаида надевала пальто в тишине, сама. Полина вышла из комнаты с планшетом, спросила, почему бабушка уже уходит, и Катя сказала: у бабушки автобус.
От остановки Зинаида прошла лишний квартал, потому что не хотела сразу заходить в подъезд.
Три дня она не звонила. Ходила в магазин, вымыла окно на кухне, съездила в пенсионный со всем комплектом и оформила наконец перерасчёт — двести восемьдесят рублей. Вечером открыла тетрадь, написала на чистой странице «Виктор Аркадьевич» и фамилию, посмотрела на это, вырвала страницу и выбросила в мусорное ведро, под картофельные очистки. Конверт остался лежать в сумке, в кармашке на молнии.
На четвёртый день она достала листок, на котором Катя в марте записала два номера: свой и Костин, «на случай, если вдруг Полина». Набрала Костин.
— Да, — сказал он. В трубке работал компрессор.
— Это Зинаида Павловна.
— Понял.
— Привези мне бумаги.
— Какие бумаги?
— Декларации за три года. Выписки по счёту. Договор аренды. Расчёт, который банк дал. Всё, что есть, собери в пакет, я сама разберу.
Компрессор стих. Костя молчал секунд пять.
— Зачем?
— Я двадцать восемь лет сидела на заводе с цифрами, — сказала Зинаида. — С людьми у меня не выходит, ты видел. А считать я умею.
— Мне надо с Катей поговорить.
— Поговори.
Он приехал в воскресенье, с пакетом и флешкой. Ещё привёз в контейнере плов, «Катя положила», хотя было понятно, что положил он.
— Тут не всё, — сказал он в дверях. — Бухгалтерша у меня Оксана, жена Серёги, напарника. Она на дому работает. Что просил, то и делала.
— Оно и видно будет.
Он посмотрел на сервант, на хрустальные рюмки за стеклом, на кактус в треснувшем горшке. Зинаида в марте наконец его полила, и кактус выпустил сбоку маленький пузырь.
— Полина спрашивает, где вы.
— Скажи, что у бабушки дела.
Четыре дня она сидела за большим столом в комнате. Лампу передвинула, тетрадь взяла толстую, в клетку. Калькулятор нашёлся в том же ящике серванта, со стёртой кнопкой умножения.
Выяснилось простое. Костя был на упрощёнке, шесть процентов с дохода, и три года платил налог, не уменьшая его на страховые взносы. Ни на свои, ни за работников. Оксана считала выручку и умножала, и всё. Переплата выходила тысяч на девяносто; вернуть можно, если подать уточнёнки, и это были не те деньги, которые что-то решают при покупке за три восемьсот, но и не те, которые Зинаида умела спокойно оставлять государству.
Аренда была на одиннадцать месяцев, с ежегодным переподписанием. Хозяин мог поднять её ещё раз, и ещё, и возразить Костя ему ничего не мог.
Платёж по кредиту получался восемьдесят две тысячи шестьсот. То есть примерно как новая аренда, только через пять лет бокс становился его.
Она пересчитала три раза, потому что первый раз ей не понравился ответ.
В пятницу она поехала в сервис. Адрес был в договоре.
Два бокса в глубине двора, синие ворота, у входа покрышки в снегу, который уже почти сошёл. Внутри было гулко и пахло железом и маслом. Парень в синей робе поднял голову от поддона:
— Вы по записи?
— Я к Константину.
Костя вышел из подсобки, вытирая руки. В подсобке стоял стол, чайник, кресло с продавленным сиденьем и календарь за прошлый год, с машиной.
Она выложила папку и открыла тетрадь.
— Первое. Ты три года переплачивал налог. Тысяч девяносто. Вернуть можно, но подавать надо сейчас, за двадцать первый уже поздно.
— Погодите...
— Второе. Договор у тебя одиннадцатимесячный, тебя оттуда попросят, когда захотят, и ты ничего не сделаешь.
— Это я знаю.
— Третье. — Она провела ногтем по строчке. — Платёж восемьдесят две шестьсот. Твоя выручка за прошлый год, если убрать февраль, когда ты почти не работал, это выдерживает. Но запаса у тебя нет. Сломается подъёмник или уйдут двое сразу — в первый же месяц пойдёшь занимать. Три платежа надо держать отдельно и не трогать. Двести пятьдесят тысяч. Иначе не берись.
Костя сел в кресло. Оно скрипнуло.
— Если в мае брать, я к маю столько не соберу.
— Значит, не в мае.
— Бокс до августа не будет стоять.
— Тогда ищи, у кого взять эти двести пятьдесят, и не у Кати на работе.
Он усмехнулся. Первый раз за семь лет она видела, как он усмехается.
— У меня Серёга есть.
— Пусть Серёга сначала жене своей объяснит про взносы.
— Оксана обидится.
— Пусть обидится.
Он листал тетрадь, останавливаясь на страницах, которых не понимал, и не делал вида, что понимает.
— Значит, брать, — сказал он.
— Брать, — сказала Зинаида. — С запасом. И бумаги мне отдашь все, я сама буду.
Вечером она позвонила Кате и сказала, что деньги у неё есть. Двести сорок тысяч на вкладе, лежат с позапрошлого года, она их держала на похороны и на зубы.
— Нет, — сказала Катя.
— Катя, это не подарок. Это в долг, я расписку напишу, ты подпишешь.
— Нет, мама.
— Почему?
Катя помолчала. Было слышно, как у неё на заднем плане Полина требует, чтобы ей дали дырокол.
— Потому что я тебя знаю, — сказала Катя. — Ты дашь двести сорок тысяч, и у тебя появится голос. Ты будешь спрашивать, зачем он взял двух новых, и почему у нас натяжные потолки, и почему мы в Анапу, а не долг отдавать. И ты будешь в своём праве. А я так не хочу.
— Я не буду спрашивать.
— Будешь. Ты в апреле уже спросила.
Зинаида посмотрела на кактус. Пузырь сбоку стал заметнее.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда я считаю, а деньги ваши.
— Вот, — сказала Катя. — Так можно.
Оксана обиделась, и сильно. Серёга приезжал в сервис, разговаривал с Костей во дворе на повышенных, потом они курили у покрышек, потом Серёга сказал, что даст сто пятьдесят до октября и что бабка эта пусть сама теперь всё и сдаёт. Костя передал Зинаиде примерно так, как было, только слово «бабка» заменил на «вы».
— Правильно передал, — сказала Зинаида. — Расписку у Серёги возьми. Ему тоже спокойнее.
Уточнёнки она собрала и отвезла в налоговую в конце апреля, в бумажном виде, потому что с кабинетом Костя путался, а она не доверяла. Сидела там в очереди с номерком сорок минут, между женщиной с младенцем и мужчиной, который громко объяснял по телефону, что он не уклоняется, а не согласен. Инспектор приняла, поставила штамп на её копии и сказала: проверка до трёх месяцев.
Деньги пришли в июле, восемьдесят шесть тысяч четыреста. Костя позвонил ей из бокса и сказал:
— Пришло.
— Не трать. Это подушка. Сто пятьдесят Серёгиных плюс это — двести тридцать шесть. Мало, но жить можно. Отдельный счёт открой и карту от него не носи с собой.
— Понял.
Бокс он купил в конце июля. С хозяином помойки договорился на аванс в триста тысяч и на две недели отсрочки, и эти две недели Зинаида спала плохо, но вслух ничего не говорила. Катя подписывала в банке как созаёмщик; после сказала по телефону, что ей дали бумажку с графиком на пять лет, и что она в жизни ничего страшнее в руках не держала, даже результаты первого скрининга.
В подготовительный класс Полина пошла в ту же школу, где училась Катя. В сентябре она принесла домой рисунок: жёлтый круг, лучи во все стороны, внизу коричневые кривые полоски.
— Это сентябрь, — объяснила Полина. — Солнце и листья. Листья не получились.
— Похоже на дрова, — сказала Зинаида.
— Ну и пусть.
Она забирала её по средам, а с октября ещё и по пятницам, потому что Катю перевели в другой отдел и она стала задерживаться. В среду они шли пешком, покупали в киоске у школы слойку на двоих и ели её на лавке, даже когда было холодно, потому что Полина считала, что дома слойка уже не та.
Первый платёж по кредиту прошёл в августе. Второй в сентябре. В октябре в старом боксе прорвало трубу у соседей сверху, но старый бокс был уже не их, и Костя узнал об этом от того же парня в синей робе, которого он перевёз с собой.
В ноябре Катя привезла ей деньги. Пять тысяч, в конверте из банка.
— Это что?
— Это тебе за квартал. Мы посчитали, Оксане мы платили три в месяц.
— Мне не надо.
— Надо, — сказала Катя. — Иначе это будет не работа, а одолжение, и мы с тобой снова начнём.
Зинаида взяла конверт и положила его в сервант, в нижний ящик, рядом с коробкой с фломастерной надписью. Там же, за стеклом, между рюмками, стоял рисунок с жёлтым кругом, а теперь и второй, с дровами.
В декабре она в очередной раз поехала в сервис — надо было разобрать за год и свести отчётность, а Костя всё тянул с документами по двум новым работникам. Он был в яме, парень крикнул ему, что пришли. Зинаида не стала мешать, зашла в подсобку, сняла со стены календарь за прошлый год и положила в угол, к коробкам. Календаря за новый год ещё не было.
Когда Костя вошёл, она уже разложила на столе три стопки.
— Трудовые давай, — сказала она. — И пусть они заявления напишут нормально, а не как в прошлый раз, на клочке.
— Сегодня привезу.
— Не сегодня. Сейчас.
Он сходил в машину. Она надела очки, подтянула лампу ближе и открыла первую папку.
