Раиса Львовна ждала этого момента весь вечер. Гости разошлись после юбилея мужа, сын Максим вышел на балкон подымить, муж захрапел в кресле. Невестка Вера собирала со стола грязную посуду, и никто не мешал.
Она встала, подошла к столу и начала складывать в пластиковый контейнер обглоданные куриные кости, заветренные края салата, почерневшие ломтики колбасы. Вера замерла с тарелками в руках.
Раиса Львовна защёлкнула крышку и протянула ей контейнер.
— Возьми, деточка. Отвезёшь своей матери в деревню, она небось и не пробовала такую буженину.
Пусть хоть раз по-человечески поест, а не картошку свою жареную.
Вера взяла контейнер. Не бросила, не заплакала, не закричала. Просто взяла и посмотрела на свекровь так, что Раисе Львовне стало не по себе. Будто невестка увидела её насквозь — всю пустоту, весь страх, всю эту показную важность.
— Спасибо, Раиса Львовна, — тихо сказала Вера. — Передам маме.
Максим вернулся с балкона и сразу понял — что-то не то. Вера стояла у раковины, держала контейнер и смотрела в окно. Он заглянул внутрь. Кости. Объедки.
— Мать это сделала?
Вера кивнула. Максим развернулся, вошёл в зал.
— Ты о чём вообще? — спросила мать, не поднимая глаз от телефона.
— Мы уходим.
— Куда ты пойдёшь? — Раиса Львовна засмеялась. — У тебя машина наша, квартира наша, работаешь на отца. Ты что, из-за кассирши этой с ума сошёл?
Максим молча вышел в прихожую, взял Веру за руку. Она положила ключи от квартиры на тумбочку.
— Оставь и от машины, — сказала она тихо.
Он положил связку рядом. Они вышли и закрыли дверь так тихо, будто их никогда здесь и не было.
Утром Раиса Львовна нашла записку от мужа на кухонном столе: «Уехал на дачу. Не возвращаюсь. С тобой невозможно дышать».
Она скомкала бумажку, выбросила. Вернётся, куда денется. Всегда возвращался. Но прошла неделя, другая, месяц. Никто не звонил.
Соседка Лидия Семёновна, с которой двадцать лет пили по пятницам, встретила её в подъезде и демонстративно отвернулась. В магазине продавщица долго пробивала товар, а потом громко, на весь зал, спросила:
— А это правда, что вы невестке объедки в контейнере отдавали? У нас весь район только об этом говорит.
Раиса Львовна схватила пакет и выбежала. Дома заперлась, закрыла шторы. Позвонила мужу — сбросил. Максиму — тоже. Написала: «Я твоя мать, ты слышишь?» Ответа не было.
Она сидела в огромной квартире, где каждая вещь кричала о статусе и деньгах, и чувствовала, как стены сжимаются.
Два года спустя новая соседка принесла газету.
— Вот, может, интересно. Тут ваш сын.
На развороте — фотография: Максим стоит у новой автомастерской, на вывеске его фамилия, рядом Вера с округлившимся животом, улыбается.
Раиса Львовна захлопнула газету, но не смогла выкинуть её из головы. Они живут вдвоём, строят своё, им не нужно никого унижать, чтобы чувствовать себя важными. А она осталась в пустой квартире с остатками жизни — как в том контейнере.
Она продала квартиру за неделю, переехала в однушку на окраине. А на разницу — крупная сумма набралась — оплатила операцию матери Веры. Узнала в поликлинике случайно, что женщина больна. Оплатила и не оставила имени.
Потом долго ходила по новой квартире, смотрела на голые стены и думала — хватит ли сил прийти к ним и сказать «прости»?
Однажды утром просто оделась и поехала. Адрес выяснила через бывшего коллегу мужа. Максим с Верой теперь жили в панельной девятиэтажке на окраине.
Раиса Львовна поднялась на четвёртый этаж, остановилась перед дверью. Из-за неё доносился детский плач. Она нажала на звонок, пока не передумала.
Дверь открыла Вера. Волосы растрёпаны, на футболке пятна, синяки под глазами. Увидела свекровь и не шагнула назад, не захлопнула дверь. Просто стояла и ждала.
— Я пришла попросить прощения, — сказала Раиса Львовна, и слова давались с трудом, будто она впервые в жизни их произносила. — Не жду, что ты простишь. Просто хочу, чтобы ты знала — я поняла, что натворила.
Вера молчала. Раиса Львовна продолжила:
— Можно хоть издалека видеть внука? Не буду мешать, не буду лезть. Только иногда.
Секунда, другая, третья.
Раиса Львовна уже готовилась развернуться, когда Вера отступила в сторону и придержала дверь плечом.
— У меня руки заняты, — сказала она. — Заходите, только разуйтесь, он всё с пола тащит.
В прихожей стояла коляска, наполовину сложенная, на ней висели два мокрых полотенца. Раиса Львовна сняла туфли, поставила их носками к стене, аккуратно, как в гостях у чужих людей. Пахло варёной морковью и детским кремом. Мальчик у Веры на руках орал, мотал головой и лез пальцами ей в рот.
— Зубы, — сказала Вера. — Четвёртый день не спит нормально.
— Дай ему ложку холодную. Из морозилки.
Вера посмотрела на неё и ничего не ответила. Но ложку достала.
Ребёнок затих, засунув ложку в рот целиком, и уставился на Раису Львовну огромными мокрыми глазами. У него были брови Максима. Такие же сросшиеся к переносице, сердитые.
— Его Тимофей зовут, — сказала Вера. — Год и два.
— Я знаю. Из газеты.
— В газете он ещё не родился.
— Я потом узнавала.
Вера кивнула. Не спросила, у кого. Отнесла Тимофея в комнату, посадила в манеж, вернулась на кухню и начала мыть бутылочку. Мыла долго, тщательно, ершиком, и Раиса Львовна всё это время стояла в дверях, потому что сесть ей никто не предложил.
— Я не за тем, чтобы вы меня в семью взяли, — сказала она наконец. — Я понимаю, что этого не будет.
— Хорошо, что понимаете.
— Я только про мальчика.
Вера выключила воду, вытерла руки о футболку с пятнами.
— Садитесь уже, — сказала она. — У меня сорок минут, пока он занят.
Они сидели друг напротив друга за маленьким столом, между ними лежала пачка подгузников, потому что больше её положить было некуда.
— Максим не знает, что я вас впустила, — сказала Вера. — Я ему скажу сегодня сама. И если он скажет «нет» — значит, нет, и вы больше не приходите. Ни через год, ни через пять.
— Он скажет «нет».
— Возможно.
Раиса Львовна посмотрела на свои руки. Кольца она сняла ещё зимой, когда продавала квартиру, и следы от них до сих пор были видны.
— Вера, — сказала она. — Я тогда... я не знаю, зачем я это сделала.
— Знаете.
— Что?
— Вы знаете, зачем. Я тоже знаю. — Вера встала, потому что Тимофей начал биться головой о сетку манежа. — Просто не надо мне это сейчас объяснять, ладно? У меня суп выкипает.
Максим приехал в восьмом часу. От его куртки пахло растворителем, руки были в порезах, на большом пальце — заусенец, залитый суперклеем. Он поел, посмотрел, как Вера собирает разбросанные кубики, и спросил:
— Кто приходил?
— По обуви понял?
— По тебе.
Вера рассказала. Коротко, без подробностей, без «а потом она сказала». Максим сидел, крутил в руках солонку и молчал так долго, что за стеной успел заскулить и снова уснуть Тимофей.
— Нет, — сказал он.
— Хорошо.
— Ты помнишь, что она тебе в этот контейнер сложила? Кости. Она тебе кости в руки дала.
— Я это помню лучше тебя, — сказала Вера. — Я тогда решила, что от неё в жизни ничего не возьму. Ни денег, ни машины, ни слова доброго.
— И?
— А мне нужны среды.
Максим поставил солонку.
— Начинается.
— Костя перепутал две коробки колодок, и мы отдали клиенту не его диски. Ты сам мне вчера говорил, что легче самому сидеть на приёмке, чем за ним ходить. Он сорок получает. Я вместо него буду сидеть, с утра до двух, и мы за месяц вылезем из этой ямы с подъёмником.
— Возьмём няню.
— Няня — двадцать тысяч. Плюс кредит двадцать восемь. Максим, я всё посчитала, я не в воздух говорю. Садик — с двух с половиной, и это если повезёт.
— Значит, ты её используешь.
— Да, — сказала Вера. — Использую. И она это понимает, не переживай.
Максим встал, походил по кухне, задел головой сушилку с бельём.
— Я с ней разговаривать не буду.
— Тебя никто не просит.
— И ничего от неё не берём. Ни рубля. Ни курицы. Ничего.
— Согласна.
— И если она хоть раз... хоть один раз тебе что-нибудь скажет про твою мать...
— Тогда я сама её выставлю, — сказала Вера. — Это моё решение, Максим. Я не тебя прошу простить. Я себе покупаю четыре часа.
Он ушёл в комнату, лёг на пол рядом с манежем и долго лежал в темноте, глядя в потолок. Вера мыла посуду и не заходила.
Первая среда началась с того, что Раиса Львовна пришла в девять пятьдесят и просидела десять минут на подоконнике в подъезде, потому что договорились на десять. В руках у неё был пакет с абрикосами.
— Мы же сказали — ничего не носить, — сказала Вера в дверях.
— Это же фрукты.
— Тем более. Максим увидит абрикосы — и всё закончится в первую же среду. Оставьте на подоконнике, кто-нибудь возьмёт.
Раиса Львовна вышла, положила пакет на подоконник и вернулась. Уходя вечером, увидела, что абрикосы забрали, и почему-то весь автобус до дома об этом думала.
Вера оставила ей тетрадь. В тетради было расписано: в десять — каша, в половине первого — суп из кастрюли с синей крышкой, гулять до часу, если не больше плюс двадцати восьми, спать в комнате, окно на проветривание, не на распашку. Раиса Львовна, которая двадцать лет командовала мужем, сыном и двумя ремонтами, читала эту тетрадь, как инструкцию к чужому прибору.
К третьей среде она начала записывать в неё сама: «съел половину, второе яйцо не дала», «на площадке толкнул девочку, извинился как мог». К пятой — научилась складывать коляску одной рукой.
Максим по средам уезжал в мастерскую в полвосьмого и до восьми вечера не появлялся. Один раз ему понадобились документы, он поднялся, открыл своим ключом, увидел мать в прихожей с Тимофеем на руках, забрал папку с полки и вышел, ни на кого не посмотрев. Тимофей повернулся к закрывшейся двери и сказал: «Па».
— Он к тебе привыкнет, — сказала Раиса Львовна вечером Вере. Сама не понимая, к кому это относится.
В августе приехала Нина Фёдоровна. Первый раз после операции — до этого боялась дороги, сто восемьдесят километров с пересадкой в райцентре. Привезла компот, кабачки, банку смородины и две пары носков, связанных на Тимофея года на три вперёд.
Она была маленькая, сухая, с коротко стриженными седыми волосами, и Раиса Львовна, увидев её на кухне, поняла, что представляла её себе совсем другой. Всё это время — грузной тёткой в платке.
— А вы, значит, Максимова мама, — сказала Нина Фёдоровна и подвинула ей табуретку. — Садитесь, я картошку жарю.
Сели. Тимофей ползал под столом между их ногами. Нина Фёдоровна рассказывала, как ей делали операцию в областной, как она полгода стояла на очередь и уже смирилась, а потом позвонили из больницы и сказали, что всё оплачено.
— Кто-то заплатил, — говорила она, переворачивая картошку. — Медсестра сказала: не спрашивайте, женщина попросила без имени. Я думаю, фонд какой-то. Сейчас же много фондов.
— Много, — сказала Раиса Львовна.
— Верка ревела в трубку. Она же знает, сколько это стоит. Я говорю: Вера, может, это у Максима клиент какой богатый? А она говорит, нет, мама, у нас таких денег и через три года не будет.
Вера стояла в дверях с бельём в тазу и смотрела на свекровь.
Раиса Львовна налила себе воды, выпила полстакана и сказала:
— Вам повезло.
— Мне не повезло, — ответила Нина Фёдоровна. — Мне помогли. Это разное.
И положила ей картошки, хотя никто не просил. Картошка была жареная, на сале, с луком, и Раиса Львовна съела всё, что было в тарелке.
Вера не сказала ничего. Ни тогда, ни потом. Только вечером, уже в прихожей, подавая свекрови сумку, задержала её на секунду, и они обе это почувствовали.
Сломалось всё на компоте.
Нина Фёдоровна уехала, банки остались стоять на балконе. В одну из сред Раиса Львовна открыла компот, налила Тимофею в чашку, посмотрела на свет и вылила в раковину. Потом вылила и остальное из банки.
— Он мутный был, — сказала она вечером. — Я не стала рисковать.
— Мутный или вы решили, что мутный? — спросила Вера.
— Вера, я же о ребёнке...
— Там смородина с её огорода. Она её собирала после операции, сидя на табуретке, потому что стоять ещё не могла. — Вера говорила негромко, Тимофей спал за стеной. — Компот вы вылили не потому, что он мутный.
Раиса Львовна открыла рот и закрыла.
— Я не буду вам объяснять, что вы за человек, — сказала Вера. — Вы взрослая. Просто новое правило: вы в этом доме без меня больше ничего не выбрасываете. Ни еду, ни игрушки, ни тряпки. Ничего.
— Хорошо.
— И ещё. Я вас не прощала. Вы, наверное, думаете, что если я вас пускаю, то всё как-то само... Нет. Я вас пускаю по средам с десяти до двух. Это всё, что есть.
— Я поняла, — сказала Раиса Львовна.
Она действительно поняла. Но понимала она это по-своему.
В конце сентября она приехала не в среду, а в субботу, с папкой. В папке лежали документы на однушку и бумажка с телефоном нотариуса.
Максим был дома. Он вышел в прихожую, в старых спортивных штанах, с шуруповёртом в руке — вешал полку.
— Я хочу оформить квартиру на Тимофея, — сказала Раиса Львовна. — Дарственную. Сейчас, пока я в силах и в своём уме.
— Нет, — сказал Максим.
— Ты можешь меня не слушать, но это не тебе. Это мальчику. Через восемнадцать лет...
— Мам. — Он впервые за два с лишним года назвал её так, и это прозвучало хуже, чем если бы он выругался. — Ты живёшь в этой однушке. Ты куда пойдёшь?
— Я останусь жить, там будет прописано, что я живу.
— И раз в месяц будешь напоминать, кто у кого живёт и кто кому что подарил. Я это двадцать девять лет слушал. У меня машина была ваша, квартира ваша, работа ваша. Я всё это оставил на тумбочке и мне стало легче дышать. Отцу, между прочим, тоже.
Раиса Львовна прижала папку к груди.
— А чем мне тогда быть? — сказала она. — Вы ничего не берёте. Что мне тогда — с пустыми руками ходить?
— Ходи с пустыми, — сказал Максим. — Тебя пускают с пустыми.
Вера забрала у неё папку, положила на полку в прихожей и сказала:
— Заберёте в среду. Хотите чаю — не будет, у нас Тимка температурит, я вообще не хотела бы, чтобы вы сегодня заходили.
Раиса Львовна ушла. На лестнице она остановилась между третьим и вторым этажом и постояла, держась за перила. Ей было шестьдесят три года, и она впервые в жизни не знала, чем ещё может быть полезна людям.
Отца Тимофей увидел раньше, чем бабушку. Пётр Николаевич приезжал к сыну в мастерскую с весны, привозил помидоры из теплицы — он второй год возил их на рынок в райцентре и очень этим гордился. На двухлетие Тимофея он пришёл с деревянной машинкой, которую сам выпилил и отшкурил.
Раису Львовну Вера позвала на час, к трём. Они с Петром Николаевичем встретились в подъезде: он выходил курить, она поднималась.
— Здравствуй, Рая.
— Здравствуй.
Они постояли. Он был загорелый, худой, в чужой на вид клетчатой рубашке.
— Ты печку переложил? — спросила она. — Ты же собирался.
— В апреле. Теперь тянет как надо.
— Петя, — сказала она. — Возвращайся.
Он посмотрел куда-то в сторону мусорных контейнеров, где две собаки делили пакет.
— Нет, — сказал он.
— Я другая стала. Ты же видишь.
— Ты сейчас тихая, — сказал Пётр Николаевич. — Я тебе верю, что тихая. Только я тебя сорок один год знаю. Как только тебе перестанет быть страшно, ты опять начнёшь всех по местам расставлять. Не потому что злая. Просто иначе не умеешь.
— А если не начну?
— Значит, не начнёшь, — сказал он. — Живи. Я разводиться не буду, мне это не надо. Внука буду видеть. И тебя, если где встретимся. Но обратно — нет, Рая. Я на даче первый раз в жизни утром просыпаюсь и не думаю, что я сегодня сделал не так.
Он затушил сигарету о край урны и пошёл вверх по лестнице. Она поднялась через пять минут, сидела за столом ровно час, держала на коленях Тимофея, который тянул из её причёски заколку, и ушла точно в четыре, никого не заставив об этом напоминать.
В октябре она забрала мальчика гулять и не вернулась в два.
Вера пришла с работы в десять минут третьего. Квартира пустая, коляски нет, телефон свекрови не отвечает. Она обошла площадку, потом вторую, за домом, потом магазин, потом позвонила Максиму, и он приехал из мастерской, не переодевшись, за двенадцать минут.
Раиса Львовна появилась в двадцать пять минут четвёртого. С другой стороны дома, от автобусной остановки. Тимофей спал в коляске, на нём была новая куртка, а в ногах лежал грузовик в коробке.
— Где вы были? — спросила Вера.
— Мы погуляли немножко...
— Где.
— На Садовой, — сказала Раиса Львовна. — В моём старом дворе.
Максим стоял у подъезда и молчал.
— Телефон разрядился, — сказала Раиса Львовна. — Я не думала, что ты так рано...
— Я в два прихожу. Всегда в два. У вас в тетради написано.
— Вера, там Лидия Семёновна, там девочки все, с которыми я двадцать лет... Они же думают, что я одна как собака. Я просто хотела, чтобы они один раз увидели. Один раз.
Вера присела, поправила Тимофею шапку, отцепила его пальцы от коробки с грузовиком и выпрямилась.
— Вы его через полгорода везли, чтобы вас пожалели, — сказала она.
— Чтобы не жалели!
— Это одно и то же.
Она взялась за ручку коляски.
— Среды закончились, — сказала она. — Не приходите.
Раиса Львовна попыталась что-то сказать Максиму, но он уже открывал дверь подъезда, придерживая её спиной, чтобы прошла коляска. Куртку и грузовик Вера оставила на скамейке.
Потом стало неудобно. Вера ушла на вечерние часы: с четырёх до девяти, когда Максим был дома. Приёмку днём опять взял на себя Максим, а он на приёмке терял время, и мастерская месяц отставала. Соседка Люда из первого подъезда сидела с Тимофеем по вторникам и пятницам за триста рублей в час, и деньги эти уходили как вода. Вера видела сына утром и ночью и один раз, в ноябре, разревелась в подсобке из-за того, что он назвал Люду мамой. Максим ни разу не сказал «я тебе говорил». Сказал один раз, в первый вечер, и потом держался.
Раиса Львовна не звонила шесть недель. Потом написала сообщение: «Я была неправа. Не звоню, чтобы не давить. Если что-то будет нужно — я рядом». Вера прочитала и не ответила. Ещё через месяц пришло второе: «С днём рождения Тимофея. Больше не пишу».
День рождения был через три дня. Вера проверила — да, через три. Значит, помнит, но помнит с ошибкой, и, значит, никто ей не подсказывал.
В январе Тимофей начал говорить фразами. И как-то вечером, разбирая с Верой ящик с игрушками, спросил:
— А баба Рая где?
— Далеко, — сказала Вера.
— Как баба Нина?
— Нет. Ближе.
Он потерял к этому интерес через полминуты. А Вера потом полчаса сидела на полу среди кубиков и не могла сообразить, чем именно ей так неприятно.
Она рассказала Максиму. Ночью, шёпотом, лежа спиной к спине.
— Я не хочу быть той, кто у него отнял бабку, — сказала она. — Я не про неё. Я про себя. Я не хочу потом объяснять, за что я его лишила.
— Он не лишён. У него баба Нина и дед.
— Баба Нина в Вязовке.
Максим долго молчал.
— Делай как считаешь, — сказал он наконец. — Только домой я её больше не пущу. Вот это — нет.
— Я и не собираюсь, — сказала Вера.
Она позвонила в субботу утром. Раиса Львовна ответила после первого гудка — так, как отвечают люди, которые держат телефон на столе перед собой.
— Вера?
— У меня условия, — сказала Вера. — Слушайте и не перебивайте, я один раз скажу. Суббота, площадка у нашего дома, с одиннадцати. Сорок минут. Я рядом, на второй скамейке. Никуда с ним не уходите, ни в магазин, ни на Садовую, ни в подъезд. Подарков нет. Денег нет. В квартиру вы не входите.
Пауза была длинная.
— Хорошо, — сказала Раиса Львовна.
— Если вам такое не нужно — скажите сейчас, я не обижусь.
— Нужно.
— И ещё, — сказала Вера. — Не рассказывайте никому, что вас пустили. Не потому что стыдно. А потому что я не хочу, чтобы вы это опять кому-то показывали.
В первую субботу Раиса Львовна пришла к двадцати минутам одиннадцатого и сорок минут просто просидела на скамейке, потому что Тимофея одевали и вывели в пять минут двенадцатого. Она не позвонила и не написала «я уже здесь». Просто сидела.
Тимофей её не узнал. Постоял, держась за Верину ногу, потом пошёл к горке, потом вернулся и молча протянул Раисе Львовне пластмассовую лопатку с отломанным краем. Она взяла. Подержала. Отдала обратно.
Они гуляли вдоль забора, туда и сюда, и Раиса Львовна показывала пальцем на ворону, на собаку, на трубу, на кран за домами. Вера сидела на второй скамейке, смотрела в телефон и не смотрела в телефон.
В двенадцать без пяти Вера встала.
— Всё, — сказала она.
Раиса Львовна выпрямилась, отряхнула пальто на коленях. Поправила Тимофею капюшон — быстро, чтобы никто не успел решить, что это лишнее.
— Вера, — сказала она. — Ему лопатка сломанная. Можно я в следующий раз новую принесу? Одну. За сорок рублей.
Вера посмотрела на лопатку в руках у сына, потом на свекровь.
— Принесите, — сказала она. — Одну.
— Хорошо.
— До субботы.
Вера развернула коляску и повезла её к подъезду, и Тимофей уже орал, потому что не хотел садиться и требовал идти сам.
Раиса Львовна осталась на скамейке. Подниматься она не просила.
