Андрей отменил все встречи и купил билет на ближайший рейс. До конца командировки оставалось еще три недели, но он больше не мог избавиться от тревоги, которая сжимала ему грудь каждый раз, когда он думал о доме. Ни жене, ни дочери он не сообщил о своем возвращении.
По дороге из аэропорта он попросил таксиста остановиться возле цветочного магазина. Выбрал белые и розовые розы — такие же, какие дарил Светлане, когда делал ей предложение. Подержал букет в руках, поправил стебли. Ему хотелось быть рядом с ней, видеть ее улыбку не на экране телефона, а вживую.
Но возле собственного дома Андрей насторожился.
Окна парадного зала сияли. Перед воротами стояли дорогие автомобили, из сада доносились музыка и смех. Светлана устроила праздник. В их последних разговорах об этом вечере не прозвучало ни слова.
— Остановитесь здесь, — попросил он, не доехав до ворот.
Андрей вышел с чемоданом и розами, обогнул особняк и направился к служебному входу. Ключ легко повернулся в замке. За дверью был темный коридор, а где-то совсем рядом звенели бокалы и раздавались аплодисменты.
Он вошел внутрь, стараясь не шуметь. Теперь неожиданное возвращение почему-то уже не казалось такой удачной идеей.
Из глубины коридора появилась Галина с подносом пустых бокалов. Увидев хозяина, она резко остановилась. Ее взгляд скользнул по букету, поднялся к его лицу — и поднос задрожал.
Один бокал упал на мрамор. От резкого звона Андрей вздрогнул, но Галина даже не посмотрела на осколки. Она стояла бледная, со слезами на глазах. За все эти годы он ни разу не видел ее такой.
Андрей открыл рот, собираясь успокоить женщину. Но она поспешно поставила поднос на столик, бросилась к нему и плотно прижала ладонь к его губам. Он замер с розами в руке, а Галина наклонилась ближе и прерывистым шепотом произнесла:
— Вы должны немедленно это увидеть…
Галина убрала ладонь от его губ, оглянулась на дверь в парадный зал и потянула Андрея за рукав к служебной лестнице. Чемодан он оставил у стены, розы положил на столик рядом с подносом.
— Что случилось? Со Светланой?
— Тише, Андрей Николаевич. Наверх.
Она пошла первой, быстро, придерживая фартук. Лестница была узкая, для персонала, и с каждой ступенькой музыка становилась глуше. На втором этаже пахло лаком — летом красили перила. В коридоре горел один светильник.
Галина остановилась у комнаты Насти и отступила в сторону, чтобы он увидел сам.
На двери, чуть выше ручки, был прикручен новый шпингалет. Снаружи. Свежие саморезы, стружка от сверла так и лежала на плинтусе — никто не подмёл.
— Три дня, — сказала Галина. — Я ей еду ношу. Мне велено — в двенадцать, в шесть и в девять. Больше ничего.
Андрей смотрел на блестящий металл и почему-то думал о том, что мастера вызывали днём, при людях, и никто в этом доме не спросил, зачем.
— Открывайте.
— Андрей Николаевич, меня Светлана Игоревна…
— Открывайте.
Галина отодвинула задвижку. Андрей вошёл.
Настя сидела на полу у окна, спиной к стене, в старой футболке и джинсах. Шторы были раздвинуты, и снизу, из сада, поднимался свет от гирлянд. На кровати лежала гора — платья, коробка от туфель, ещё какие-то пакеты, всё нераспакованное. Она подняла голову, увидела отца и не встала.
— О, — сказала она. — Приехал.
— Настя.
— Ты к ней? Она внизу. Там весь мой день рождения.
Он только теперь сообразил: тринадцатое. Девятнадцать лет. Он собирался позвонить ей из Алматы утром, по местному, и вечером вспомнить ещё раз.
— Почему ты здесь?
— Потому что дверь закрывается снаружи.
Она сказала это спокойно, без слёз, и от этого спокойствия ему стало хуже, чем от крика. Андрей сел на край кровати, сдвинув пакеты.
— Где твой телефон?
— У мамы. И карта. И паспорт. — Настя потерла ладонью колено. — Я беременна, пап. Одиннадцать недель. В четверг меня везут в клинику, потому что после двенадцати уже нельзя просто так, нужны комиссии и всё такое. Мама узнавала.
Внизу заиграли громче, кто-то засмеялся у самой террасы.
— От кого?
— От Егора.
— Кто такой Егор?
Настя посмотрела на него так, что он услышал свой вопрос со стороны.
— Вот, — сказала она. — Вот это и есть ответ на всё.
Он не стал спорить. Он действительно не знал, кто такой Егор. Он не знал, что его дочь с января не ходит в институт, — это выяснилось через десять минут, и выяснилось между прочим, как деталь, о которой все давно в курсе. Он не знал, что Светлана в феврале оплачивала ремонт чужой машины после того, как Настя въехала в неё на парковке. Он знал, что дочь просила перевод «на курсы» в марте, и перевёл, не спрашивая.
— Собирайся, — сказал он.
— Куда?
— Ко мне, на Мосфильмовскую. Там пусто. Собери вещи, документы я забе... — он запнулся. — Паспорт я принесу.
Настя не двинулась.
— Она тебя переговорит, — сказала она. — Она всех переговаривает.
— Собирайся.
Он вышел, и Галина всё ещё стояла в коридоре, прижав руки к фартуку.
— Она вас уволит, — сказал Андрей.
— Я знаю, — ответила Галина.
В зал он вошёл как был, в мятой рубашке, с дороги. Человек сорок, официанты с шампанским, кто-то из партнёров, кто-то из соседей, жена Дмитрия в зелёном. Светлана стояла у рояля с микрофоном в руке — видимо, только что что-то говорила. Увидев его, она замолчала на полуслове, а потом улыбнулась, и улыбка эта была настоящая, обрадованная, и от неё Андрею стало совсем нехорошо.
— А вот и он! — сказала она в микрофон. — Товарищи, у нас сегодня два сюрприза.
Ему хлопали. Его хлопали по плечу, спрашивали про Алматы, про цех, про то, когда пуск. Он отвечал: в октябре. Держал в руке бокал, который ему вложили, и не пил. Родители какого-то мальчика в светлом пиджаке подошли знакомиться, мальчик протянул руку и сказал: «Родион», и Андрей пожал её, не понимая ещё, зачем ему этот Родион.
— Где Настя? — спросил Дмитрий. — Нам обещали виновницу.
— Спустится, — сказала Светлана, подходя и беря Андрея под локоть. — У неё температура с утра. Держится, но я её наверх отправила.
Она произнесла это легко, привычно, как поправляют салфетку. Андрей допил-таки полбокала и поставил его на поднос.
— Пойдём в кабинет.
— Сейчас торт.
— Пойдём в кабинет, Света.
В кабинете она закрыла дверь и первым делом сказала:
— Ты почему не сообщил? Я бы машину послала.
— Что у тебя на двери?
Светлана села в его кресло, не в гостевое. Поправила браслет.
— Задвижка.
— Ты заперла дочь.
— Я заперла девятнадцатилетнюю девицу, которая в понедельник ушла из дома в одиннадцать вечера с рюкзаком и вернулась в четыре утра на такси, за которое платила я. — Голос у неё был ровный, но говорила она быстрее обычного. — Она собиралась к нему жить. В комнату. Ты знаешь, что у него комната в Люберцах и сменный график?
— Я вообще о нём впервые слышу. Час назад.
— Да. Потому что тебя тут не было.
— Не перекладывай.
— Я не перекладываю, я тебе объясняю, откуда ты взялся посреди этой истории. — Светлана подняла на него глаза. — Ты был дома в этом году сколько? Февраль неделя, майские четыре дня. Я тебя не упрекаю, мы так живём, на это всё куплено. Но не приходи сюда с лицом.
— Ты собиралась везти её в четверг и мне не сказать.
— Я собиралась тебе сказать в ноябре. Когда всё уже будет позади и её можно будет восстановить на второй курс.
Андрей стоял у окна. В саду официант убирал упавший фужер, точно так же, как Галина в коридоре.
— Она не хочет.
— Она не понимает. — Светлана отвернулась к столу, зачем-то передвинула степлер. — Андрей, я ушла с третьего курса. Мне было двадцать. Я ничего не умею. Я красивая жена, у меня двадцать лет благотворительных завтраков, и если ты завтра меня выгонишь, я пойду работать кем? Вот я не хочу, чтобы у неё это было. Я не ребёнка выбрасываю. Я не даю ей выбросить себя.
— Ты прикрутила к её двери шпингалет.
— Да, — сказала она. — Прикрутила. Потому что уговаривать я уже пробовала, три месяца.
Он подумал, что она могла бы сказать это иначе, мягче, и что она не стала. И что в этом «три месяца» есть правда, которой у него нет.
— Отдай её паспорт и телефон.
— Нет.
— Света.
— Нет. Ты приехал два часа назад. Ты не знаешь ни его, ни срока, ни того, что она мне в среду сказала, а я знаю. — Светлана встала. — Иди в зал. Там люди, они за столом четыре часа. Поговорим завтра, спокойно, ты с самолёта.
Андрей вышел из кабинета, но не в зал. Он поднялся наверх, забрал у Насти сумку — она собрала одну, спортивную, — и они спустились по служебной лестнице. Паспорт нашёлся быстро: в верхнем ящике комода в спальне, где Светлана всегда держала документы, вместе с его собственным загранником и страховыми. Телефон он не искал.
Чемодан свой он оставил у стены, а розы так и остались на столике для посуды. В машине, которую он вызвал через приложение, потому что своей за три месяца не касался, Настя сидела, прижав сумку к животу, и смотрела в окно.
— Она не побежит за нами? — спросила она.
— Не побежит, — сказал Андрей. — У неё торт.
Настя фыркнула и заплакала, сразу, как маленькая, и плакала до Мкада, а он держал её за плечо и ничего не говорил, потому что говорить было нечего.
В квартире на Мосфильмовской не было еды, а в шкафу лежало постельное бельё, которое покупала домработница шесть лет назад. Он застелил диван. Настя ушла в душ, потом сидела на кухне, ела орехи из банки и пила воду из-под крана.
— Тебе так можно? — спросил он про воду.
— Пап, — сказала она, — ты не представляешь, сколько ты всего не знаешь.
Утром он купил ей зарядку, симку и телефон, самый обычный. Она восстановила аккаунт, и через минуту у неё зазвонило.
— Егор, — сказала она и вышла с телефоном в комнату.
Егор оказался высоким, с широкими плечами и очень усталым лицом. Он работал в мастерской, где переваривали рамы и красили мотоциклы, и приехал в обед, в футболке с масляным пятном. Они сидели в кафе внизу. Егор пожал Андрею руку крепко, назвал его по имени-отчеству, потом всё время смотрел в стол.
— Вы извините, — сказал он. — Я знал.
— Про ребёнка?
— Что её заперли. Она мне в понедельник написала, а потом всё, тишина. Я приезжал к вашим воротам во вторник, там охрана. Меня не пустили, а я... — он потер ладонь о ладонь. — Я не знал, что делать. В полицию идти? Она совершеннолетняя, но это же мать.
— Ты хочешь этого ребёнка? — спросил Андрей.
Настя дёрнулась:
— Пап.
— Я спрашиваю его.
Егор помолчал. Долго, неудобно долго. Официантка успела принести им три чашки и уйти.
— Я хочу Настю, — сказал он наконец. — А ребёнка я боюсь. У меня комната, я за неё тринадцать плачу. Я матери своей помогаю. Я говорил Насте в апреле: скажи своим сразу, пока не поздно, чтобы без этого вот... чтобы по-человечески. Она всё тянула.
— Я не тянула, я не знала, как.
— Ты тянула, Настя.
Она встала и ушла к выходу, а потом вернулась и села — потому что идти ей было некуда, и все трое это понимали.
Андрей заказал себе ещё кофе, который не хотел, и сказал:
— Значит так. Я не буду тебя женить и не буду тебя выгонять. Настя живёт у меня, пока не решит. Решает она. Но, — он посмотрел на дочь, — с врачом, не с интернетом. И в августе ты подаёшь на восстановление или идёшь работать, любое, но не сидишь.
— Это условия? — спросила Настя.
— Да.
— Ты как она.
— Возможно, — сказал он.
Светлана позвонила вечером. Не Насте — ему.
— Привези её домой, — сказала она. — Хватит.
— Нет.
— Андрей, у неё в пятницу истекает срок. Ты вообще понимаешь, что после двенадцати недель это уже другая процедура, другие бумаги, комиссия? Ты ломаешь ей всё, потому что тебе стало стыдно.
— Может быть, и стыдно.
— Прекрасно. Лечись за свой счёт, а не за её.
Она отключилась первой. Через двадцать минут перезвонила и спросила, есть ли у Насти зимняя куртка на Мосфильмовской, потому что там нет ничего, и не надо ли прислать. Он сказал, что сейчас июль. Светлана сказала: «Да» — и опять отключилась.
В субботу Андрей поехал в дом за остальными вещами дочери. Дверь открыла незнакомая женщина лет тридцати, в такой же форме, и сказала, что она Оксана.
Галину он нашёл через два дня, в Балашихе, у её сестры. Она вышла к нему во двор, в домашнем, и села на лавку.
— Расчёт дали, — сказала она. — Даже за две недели вперёд. Светлана Игоревна сказала: без претензий, но чтобы больше в доме не было.
— Я с ней поговорю.
— Не надо, Андрей Николаевич. Двадцать один год — и поговорить. — Галина покачала головой. — Я на неё зла не держу. Я бы на её месте тоже, наверное, выгнала. Я же за её спиной сделала.
Он достал конверт. Она взяла — не сразу, но взяла, потому что у сестры трое и потому что глупо не брать.
— Рекомендацию напишу. Хотите, к Дмитрию Сергеевичу позвоню, у них дом больше нашего.
— Позвоните, — сказала Галина. И потом: — Как Настенька?
— Ест орехи. Спит до одиннадцати.
— Пусть спит, — сказала Галина. — Ей сейчас надо.
Он шёл к машине и думал, что по-хорошему должен был потребовать её обратно, поставить вопрос, надавить. И что дом — это территория Светланы, там всё держится на её расписании, её списках и её людях, и если он сейчас туда влезет, то заплатит за это опять не он.
К врачу Настю повёл он. Сидел в коридоре платного центра, между двумя беременными парами, читал в телефоне сводку по цеху и не понимал прочитанного. Настя вышла через сорок минут с распечаткой, села рядом и сказала:
— Всё нормально. Двенадцать недель и три дня.
— Значит, поздно.
— Значит, поздно, — сказала она и посмотрела в стену. — Пап, а если бы я вчера сказала, что хочу, ты бы отвёз?
— Да.
— Честно?
— Отвёз бы. Мне бы это не понравилось.
Она кивнула, аккуратно свернула распечатку вдвое и больше эту тему не поднимала. Вечером Андрей слышал через дверь, как она долго говорила с Егором — сначала тихо, потом на крике, потом опять тихо. В час ночи она вышла на кухню, где он сидел с ноутбуком, и сказала:
— Он в воскресенье придёт полку вешать. У тебя дырки в стене с гвоздями.
— У меня перфоратора нет.
— У него есть.
Через неделю Андрей улетел в Алматы — не на три недели, на четыре дня. Пуск он сдвинуть не мог, но и сидеть там до конца не стал: подписал то, что должен был подписать, и передал стройку Дмитрию, отдав ему свою часть по управлению до конца года. Дмитрий не отказался. За это Андрей потерял восемь процентов от того, на что рассчитывал в октябре, и когда считал в самолёте, поймал себя на том, что впервые в жизни делит деньги не на проценты, а на месяцы: сколько месяцев съёма, сколько коляска, сколько на то, чтобы Настя год ничего не решала в спешке.
Квартиру для дочери он снял в сентябре, в двадцати минутах от мастерской, где работал Егор. Однушка, третий этаж, старый линолеум в коридоре. Настя восстановилась на второй курс на заочное — сама сходила в деканат, вернулась злая и довольная. Егор перевёз к ней два ящика с инструментом, гладильную доску своей матери и мотоциклетный шлем, который поставил на подоконник и который им всем мешал.
Светлана не звонила дочери два месяца. В начале октября она приехала на Мосфильмовскую, зная, что Настя там — та в тот день приезжала за оставшимися книгами. Андрей открыл дверь и увидел жену с плоской папкой в руках, в пальто, с зонтом, с которого капало на коврик.
— Я на десять минут, — сказала она.
Настя вышла из комнаты и остановилась в проёме. Живот был уже виден, и Светлана посмотрела на него один раз, коротко, и отвела глаза.
— Вот, — сказала она и положила папку на комод. — Свидетельство о рождении, СНИЛС, полис, твоя карта из поликлиники и справка о прививках. Полис старый, его надо менять по прописке, у тебя прописка наша, значит в МФЦ на Рублёвке. Я записала на вторник на одиннадцать, можешь не ходить, отменю.
— Мам.
— Я не буду это обсуждать, — сказала Светлана. — Ни сегодня, ни потом. Я тебе не подруга.
Она застегнула пальто, хотя не расстёгивала.
— Там ещё в папке телефон Марины Львовны, она в перинатальном на Опарина. Скажешь, что от меня. Не ходи по этим твоим центрам с кофемашиной, там девочки после колледжа.
— Хорошо, — сказала Настя.
Светлана кивнула и вышла на площадку. Андрей вышел за ней и придержал дверь лифта.
— Спасибо.
— Не за что, — сказала она. — Ты подумал, как ты будешь жить, когда она с ним разойдётся через два года и приедет к тебе с ребёнком?
— Нет.
— Подумай. — Светлана зашла в лифт и нажала кнопку. — В доме перекрасили вторую гостевую. Задвижку я сняла, если тебе интересно. Дырки остались, там штукатурить надо.
Двери закрылись. Андрей постоял на площадке, потом вернулся в квартиру, где дочь сидела на полу и складывала книги в две кучи — какие забрать сейчас, какие потом.
— Дай папку, — сказал он. — Полис я сам поменяю, у меня во вторник всё равно ничего.
