Сказала спокойно, почти буднично, будто попросила официанта убрать со стола лишнюю тарелку. Только голос почему-то прозвучал в микрофоне слишком громко, и музыка, игравшая до этого в ресторане, оборвалась на полуслове. Кто-то засмеялся, решив, что это шутка. Тётя Люба даже подняла бокал: — Вот молодёжь пошла! Сразу с размахом! А я смотрела на Антона. Он стоял у арки из белых роз, в слишком тесном пиджаке, с лицом человека, которого застали не врасплох, а за чем-то гораздо более неприятным. В руке он держал бокал шампанского, но пить не решался. Рядом стояла его мать — Валентина Сергеевна, в золотом платье и с выражением плохо скрываемого раздражения. За моей спиной находился стол, на котором лежал торт с двумя фигурками молодожёнов. Жених и невеста смотрели друг на друга, а между ними был крошечный белый заборчик. Я сама выбирала этот торт и ещё неделю назад смеялась, что кондитер слишком буквально понял нашу мечту о собственном доме. Четыре года назад мы с Антоном познакомились в очереди в МФЦ. Я пришла переоформлять бабушкину квартиру, а он — регистрировать небольшую строительную фирму. Мы разговорились из-за того, что перед нами мужчина сорок минут спорил с сотрудницей о неправильно поставленной печати. Антон тогда показался мне надёжным. Не ярким, не из тех, кто умеет красиво ухаживать, а именно надёжным. Он всегда приезжал, если у меня протекал кран, помнил, какую таблетку я принимаю от головной боли, и однажды среди ночи привёз мне суп, когда я заболела. Я работала дизайнером интерьеров и почти всё время проводила за компьютером. Антон занимался ремонтами. Мы часто спорили о цветах стен, зато одинаково любили воскресные завтраки и поездки за город. Когда умерла бабушка, мне досталась её двухкомнатная квартира. Я не хотела сразу переезжать туда: слишком много вещей осталось от прежней жизни — старый сервант, фотографии, банки с пуговицами. Антон помог сделать ремонт. Мы переклеили обои, поменяли проводку, отмыли окна. — Вот теперь это будет наш дом, — сказал он тогда. Я поверила. Свадьбу мы планировали почти год. Ничего роскошного: семьдесят гостей, ресторан возле реки, платье без длинного шлейфа, медовый месяц в Калининграде. Деньги складывали вместе. Вернее, я складывала свои, а Антон говорил, что большую часть внесёт после закрытия очередного объекта. Я не подозревала, что этот объект уже давно закрылся — вместе с деньгами. В тот день всё началось с мелочи. Утром, пока визажистка рисовала мне стрелки, Антон позвонил и спросил: — Ты ведь не передумала? Я рассмеялась: — В день свадьбы обычно спрашивают «ты готова», а не «не передумала». — Просто день какой-то нервный. — Ты сам хотел большую свадьбу. — Хотел. Конечно, хотел. Он произнёс это так, будто говорил не о свадьбе, а о неизбежном ремонте. Потом связь оборвалась. Я списала всё на волнение. Перед регистрацией мы приехали в ресторан. Фотограф увёл меня к реке, подруги поправляли фату, гости рассаживались. Антон куда-то исчез. Я написала ему сообщение, но он не ответил. Нашла я его в служебном коридоре, возле кухни. Он говорил по телефону и не заметил меня. — Я сказал, после регистрации, — раздражённо произнес он. — Сейчас не время.
Я остановилась..
Антон стоял ко мне вполоборота и свободной рукой отковыривал угол обоев у служебной двери. Там, где не видно гостям, ремонт в ресторане был сделан наспех, и стык расходился.
— Марат, ну что ты как маленький, — сказал он в трубку. — Я же объяснил. После регистрации. Тут семьдесят человек, музыка, мать в золотом платье. Ты хочешь, чтобы я при всех бумажки подписывал? Да подпишет она, подпишет, куда она денется. Завтра поедем и подпишет.
Он повернулся и увидел меня. Телефон у него в руке продолжал что-то говорить, пока он не нажал отбой большим пальцем, слишком аккуратно для человека, который спешит.
— Что я подпишу? — спросила я.
— Марин, это рабочее.
— Что я подпишу, Антон?
Он вздохнул так, как вздыхают, когда объясняют заказчику, почему плитка будет на две недели позже.
— Предварительный договор. Марат нашёл покупателя на квартиру. Хороший, с деньгами, не будет полгода торговаться. Завтра аванс.
— На бабушкину квартиру.
— На нашу квартиру. Мы же собирались продавать и строиться. Ты сама говорила.
— Я говорила «когда-нибудь». Я говорила «посмотрим на участок».
— Участок есть.
— Участок у твоей матери.
Он дёрнул плечом, как будто я придралась к цвету затирки.
— Это формальность, Марин. Ну что ты, ей-богу, сейчас, в такой день.
Мимо прошла девушка с кондитерской коробкой, прижала её к животу, чтобы не задеть нас. Я подождала, пока она свернёт на кухню.
— Сколько ты ему должен?
— Кому?
— Марату.
Антон посмотрел на арку, которую было видно из коридора в проём, на белые розы, на видеооператора, ползающего с камерой у пола.
— Миллион двести. С процентами больше.
— За что?
— За то, что Пронин не заплатил за объект, а мне надо было закрыть бригаду. Люди с семьями, Марин, они три месяца работали.
— А наши деньги на свадьбу?
Он молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я всё поняла без ответа.
Что было дальше, вы уже знаете. Тётя Люба опустила бокал только со второго раза.
Микрофон я вернула ведущему Косте. Он единственный сообразил быстро — выключил его и сказал в зал обычным человеческим голосом, без интонации праздника, что горячее сейчас принесут. Люди начали садиться. Это, наверное, было самое странное: никто не ушёл. Банкет был оплачен мной за девятнадцать дней до свадьбы, полностью, и семьдесят человек, приехавших кто из Твери, кто из Подольска, сидели и ели утку, потому что не есть её было бы совсем уж глупо.
Я стояла у стола с подарками, и ко мне подошла Валентина Сергеевна. В руках у неё была плетёная коробка с прорезью для конвертов, та самая, которую я забирала в свадебном салоне вместе с папкой для свидетельства.
— Ты успокоишься, и всё уладится, — сказала она. — Мужчины перед свадьбой все дурные. А это я пока к себе уберу, чтоб не растащили.
— Поставьте.
— Марина, здесь деньги. Гости дарили.
— Поставьте, пожалуйста, я их буду возвращать.
Она не отдала. Она отступила на шаг и прижала коробку к золотому платью, и мне пришлось взять её за край и потянуть. Это длилось секунды три, и было некрасиво, и нас видели человек десять, включая дядю Валеру, который в этот момент как раз тянулся за салатом и так и остался с ложкой в воздухе. Коробка осталась у меня. Два конверта были надорваны — не ею, я думаю, это конверты бывают такими сами по себе, но я всё равно потом долго об этом думала.
Администратор ресторана, женщина в пиджаке с бейджем «Оксана», нашла меня в холле.
— Торт разрезать?
— Отдайте гостям как есть.
— А фигурки?
— Выбросьте.
Тётя Люба увезла торт домой, целиком, в двух пакетах. Я узнала об этом через неделю, когда она позвонила и сказала, что мастика была так себе, а бисквит хороший.
Домой меня отвезла Даша. Платье я снимать не стала, просто расстегнула сзади две пуговицы и села на кухне. Даша сварила макароны, потому что на своей свадьбе я так и не поела, и мы ели их с сыром из пакета, а платье лежало вокруг стула, как лежит палатка, если её не собрать.
Телефон звонил сорок один раз. Я посчитала утром, когда стало интересно.
В девять утра, в воскресенье, во дворе у моего подъезда стоял серый «Лендкрузер», и когда я вышла с мусором, из него вышел человек лет пятидесяти, невысокий, в спортивной куртке, с очень аккуратными руками.
— Марина? Марат. Можно две минуты.
— Можно.
— Мне сказали, свадьбы не было.
— Не было.
Он кивнул, будто ему подтвердили сроки поставки.
— Тогда я спрошу прямо: квартира продаётся или нет?
— Нет.
— Антон говорил, что это решённый вопрос.
— Антон много чего говорил. Квартира моя, бабушкина, досталась по наследству. Мы не женаты и теперь уже не будем. Вы ко мне не имеете отношения.
Он посмотрел на подъездную дверь, на объявление про поверку счётчиков.
— Я понял, — сказал он. — К вам я и не поеду больше, не надо на меня так смотреть. Я не бандит, я деньги давал под расписку, у меня всё честно. Просто он мне полгода пел про дом, участок и про то, что жена подпишет. — Марат чуть усмехнулся. — Вы мне, получается, ничего не должны, а у меня миллион двести в воздухе.
— У меня шестьсот восемьдесят тысяч в воздухе, — сказала я. — Так что мы с вами почти коллеги.
Он не засмеялся, но как-то расслабил лицо. Сел в машину и уехал, и больше я его действительно не видела.
Антон пришёл в четыре. Я открыла, потому что понимала, что иначе он будет стоять на площадке до ночи, а у меня соседи, и у соседей маленький ребёнок.
Он сел на тот же стул, на котором ночью висело платье. Он был в футболке, побритый, с мокрыми волосами, и от этого казался моложе.
— Я всё отдам, — сказал он. — Марин, я закрою объект на Станционной, там аванс в ноябре, и отдам тебе всё до копейки.
— Расскажи по порядку.
И он рассказал, и это было хуже, чем я думала, и одновременно не так гадко, как я думала. Пронин действительно не заплатил за офис — триста пятьдесят тысяч, и до сих пор не заплатил, и Антон до сих пор ему звонит. Из-за этого просела следующая стройка. Он взял у Марата шестьсот, чтобы расплатиться с бригадой, потом ещё, чтобы закрыть проценты, потом ещё. Наши свадебные деньги — вернее, те триста, которые он должен был внести, — ушли туда же, в общую воронку, ещё в феврале. А в марте его мать сказала: да что вы мучаетесь, квартиру продадите, поставите дом на участке, и никаких долгов. Он вцепился в это, как в поручень.
— Я собирался тебе сказать.
— Когда?
— После свадьбы.
— Почему после?
Он поднял глаза, и я увидела, что он сам не знал ответа. Или знал, но такой, который нельзя произносить: после свадьбы я была бы уже своя, уже вписанная, уже обязанная. Он не был подлецом. Он был человеком, которому очень нужно было, чтобы я оказалась частью решения.
— Ты бы отменила.
— Я и отменила.
— Ты меня перед всеми…
— Да, — сказала я. — Перед всеми.
Мы посидели молча. На плите остывал чайник, который я включила ещё до его прихода и забыла.
— Ремонт, — сказал он наконец. — Я в эту квартиру вложил. Проводка, санузел, кухня. Я работал сам, я не брал с тебя за работу.
— Я знаю.
— Ну вот.
— И я знаю, что за материалы платила я. Плитка, ламинат, дверь, смеситель. У меня всё в таблице, я дизайнер, у меня всё всегда в таблице.
Он потёр лицо ладонью.
— Ты сейчас будешь мне счёт выставлять?
— Это ты мне выставляешь.
Валентина Сергеевна приехала в среду, без звонка, с папкой. В папке был список: «работа по электрике — 120», «санузел под ключ — 180», «кухня, установка — 90», и так далее, всего на девятьсот десять тысяч. Написано от руки, аккуратным учительским почерком, с подчёркнутыми итогами. Она тридцать лет проработала в школе завучем и умела оформлять документы так, чтобы они выглядели убедительно.
— Марина, я не хочу скандала, — сказала она с порога. — Но по-человечески ты должна вернуть.
— Проходите на кухню.
— Я постою. Ты понимаешь, в каком он положении? Он теперь один со всем этим.
— Понимаю.
— Квартира-то всё равно пустая, для тебя одной велика.
Я взяла её список, взяла со стола ручку, перевернула лист и на обратной стороне написала три строки: ресторан — четыреста двадцать, платье и салон — семьдесят четыре, фотограф, видео, оформление, ведущий, регистратор — сто восемьдесят шесть. Внизу: шестьсот восемьдесят. Потом ещё строку: невозвратные билеты в Калининград — тридцать две. И отдала ей.
Она посмотрела, и лицо у неё стало такое, будто ей подсунули не тот протокол.
— Это ты сама так решила гулять.
— Это мы решили вместе. И он обещал внести триста.
— Он бы внёс.
— Валентина Сергеевна, — сказала я, — если вы считаете, что он что-то заработал в этой квартире, идите в суд. Правда. Я не шучу и не обижусь. Пусть посчитают.
— Ты же знаешь, что в суд никто не пойдёт.
— Знаю.
Она ушла. В суд действительно никто не пошёл.
Дальше была неделя, в которую всё было очень обыкновенно. Я возвращала конверты. Это оказалось самой унизительной частью — не отмена свадьбы, не разговор в коридоре, а тридцать восемь сообщений вида «Оля, привет, извини, пожалуйста, за всё; хочу отдать твои деньги, скажи, как удобнее». Половина писала «оставь себе, тебе сейчас нужнее». Я всё равно переводила, всем, включая тётю Любу, которая потом сказала, что я «гордячка и в этом вся моя беда».
В понедельник я поехала на замер в новостройку на Мичуринском, к Ирине Львовне, которая покупала квартиру для дочери-студентки и хотела «спокойный минимализм, но чтобы уютно». Я мерила потолки, отмечала выносы канализации и радовалась, что в мире есть занятие, где всё измеряется в миллиметрах. Вечером я купила себе куриную ногу и вино, и пока курица пеклась, доделала планировку.
Антон приехал за инструментом в субботу. Его перфоратор, шуруповёрт, уровень, ящик с насадками, старая куртка, в которой он ездил на объекты, всё это лежало у меня в кладовке, и я заранее выставила это в коридор, чтобы ему не пришлось ходить по квартире.
Он забрал первую партию в машину, вернулся, сел на табуретку в коридоре и не стал брать вторую.
— Я на Станционной начал, — сказал он. — Мужик нормальный, аванс дал. Марату отдаю по сто пятьдесят в месяц.
— Хорошо.
— Мать тебе звонила?
— Приезжала.
— Извини.
Он сидел, опустив руки между колен, и я узнавала эту позу: так он сидел четыре года назад в МФЦ, когда номерок был 68, а на табло горело 41.
— Марин.
— Не надо.
— Я даже не начал.
— Я знаю, что ты начал.
Он встал и обнял меня — не как мужчина, который что-то задумал, а как человек, который очень устал стоять. И я не оттолкнула. У меня не было никакого плана и никакой мысли, кроме того, что он тёплый и от него пахнет тем же, чем пахло всегда, пылью и деревом. Я поцеловала его первая. Он это почувствовал сразу, весь как-то выпрямился, и мы перешагнули через ящик с насадками, и он задел плечом вешалку, и вешалка упала, и мы даже не остановились её поднять.
В спальне он расстёгивал мою рубашку сверху, снизу, путался и в конце просто стянул её через голову, и я засмеялась, и он тоже засмеялся, и потом перестал. Он всё делал так, как я любила, потому что за четыре года выучил, и это было и хорошо, и очень тоскливо: я лежала и понимала, что он старается, что он сейчас старается изо всех сил, потому что ему больше нечем со мной разговаривать. Один раз он остановился и сказал мне в шею:
— Я тебя не обманывал.
— Обманывал.
— Не так, как ты думаешь.
— Не сейчас, ладно?
И он не стал. Потом мы лежали, и он держал мою руку и водил большим пальцем по костяшкам, и я думала, что вот прямо сейчас, в эту минуту, всё ещё можно было бы как-то собрать. Не свадьбу — её собирать не хотелось совсем, — а просто нас. Я почти в это верила, пока не уснула.
Утром он встал раньше, нашёл в шкафу кофе, который сам же покупал в феврале, и когда я вышла на кухню, поставил передо мной чашку и сел напротив с очень ясным, отдохнувшим лицом.
— Марин, — сказал он, — я подумал. Не надо продавать всю квартиру. Можно взять под неё залог. Процент нормальный, у меня есть выход на хороших людей, платить буду я, ты только подпишешь.
Я держала чашку двумя руками и смотрела на него.
— Ты об этом думал ночью?
— Я об этом думаю всё время, — сказал он с досадой. — А ты как хочешь, чтобы я думал?
И вот тут у меня всё встало на место — тихо, без грома. Он не врал мне про любовь. Он меня любил, и хотел меня, и приезжал с супом в три ночи, и всё это было настоящее. Просто внутри у него моя квартира уже стояла в графе «ресурсы», и вычеркнуть её оттуда он не мог, потому что тогда у него не оставалось вообще ничего.
— Забирай, пожалуйста, вторую партию и езжай, — сказала я.
— Ты из-за залога? Я же не заставляю.
— Я не из-за залога. Я из-за того, что ты первым делом с утра.
Он ещё что-то говорил в коридоре, уже раздражённо, про то, что я делаю из него вора, что он всю жизнь работал руками и никого не кинул, что бригада получила всё до копейки, — и это, кстати, было правдой, и я ему это подтвердила. Мы попрощались вежливо, и он забрал куртку, и уровень, и перфоратор, и уехал.
Замок я не меняла. Ключи он отдал сам, положил на полку в прихожей, рядом с чеками за домофон.
В октябре мне написала Ирина Львовна. Планировку она согласовала, смету одобрила, дочка уже выбирала шторы, и оставалось найти бригаду.
«Марина, а тот ваш Антон свободен? Мне подруга у вас квартиру видела, говорила, он очень аккуратно делает».
Я сидела в машине на парковке у строительного рынка, с бумажным стаканом в держателе, и минуты две смотрела на это сообщение. За четыре года я отдала ему, наверное, объектов пятнадцать. Он правда делал аккуратно. Я до сих пор не знаю никого, кто бы так ровно клал плитку в мокрых зонах и так спокойно объяснял заказчику, почему нельзя переносить мойку к окну.
«Антон больше не берёт мои объекты. Я работаю с другой бригадой, отправлю вам контакт и пару адресов, где можно посмотреть их работу».
Потом я нашла в переписке номер Серёги, который раньше был у Антона в бригаде и летом ушёл сам, отправила его Ирине Львовне и поехала на второй этаж за образцами затирки, потому что цвет на фото всегда врёт.
