В старинном соборе в центре Санкт-Петербурга стояла мёртвая тишина.
Все пришли проститься с Еленой Воронцовой — 43-летней женой крупного владельца строительной компании Андрея Воронцова. Два дня назад врачи объявили её умершей от внезапной остановки сердца.
Но когда гроб уже собирались закрыть, в храм ворвался босой семилетний мальчик в старой куртке.
— Не хороните её! — закричал он и бросился к гробу. — Она просила меня найти её мужа!
Охрана попыталась вывести ребёнка, но мальчик достал из кармана маленький золотой кулон.
Дочь Андрея, 16-летняя Мария, побледнела.
— Это мамин кулон… Он пропал в день её смерти.
Мальчик заплакал.
— Она отдала его моей маме вчера ночью. Она была жива.
В храме раздался гул удивления.
Андрей медленно подошёл к нему.
— Кто ты?
— Меня зовут Дима. Моя мама работает санитаркой в частной клинике «Надежда». Она нашла вашу жену после того, как все думали, что она умерла.
Андрей застыл.
— Это невозможно…
Мальчик посмотрел на врача семьи Воронцовых — Сергея Лебедева.
И тихо сказал:
— Она показала мне его фотографию.
Доктор побледнел.
— Этот ребёнок ничего не понимает.
Но Дима прошептал:
— Она сказала… если её положат в гроб, попросите Андрея посмотреть под её левым ухом.
В этот момент в соборе стало так тихо, что было слышно дыхание людей.
Андрей подошёл к гробу.
Доктор Лебедев попытался остановить его.
— Андрей, не разрушай последние минуты памяти о жене.
Но мужчина лишь посмотрел ему в глаза.
— Откройте гроб.
Через несколько секунд крышка медленно поднялась.
Андрей наклонился к жене.
Отодвинул волосы.
И его лицо изменилось.
Под левым ухом был свежий след от укола.
А затем…
Изнутри раздался тихий звук.
Тук.
Все замерли.
Тук.
Мария закричала:
— Мама!
Пальцы Елены дрогнули.
Она медленно открыла глаза.
Первое, что она увидела — лицо мужа.
Она попыталась говорить.
— Андрей…
— Кто это сделал? — прошептал он.
Елена с трудом подняла руку и посмотрела куда-то за его спину.
На мужчину, стоявшего рядом с Марией.
И сказала всего несколько слов:
— Он знает маму этого мальчика…
Андрей медленно обернулся.
И увидел человека, которого меньше всего ожидал увидеть рядом с семьёй....
Кирилл.
Брат Елены убрал руку с плеча Марии — слишком быстро, будто отдёрнул от горячего. На нём было чёрное пальто, которого Андрей раньше не видел, и в руках он держал свечу.
— Лена, ты чего… — сказал Кирилл. — Лена, слава Богу.
Дальше уже никто никого не слушал. Кто-то кричал, чтобы вызвали скорую, кто-то вызывал, и оператор трижды переспрашивал адрес собора. Лебедев шагнул к гробу, взял Елену за руку, начал считать пульс, и Андрей сжал его кисть так, что доктор охнул.
— Не подходи к ней.
— Андрей, ей нужна помощь, я врач…
— Петя, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — Держи его. И вот того, в пальто, тоже.
Начальник охраны успел только с Лебедевым. Кирилл шёл к выходу спокойно, здоровался по дороге с кем-то из дальней родни, у самых дверей ускорился и вышел. Держать его было не за что — никто, кроме Андрея и Марии, не понял, кому Елена показала рукой.
Скорая приехала через двенадцать минут. Врач, молодой, в мокрых ботинках, посмотрел на гроб, на свечи, на людей в чёрном и сказал:
— Так. Из ящика её достаём. Осторожно, за голову держите.
Елену положили на носилки прямо между двумя венками. Она была холодная, дышала часто и поверхностно, говорить почти не могла, только держала Андрея за палец. Мария шла рядом и вытирала ей лицо своим шарфом.
— В «Надежду» не надо, — сказал Андрей врачу. — Куда угодно, только не туда.
— Мы в «Надежду» и не возим, — ответил тот. — Мы в городскую.
Дима стоял у колонны. Куртка на нём была велика, на левой ноге — серый носок, чёрный от воды.
— Ты где сапог потерял? — спросил Андрей.
— В трамвае остался. В дверях застрял, а трамвай поехал.
— Мама твоя где?
— Дома. Её дядя Кирилл никуда не пускает. Он телефон забрал и сказал, что её посадят.
Андрей сел на корточки. У него дрожали руки, и он сунул их в карманы, чтобы мальчик не видел.
— Какой дядя Кирилл?
— Ну который с нами живёт. Он мамин.
В машине, по дороге в больницу, Андрею уже звонил Терехов, юрист компании, которому кто-то из гостей успел всё пересказать в трёх версиях сразу.
— Андрей Николаевич, до полиции пока не надо. Дайте мне до вечера. Давайте сначала разберёмся сами, у нас четверг, у нас конкурс, у нас банк…
— Уже.
— Что уже?
— Я уже позвонил. Из собора. Сказал, что мою жену пытались убить и похоронить живой.
Терехов молчал секунд пять.
— Вы понимаете, что это будет во всех новостях к шести вечера?
— Понимаю.
— Это минус проект. Вы это тоже понимаете?
— Понимаю, — сказал Андрей и отключился.
В городской больнице Елену забрали в реанимацию. Анализ крови взяли сразу, и молодая врач, выйдя в коридор, спросила Андрея очень внятно, как спрашивают у пьяных:
— Что ей вводили?
— Я не знаю.
— Она получала что-то в последние сутки? Вообще что-нибудь?
— Я не знаю, что ей вводили. Её лечил Лебедев. Сергей Валентинович Лебедев, клиника «Надежда». Двенадцать лет.
Врач записала фамилию и ушла. Потом уже, ночью, сказали: в крови нашли два препарата, и второго там быть не должно было ни при каких диагнозах. И добавили, что ей, в общем, повезло дважды: доза считалась приблизительно, и её всё это время держали в холоде.
Мария сидела в коридоре на подоконнике, подтянув колени. Андрей принёс ей чай в пластиковом стакане, она не взяла.
— Почему не было вскрытия? — спросила она.
— Маша…
— Почему её не вскрывали? Её же нашли мёртвой ни с того ни с сего. Так же всегда вскрывают.
— Лебедев сказал, что не нужно. Что у неё аритмия с двухтысячного года и всё понятно. Дал бумагу, я подписал отказ.
— Ты подписал.
— Я подписал.
— А почему в среду хоронили? Она умерла в понедельник.
Андрей поставил стакан на подоконник.
— Потому что в четверг конкурс. Потому что я хотел, чтобы это уже закончилось.
Мария отвернулась к окну. По двору больницы медленно ехала машина с мигалкой, без звука.
— Он спрашивал меня, будет ли гроб открытый, — сказала она через минуту. — В воскресенье. Ну, то есть уже когда мама… Он спросил: в соборе открывают или сразу закрытый? Я сказала, что не знаю, что папа решает. И ещё спрашивал, нашли ли мамин телефон.
— Кто спрашивал?
— Дядя Кирилл. — Она сказала это и сразу, торопясь: — Он меня забирал из школы иногда. Весь год. Мама знала.
Андрей смотрел на дочь и думал, что если сейчас скажет то, что хочет сказать, она перестанет ему что-либо говорить вообще.
— Ты мне это следователю повторишь, — сказал он. — Слово в слово.
К утру в квартиру на Васильевском приехали и Петя, и полиция, но Оксана была уже не там — она с шести утра стояла у приёмного покоя городской больницы, в куртке поверх халата, потому что домой после смены так и не заходила. Дима спал у неё на коленях, в одном сапоге. Она подняла голову, увидела Андрея и начала быстро, без предисловий:
— Я ничего не брала. Кулон она мне сама в руку вложила, я его не брала.
— Я знаю.
— Я её вела к выходу. Она стоять не могла, я её на себе почти. Мы дошли до стенда, там у нас врачи на стене висят, с фамилиями. Она пальцем показала и говорит: только не он. Вот и всё, что она сказала. Только не он.
— А потом?
Оксана посмотрела на сына.
— А потом я позвонила Кириллу. Он же ей брат. Я думала, брат — значит, надо ему.
— И он приехал.
— Он приехал через сорок минут. Сказал, иди работай, я разберусь. И увёл её обратно в коридор. — Она вытерла нос рукой. — Я потом всю ночь думала: надо в скорую. И не позвонила. Меня Кирилл дома утром спросил, ты кому звонила, и я сказала, что никому.
Елену вывели из реанимации на третий день. Голос у неё сел до шёпота, левая рука слушалась плохо, и по ночам она не могла спать без света. На четвёртый день она попросила Андрея закрыть дверь в палату.
— Я хотела сказать «Кирилл», — сказала она. — Там, в церкви. У меня получилось только про мальчика.
— Я понял.
— Ты ничего не понял. — Она помолчала, собираясь. — Я дала ему тридцать миллионов. В марте.
Андрей сидел на стуле, положив куртку на колени, и не двигался.
— Каких тридцать миллионов?
— Моих. Отцовских. Со счёта, который ты не трогаешь. Лебедев расширял клинику, второй корпус, оборудование. Кирилл у него был по стройке и по закупкам. Они мне показали договоры, я подписала как частный заём, у меня всё оформлено, Андрей, у меня есть бумаги.
— Тридцать миллионов, — повторил он.
— Оборудования нет. Корпуса нет. Есть договоры с фирмами, которых нет. Я поняла в октябре, когда поехала туда сама, без звонка. — Она закрыла глаза. — Я сказала Кириллу: до первого декабря возвращаешь, иначе я иду к тебе, а потом в полицию. И что мне всё равно, что он мне брат.
— Почему ты мне не сказала весной?
— Потому что ты бы сказал нет.
— Я бы сказал нет, — согласился Андрей. — И был бы прав.
— Был бы прав, — сказала Елена. — Поэтому я и не спросила. Мне сорок три, и это деньги моего отца, и я не хочу каждый раз приходить к тебе с просьбой, как будто я на содержании.
Он встал, подошёл к окну, потом вернулся и сел обратно. Ему хотелось спросить про проценты, про сроки, про то, кто подписывал акты, — и от того, что ему хотелось спросить именно это, а не что-нибудь другое, было противно.
— Я в тот день в клинику приехала на капельницу, — сказала Елена. — Обычную. Он мне их десять лет ставил. Сергей Валентинович.
Кирилл не уехал из города. Он не менял телефон, не снимал деньги и не прятался у друзей — он шесть дней сидел в квартире на Васильевском, а на седьмой пришёл в больницу с пакетом мандаринов и попросил у медсестры пропустить его к Дороховой Елене Михайловне, потому что он единственный её брат.
Его не пустили. Он дождался Андрея на улице, у шлагбаума.
— Я всё верну, — сказал он. — Квартиру продам, у меня машина, у меня доля в сервисе. Не тридцать, но я верну. Просто пусть она напишет, что не помнит. Она правда не помнит, Андрей, она без сознания была, ей это всё приснилось.
— Ты её на каталке обратно повёз.
— Я её обратно повёз, потому что она стоять не могла! — Кирилл вдруг закричал, и на него обернулись люди у входа. — Что я должен был сделать, на руках её через полгорода нести? Я её к врачу повёз, к врачу!
— К тому, от которого она пальцем показывала.
Кирилл замолчал. Он стоял, держа пакет с мандаринами обеими руками, и у него было совершенно обычное лицо — усталое, небритое, немного обиженное.
— Он мне сказал, что она поспит, — произнёс он тише. — Что дозы были маленькие и всё обойдётся. Я сидел на кухне до пяти утра и ничего не делал. Вот и всё, что я сделал. Ничего.
— Ты в четверг спрашивал у моей дочери, закроют ли гроб.
— Я спрашивал, потому что боялся, — сказал Кирилл. — Я боялся идти и смотреть.
— Езжай домой, — сказал Андрей. — Тебе всё равно позвонят.
Позвонили в понедельник. Следователь Костин, человек с манерой говорить медленнее, чем все вокруг, вызывал их по очереди — Оксану трижды, Лебедева возили из СИЗО, Кирилла взяли в тот же вечер и через двое суток отправили туда же. Лебедев держался версии, что вводил препарат при реанимации, что сердце встало, что он тридцать лет спасает людей и что Дорохова оговаривает его, потому что потеряла деньги на неудачном вложении. Юрист у него был хороший.
Елену привезли в следственный отдел в декабре, на своей машине, с палочкой. Она говорила час двадцать. Костин переспрашивал одно и то же с разных сторон — во сколько поставили капельницу, кто заходил в палату, что она помнит из холодного помещения на первом этаже, что именно сказал брат, когда наклонился к ней в коридоре.
— Он сказал: «Лен, ну куда ты пошла», — ответила Елена. — Спокойно сказал. Как будто я из дома вышла в тапках.
В конце Костин отложил ручку.
— Елена Михайловна. По брату у вас есть право не давать показания. Близкий родственник. Я обязан вам это объяснить, и я это объяснил в начале.
— Я помню.
— Многие пользуются.
— Я не буду, — сказала Елена. — Пишите.
Про отказ от вскрытия Костин спрашивал отдельно, уже Андрея, и очень подробно: кто предложил, где подписывали, какой бланк, кто из бюро потом «помогал». Андрей отвечал как есть. В какой-то момент следователь сказал, не поднимая головы:
— Вы понимаете, что если бы вскрытие было, её бы вскрыли живой?
— Понимаю.
— Это я не для протокола.
— Я понял, что не для протокола, — сказал Андрей.
К шести вечера того дня, как и обещал Терехов, всё было в новостях: «жену петербургского застройщика едва не похоронили живой», фотография собора, фотография Андрея с какого-то форума трёхлетней давности. Банк приостановил кредитную линию «до уточнения обстоятельств». Соинвестор по проекту на Парнасе вышел из сделки — вежливо, письмом, со ссылкой на репутационные риски. Конкурс в четверг компания не выиграла; выиграли те, у которых заявка была на девять миллионов дороже.
Терехов приехал к Андрею домой в субботу с двумя папками и разложил их на кухонном столе.
— Есть вариант, — сказал он. — По Лебедеву мы всё равно ничего не решаем, там государство. А по Дорохову можно гражданский иск, возмещение, и её ходатайство о примирении. Тогда пресса выдыхает через месяц, и мы к весне живые.
— Нет, — сказала Елена.
Она стояла в дверях кухни в халате, с полотенцем на голове, и Терехов её не заметил.
— Елена Михайловна, я говорю про деньги компании.
— Я понимаю, про что вы говорите.
— Вы теряете тридцать миллионов.
— Я их уже потеряла в марте, — сказала Елена. — Чаю хотите?
Терехов чаю не хотел.
Дома было странно. Из шкафа никто ничего не успел выбросить, но соседка по площадке, встретив Елену у лифта, отшатнулась и потом две недели здоровалась с ней слишком громко. Приходили заказные письма от людей, которые узнали о её смерти и не узнали об остальном. Похоронная фирма вернула деньги за место и за оркестр, а за венки и подготовку не вернула, и Андрей полдня ругался с их менеджером по телефону, потому что ему нужно было хоть на кого-то поругаться.
Мария к матери не подходила первые дни вообще. Потом пришла ночью, легла рядом поверх одеяла и сказала:
— Я ему писала. После того, как его забрали. Два раза.
— И что он?
— Ничего. Там же нельзя. — Она полежала молча. — Мам, а ты знала, что он с нами так может?
Елена долго не отвечала.
— Я знала, что он врёт и берёт деньги, — сказала она наконец. — И что он всю жизнь считает, что я его обделила, потому что отец мне оставил квартиру и счёт, а ему машину и долги. Я думала, он просто такой. Я не думала, что он будет сидеть на кухне до пяти утра.
Оксану из «Надежды» уволили ещё в ноябре — формально по сокращению, фактически потому, что после её объяснений в следственном отделе клинику начали проверять по всем направлениям сразу. Она нашла место в интернате на Шкиперском, санитаркой, полторы смены, и сняла бы что-нибудь, если бы могла; но квартира на Васильевском, в которой она жила с сыном третий год, принадлежала Елене, и Кирилл, когда её туда привёз, сказал, что квартира «сестрина, но считай что наша».
В феврале Елена попросила Андрея отвезти её на Васильевский. Он остановился во втором дворе, у арки, и остался в машине.
В квартире пахло стиркой. В большой комнате стоял диван, который Елена помнила ещё по отцу, и на нём было аккуратно разложено детское белье. Дима сидел на полу и собирал из конструктора что-то длинное.
— Я вещи его собрала, — сразу сказала Оксана. — Кирилловы. В двух сумках, в кладовке. Скажете куда — я вынесу.
— Пусть стоят.
— Мы уедем, — сказала Оксана. — Мне до конца месяца дайте, я у знакомой спрошу, у неё комната в Шушарах.
Елена прошла на кухню, села на табурет — ноги ещё держали плохо — и попросила листок.
— У меня только тетрадь его, — сказала Оксана.
— Давайте тетрадь.
Елена вырвала из середины двойной лист в клетку, положила на стол и написала сверху: «Квартира, Косая линия. Наём». Ниже: «Восемь тысяч в месяц, пятнадцатого числа. Свет и вода ваши».
— Я не могу восемь, — быстро сказала Оксана. — Я сейчас не могу восемь.
— С апреля сможете. — Елена подвинула лист к ней. — Первого апреля начнёте. Договор я сделаю нормальный, с печатью, чтобы у вас была регистрация и чтобы вас в интернате не спрашивали, где вы живёте.
Оксана смотрела на лист и не брала его.
— Вы это зачем?
— Потому что я собиралась эту квартиру продавать, — сказала Елена. — И продам, но не в этом году. А бесплатно не надо. Бесплатно вы мне через полгода начнёте кланяться, а я этого не переживу.
Дима поднял голову от конструктора.
— Тётя Лена, а маму посадят?
— Нет.
— А дядю Кирилла?
Елена помолчала.
— Скорее всего.
— Из-за меня?
— Из-за него, — сказала она. — Ты сапог-то нашёл?
— Мама новые купила. — Мальчик подумал. — Не такие.
На улице Андрей стоял у машины и курил, хотя бросил в позапрошлом году. Елена вышла из арки, держась за стену, и он пошёл ей навстречу.
— Ну? — спросил он.
— С апреля будут платить восемь.
Андрей посмотрел на окна второго этажа, где горел свет и кто-то двигался за шторой.
— Жёстко.
— Нормально, — сказала Елена. — Поехали. Мне в три к следователю, он просил ещё раз про капельницу.
