Сергей каждый раз говорил жене одну и ту же фразу за ужином:
— Мама готовит борщ вкуснее тебя.
Таня молчала, старалась, записывала рецепты, меняла ингредиенты, но муж всё равно сравнивал её с матерью.
Однажды она пришла к свекрови с банкой собственного борща и тихо сказала:
— Елена Григорьевна, пожалуйста, попробуйте. Скажите честно, чего мне не хватает?
Женщина попробовала первую ложку… и неожиданно улыбнулась.
— Танечка, у тебя проблема не с борщом.
— А с чем тогда?
Свекровь посмотрела на неё и сказала..
— С Серёжей.
Она отставила ложку, вытерла руки о полотенце и села напротив, как садятся, когда собираются говорить долго.
— Борщ у тебя нормальный. Капусту я бы потоньше, и свёклу отдельно тушить, но это ерунда. Вкусно.
— Он говорит, что у вас вкуснее.
— Танечка, — Елена Григорьевна усмехнулась, — я борщ первый раз в жизни сама сварила, когда мне было пятьдесят восемь.
Таня подумала, что не так расслышала.
— Как это?
— А вот так. Я тридцать лет в процедурном отстояла. Утром смена, вечером смена, суббота через субботу. Готовила Нина Петровна, моя мать. Она с нами жила до самой смерти, Серёже девятнадцать было, когда её не стало. Борщ — её. Пирожки — её. Я приходила в восемь вечера, ела, что в кастрюле, и падала. А Серёжа из борща капусту вылавливал и на край тарелки складывал. Я его и уговаривать не бралась.
Таня сидела и смотрела на банку. Банка была её, из-под кабачковой икры, с крышкой, которая плохо закручивалась.
— Тогда почему он так говорит?
— Потому что говорит. — Елена Григорьевна пожала плечами. — Отец его так же говорил. Придёт, поест и: у моей матери вкуснее была солянка. Свекровь моя вообще солянку не варила, я потом узнала. Он просто так говорил.
— И что вы делали?
— Старалась. Восемь лет старалась. Потом он ушёл к другой, а я осталась с сыном и с солянкой.
Таня засмеялась, коротко и неудобно, и сразу перестала.
— Вы Серёже это говорили? Про бабушку?
— Нет.
— Почему?
Елена Григорьевна помолчала, потом придвинула банку к себе и зачерпнула ещё.
— Потому что мне нравилось. Врать не буду, Таня. Он приходит, говорит: мам, у тебя лучше всех. И мне хорошо. Я одна живу, у меня из радости — внук и вот это.
Таня встала, надела куртку. Руки были вялые, как после смены.
— Ты не обижайся, — сказала свекровь в коридоре. — Я тебе сейчас правду сказала, а могла бы и дальше молчать.
— Я не обижаюсь.
— Кастрюлю мою возьми. Жёлтую, на антресолях, с отбитым краем. Она в этом доме с восьмидесятого года.
— Зачем?
— Не знаю. Возьми.
В субботу Таня сварила борщ в этой кастрюле. Варила с утра, пока Ваня смотрел мультики и требовал, чтобы ему разрешили не идти в бассейн, потому что вода холодная. Она отвела его в бассейн, вернулась, дотомила свёклу отдельно, нарезала капусту тонко и поставила кастрюлю на подоконник остывать.
Сергей пришёл в семь, с работы, злой на водителя, который второй раз за неделю встал под Ярославлем.
— Чем пахнет?
— Мама передала.
Он посмотрел на кастрюлю, на отбитый край, и лицо у него стало другое. Он даже руки помыл без напоминания.
Съел две тарелки. Хлеб крошил прямо в борщ, как в детстве, Таня это знала и ненавидела.
— Вот, — сказал он, отваливаясь. — Вот это борщ. Ничего же сложного, Тань. Позвони ей, спроси, она объяснит.
— Это я варила.
Он не понял с первого раза. Потом положил ложку.
— Что?
— Кастрюля мамина. Борщ мой. Сегодня утром, пока ты спал.
Она не готовилась к этой минуте и не знала, чего ждёт. Наверное, что он засмеётся. Или растеряется. Или скажет «ну ты даёшь».
Сергей сидел, ковырял скатерть ногтем.
— То есть ты меня проверяла.
— Я не...
— Ты меня, как дурака, проверяла. Восемь лет вместе, ребёнок, а ты мне тут опыты ставишь.
— Серёж.
— Что Серёж? — Он отодвинул тарелку. — Я вообще-то просто так говорю. Ну сказал и сказал. А ты вон что устроила. С матерью моей сговорилась.
— Мы не сговаривались. Я к ней пришла спросить, чего мне не хватает.
— И что она сказала?
Таня открыла рот и закрыла. Про Нину Петровну она рассказывать не стала. Не потому, что жалела Елену Григорьевну, а потому что поняла: он сейчас всё равно услышит только то, что мать на стороне жены.
— Сказала, что борщ нормальный.
— Ну вот и нормальный, — сказал Сергей. — Чего ты тогда добиваешься?
Она вымыла посуду. Жёлтую кастрюлю мыла дольше всего, хотя мыть там было нечего, борща осталось на треть.
— Я больше не буду тебе готовить, — сказала она в раковину.
— Чего?
— С понедельника. Мы с Ваней едим, ты себе сам.
Он засмеялся.
— Обиделась.
— Нет.
— Ну-ну, — сказал он и пошёл смотреть футбол.
В понедельник она сварила гречку с курицей на двоих. В среду запекла рыбу с картошкой на двоих. В четверг были ленивые голубцы, Ваня их ел с кетчупом, а Сергей стоял у открытого холодильника и разглядывал полки.
— Это что?
— Это наше.
— А моё где?
— Там, где ты положишь.
Он хлопнул дверцей и уехал к матери. Вернулся в половине десятого с двумя контейнерами и поставил их в холодильник так, чтобы она видела. На крышках было написано маркером: «Котл.» и «Суп гр.».
Так пошло дальше. Он заезжал к Елене Григорьевне после работы почти каждый день, потому что от их дома до её дома пятнадцать минут на машине, и это было даже по пути, если ехать через Северную. Приезжал сытый и подобревший. Иногда привозил контейнеры, иногда пирожки, один раз привёз целую банку компота, будто они в осаде.
Таня в это время работала. В октябре в типографии всегда завал: календари, ежедневники с логотипами, у одних юбилей фирмы, у других тираж визиток, который срочно надо переделать, потому что в фамилии директора буква не та. Она приходила домой в семь, в девять, забирала Ваню от соседки, проверяла прописи, ругалась из-за прописей, мирилась из-за прописей. Смеситель на кухне капал с августа. Сергей всё собирался, а Таня всё не напоминала, потому что напоминать стало как-то не с той стороны.
Однажды за ужином Ваня отодвинул макароны и сказал:
— У бабушки макароны вкуснее.
Таня положила вилку.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда не ешь.
— Я хочу как у бабушки.
— У бабушки такие же. Она их из пакета варит, я из пакета варю.
— Нет, — сказал Ваня уверенно. — У неё вкуснее.
Вечером она сказала Сергею:
— Слышал?
— Что слышал?
— Ваня. Про макароны.
— И что? Ребёнок сказал и сказал. Ему у бабушки всё вкуснее, у бабушки телевизор и печенье.
— Он тебя копирует.
Сергей поднял глаза от телефона.
— Тань. Ты сейчас серьёзно будешь мне говорить, что я сына воспитал жену обижать? Из-за макарон?
— Я тебе говорю, что он повторяет слова.
— Ну пусть повторяет, — сказал он. — Вырастет — разберётся.
В субботу они поехали к Елене Григорьевне все вместе, потому что у неё сломалась стиральная машина — не сливала. Сергей полез, снял фильтр, вытащил оттуда монету и какую-то тряпичную мелочь, ругался, что фильтр не чистили с покупки. Таня с Ваней в это время лепили на кухне пирожки: Елена Григорьевна сказала, что тесто уже поднялось и ждать не будет.
— Мам, у тебя поесть есть? — крикнул Сергей из ванной.
— Есть суп.
Он пришёл, сел, съел, вытер рот.
— Ты мне в следующий раз котлет сделай побольше, я на неделю заберу. Морозить буду.
Елена Григорьевна посолила начинку, попробовала, добавила перца.
— Серёж, я тебе котлет делать не буду.
Он даже не сразу понял, к кому она обращается.
— Ты чего?
— Я тебе не столовая, — сказала она. — Я в процедурном тридцать лет отстояла. Теперь два дня в неделю там же стою, только за деньги. Во вторник и в четверг. Мне шестьдесят три, у меня колени.
— Я тебе денег дам.
— Мне не денег надо.
Сергей посмотрел на Таню. Таня катала скалкой тесто и в разговор не входила, и он это тоже понял.
— То есть вы обе против меня.
— Я не против тебя, — сказала Елена Григорьевна. — Приезжай в воскресенье, я рада. И один приезжай, и с Ваней. Но каждый вечер ко мне ездить не надо. У тебя дома жена и кухня.
— У меня дома жена мне бойкот объявила.
— Она тебе не бойкот объявила. Она тебе борща наварила, а ты ей устроил допрос.
— Так она мне соврала!
— Она тебе соврала, — согласилась свекровь. — А ты ей восемь лет каждый ужин портил. Считай, сравнялись.
Он встал, подхватил куртку и вышел курить на лестницу. Ваня хотел за ним, но Таня дала ему кусок теста и велела лепить кораблик.
— Зря я, — сказала Елена Григорьевна тихо. — Он мне два месяца каждый день звонил, спрашивал, как я, приезжал, кран в туалете поменял. Я такого с его армии не помню.
— И что?
— И то, что мне это тоже нравилось. — Она поставила противень в духовку. — Ты, главное, меня потом не вини, когда он мне снова раз в месяц звонить будет.
Домой ехали молча, Ваня спал на заднем сиденье с пирожком в кулаке. На светофоре у рынка Сергей сказал:
— Я, между прочим, ни с кем не гуляю, не пью, зарплату всю приношу.
— Я знаю.
— Ну а чего тогда?
Таня смотрела в окно, на витрину «Сантехники», которая была ещё открыта.
— Смеситель бы поменять.
Через неделю он привёз мультиварку. Большую, с чашей, с двенадцатью программами и книжкой рецептов. Поставил на стол в коробке, пододвинул.
— Вот. Тут борщ на автомате. Заложила и всё.
Таня посмотрела на коробку.
— Серёж, я умею варить борщ.
— Ну так тебе легче будет.
— Мне не тяжело было.
Он стоял и не знал, куда девать руки. Ему хотелось, чтобы она обрадовалась, и он злился, что не радуется.
— Ясно, — сказал он. — Не то принёс.
Мультиварка стояла в коробке в углу кухни ещё дней десять, потом Таня всё-таки достала её и поставила на подоконник. Иногда варила в ней кашу Ване по утрам. Хорошая была мультиварка.
А в воскресенье Сергей сварил борщ сам.
Он встал в девять, чего не делал никогда, поехал в магазин, привёз мясо, свёклу, капусту и почему-то целый пакет укропа. Гремел на кухне четыре часа. Дважды звонил матери: «А свёклу когда? А уксус зачем?» Один раз рявкнул на Ваню, чтобы тот не лез под руку. Таня сидела в комнате с ноутбуком, проверяла макет для типографии, и делала вид, что ничего особенного не происходит.
Кухня после него выглядела, как после ремонта. На плите стояла жёлтая кастрюля.
— Садись, — сказал он. — Ешь.
Таня села. Борщ был тёмный, мутный, с крупными кусками капусты, соли мало, зато мяса много.
— Ну как? — спросил он.
— Нормально.
— Нормально?
— Соли мало. А так нормально.
Он посолил, попробовал сам, кивнул. Потом сел напротив и посмотрел на неё, как экзаменатор.
— Лучше маминого или нет?
Таня положила ложку.
— Не знаю.
— Как не знаешь? Ты ела и то, и это.
— Я больше не сравниваю, — сказала она. — Мне неинтересно.
Он отвернулся к окну. Потом собрал свои три кастрюли, сунул в раковину, открыл воду.
— Я четыре часа варил, — сказал он в раковину.
— Спасибо. Правда.
— «Спасибо, правда», — повторил он. — Тебе слово трудно сказать нормальное?
— Какое?
— Ну что вкусно! Что молодец!
— Вкусно, — сказала Таня. — Молодец.
Он выключил воду и ушёл. Борщ стоял в кастрюле ещё три дня, они его доели, и она даже не помнит, кто съел последнюю тарелку.
Ночью он пришёл к ней, хотя последние недели спал, отвернувшись к стене и уткнувшись в телефон до второго часа. Лёг сзади, обнял, уткнулся носом в шею. Таня не отодвинулась. Ей самой этого не хватало — не разговора, а вот этого, простого, когда кто-то тёплый и знакомый.
— Холодные руки, — сказала она.
— Сейчас согреются.
Они были вместе восемь лет, и всё было привычное, и от привычного хорошо. Он целовал её в плечо, в ключицу, шептал что-то, чего она не разобрала, и она сама повернулась к нему и притянула. Диван скрипел, и она подумала про Ваню за стенкой, и он тоже подумал, потому что стал тише.
Потом он лежал на спине, дышал в потолок.
— Ты же не уйдёшь? — спросил он.
— Нет.
— Точно?
— Точно. — Она натянула одеяло. — Но по-старому не будет, Серёж.
Он помолчал.
— Я же не со зла говорил.
— Я знаю.
— Тогда не понимаю, чего ты добиваешься.
Таня подумала, что сказать это можно как-то правильно, красиво, чтобы он наконец услышал. Ничего не придумала.
— Спи, — сказала она.
Он уснул первым, как всегда, и, как всегда, забрал себе половину её подушки.
В ноябре стало холодно, включили отопление, платёжка пришла на семь четыреста, и они полвечера обсуждали, почему за отопление столько, хотя батарея в спальне еле тёплая. В типографии начался сезон календарей, Таня три раза оставалась до десяти. Ваня простудился, сидел дома с бабушкой, и Елена Григорьевна заодно научила его лепить пирожки с яблоком — половину они сожгли, вторую съели вдвоём и скрыли улики.
Сергей стал есть бутерброды. Покупал в «Ленте» сосиски, полуфабрикаты, курицу-гриль, разогревал, ел перед телевизором, посуду складывал в раковину и не мыл. Таня свою мыла, а его не трогала. Это оказалось самым тяжёлым — не борщ, не разговоры, а раковина, в которой стояли чужие тарелки, и надо было каждый раз проходить мимо и не хватать.
К матери он ездил по воскресеньям. Возвращался с пирожками и говорил: «Мама привет передавала».
Потом однажды в среду она пришла в восемь, и в квартире пахло жареным луком. Сергей стоял у плиты в её фартуке, на плите шипела картошка с котлетами из магазина, а Ваня сидел на табуретке и рассказывал, как у них в классе Кирилл засунул в пенал слизь.
— Мы поели уже, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Тебе оставил, в сковороде.
— Спасибо.
Она поела. Картошка была кое-где сырая, кое-где горелая, котлеты нормальные.
— Ну? — спросил он и сразу поправился: — Ладно, не говори.
— Сырая в середине, — сказала Таня. — Надо крышкой накрывать.
— Понял.
Он вымыл посуду. Всю, и свою прошлую тоже, стоял над раковиной минут двадцать, и Таня в комнате слышала, как он двигает тарелки.
А в пятницу утром на холодильнике под магнитом из Анапы появился листок, вырванный из Ваниной тетради в клетку. Его рукой, крупно, как он пишет накладные: «Ср. и вс. — я». Ниже, мелко: «мясо покупаю я тоже».
Таня посмотрела на листок, пока ждала, когда закипит чайник. Потом сняла с антресолей жёлтую кастрюлю, налила в неё воды и поставила греться под мясо на воскресенье — нет, не под мясо, воскресенье теперь было не её. Поставила просто так, чтобы отмокла, и убрала обратно.
Смеситель он поменял в субботу. Капать перестало.
