Галина Петровна произнесла это громко, с веселой обидой в голосе, будто рассказывала безобидный семейный анекдот. За длинным столом кто-то неловко хмыкнул, кто-то опустил глаза в тарелку. Все остальные посмотрели на именинницу. Людмила стояла с блюдом запеченной утки в руках. Той самой утки, ради которой встала в шесть утра. На кухне действительно остались две грязные кастрюли, а в детской лежал разобранный конструктор. Но квартира сияла, стол ломился от еды, десятилетняя Соня сама нарисовала маме открытку и спрятала ее под салфеткой. — Мам, ну хватит, — тихо сказал Андрей. Сказал и потянулся за минералкой, словно его участие на этом закончилось. Но Галина Петровна только разошлась: — Да я что? Я правду говорю. Сейчас женщины хитрые пошли: работа у них, усталость. А мужчина вечером сам себе рубашку гладит. Андрюша у меня к порядку привык. Людмила поставила блюдо на стол. Пальцы дрожали, и тяжелая фарфоровая тарелка глухо звякнула о столешницу. — Утка остынет, — сказала она. — Давайте есть. Она даже улыбнулась. Только мать Людмилы, сидевшая у окна, заметила, как побелели у дочери губы. Через несколько минут гости заговорили о другом. Заиграла музыка, дети убежали в комнату, мужчины заспорили о ремонте. Людмила разрезала торт, принимала цветы, фотографировалась. На каждом снимке она держала спину прямо. Но праздник уже словно накрыли тонким серым покрывалом: все осталось на месте, а радость исчезла. Когда ушли последние гости, Андрей начал собирать тарелки. — Ты чего такая? — спросил он, не глядя на жену. — Мама лишнего выпила. Забудь. Людмила медленно сняла серьги и положила их на полку. — Я ждала, что ты ее остановишь. — Я сказал: «Хватит». — Так тихо, чтобы никто не услышал. Даже она. Андрей поставил тарелки в раковину резче, чем нужно. — И что я должен был сделать? Скандал устроить при всех? Это же мама. — А я кто? Он замолчал. В коридоре появилась Соня в пижаме. Она терла глаза и держала ту самую открытку. — Мам, бабушка правда думает, что ты плохая хозяйка? Людмила присела перед дочерью и обняла ее. — Бабушка рассердилась и сказала глупость. Взрослые тоже иногда говорят глупости. — Но она смеялась. — Иногда люди смеются, когда хотят казаться правыми. Соня ушла, а Людмила молча стала складывать еду в контейнеры. Андрей еще постоял рядом, потом вынес мусор. Ночью они легли на разные края кровати. Следующие дни были внешне обычными. Они завтракали, обсуждали Сонину школу, платили счета. Но между ними поселилась осторожность. Людмила больше не рассказывала мужу забавные случаи с работы, а Андрей задерживался в машине перед подъездом, собираясь с духом перед тем, как войти домой. Галина Петровна звонила сыну так, словно ничего не случилось. В пятницу пригласила всех на пироги. — Я не пойду, — сказала Людмила. — Она обидится. — Андрей, она обидела меня. При моих родителях, друзьях и ребенке. А теперь я должна спасать ее настроение? — Я просто не хочу, чтобы вы поссорились. — Мы уже поссорились. Только ты этого не заметил. Он нахмурился, но спорить не стал. В субботу поехал к матери один. Вернулся через час, хотя обычно оставался до вечера. — Мама сказала, что ты настраиваешь меня против нее. — А ты что сказал?
Андрей снял куртку и долго расправлял ее на вешалке...
— Ничего не сказал. Я не хотел с ней ругаться.
— Понятно, — ответила Людмила.
Она не стала продолжать. Достала из морозилки котлеты, поставила чайник, потом выключила его, потому что чай никто не просил. Андрей сел за стол и стал смотреть в телефон.
Дальше три дня было тихо. В среду Людмила, как обычно, собрала свекрови продукты: молоко, творог пять процентов, три яблока, батон нарезной, куриные бедра. Она делала это уже четыре года, с тех пор как у Галины Петровны начались головокружения и та перестала ходить дальше своего двора. По средам продукты, по четвергам звонок в поликлинику, раз в квартал — эндокринолог, раз в год — диспансеризация, о которой Галина Петровна говорила «эта ваша канцелярия». Все талоны Людмила брала через приложение. Все рецепты фотографировала. Список лекарств с дозировками висел у свекрови на дверце холодильника, написанный ее, Людмилы, рукой, потому что у Галины Петровны от своего же почерка рябило в глазах.
Она собрала сумку, поставила ее в коридор и не поехала.
Вечером она достала из шкафа синюю папку на резинке. В папке лежали полис, СНИЛС, выписки, распечатки анализов за три года, копия паспорта, направление к кардиологу, которое так и не использовали. Людмила положила папку на стол перед мужем.
— Это что?
— Мамины документы. Здесь все. Я на отдельном листке написала, к кому она ходит, в какие дни, какие лекарства и какая дозировка. Пароль от Госуслуг я тебе в мессенджер скинула.
Андрей посмотрел на папку, потом на жену.
— В смысле?
— В прямом. Я больше этим не занимаюсь.
— Люда.
— Продукты по средам. Ей удобнее с утра, до одиннадцати, потом у нее сериал и она не открывает. Творог только «Домик», другой она выбрасывает.
— Ты сейчас мне назло.
— Я сейчас перестаю делать то, за что меня при сорока людях назвали плохой хозяйкой, — сказала Людмила и села напротив. — Андрей, я не запрещаю тебе любить мать. Я не запрещаю тебе к ней ездить. Я просто больше не буду ее обслуживать. Ты сын. Вот и будь сыном.
Он открыл папку, посмотрел на первую бумажку, закрыл.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как я выгляжу в ее рассказах, я уже поняла.
Он ушел в комнату и включил телевизор громче обычного. Людмила вымыла посуду, проверила у Сони дневник, расписалась за контрольную по математике на четыре с минусом и легла раньше мужа.
В четверг Галина Петровна позвонила ей сама, в двадцать минут одиннадцатого.
— Людочка, а ты вчера не приезжала.
— Не приезжала.
— У меня творог кончился. И Андрюша ничего не привез.
— Позвоните Андрею.
В трубке немного помолчали.
— Ты обиделась, что ли? — спросила Галина Петровна с тем самым веселым нажимом, каким говорила про утку. — Ой, какие мы нежные. Я и не помню, что там сказала.
— Я помню, — сказала Людмила. — Галина Петровна, продукты теперь на Андрее. И врачи тоже. Я отдала ему все ваши бумаги.
— Как это на Андрее? Он же работает!
— Я тоже работаю.
— Ну ты женщина.
Людмила выдохнула в сторону от телефона. За окном парковщик с работы ставил конусы, кто-то сигналил.
— Все, мне пора. Я вам не враг. Но возить вам творог я больше не буду.
Она положила трубку и полторы минуты сидела, глядя в монитор с незаполненной заявкой на канцелярию. Потом заполнила.
Вечером Андрей приехал злой.
— Она весь день рыдает. Говорит, ты сказала, что она тебе никто.
— Я сказала, что не буду возить творог.
— Люда, ей семьдесят один год.
— Да. И у нее есть сын.
Он сел на табуретку в прихожей, не сняв обувь. Так он сидел, когда у него на работе не сходился объект.
— Я в среду не могу до одиннадцати. У меня планерка.
— Значит, во вторник вечером. Или закажи доставку.
— Она не откроет курьеру.
— Тогда придумай что-нибудь еще, — сказала Людмила. — Ты взрослый мужик, Андрей. Ты подрядчиков на три бригады строишь.
Он посмотрел на нее так, будто она сказала гадость.
Первые две недели он держался. Возил по вторникам, звонил матери в обед, один раз сорвался с работы, потому что она не отвечала на звонки, а потом выяснилось, что телефон лежал в кресле под подушкой. В конце марта надо было идти к эндокринологу. Андрей записал мать не на прием, а на «неотложную помощь», потому что в приложении так оказалось быстрее, и они просидели в коридоре час двадцать, после чего их отправили домой с рекомендацией записаться как положено. Галина Петровна всю дорогу до квартиры говорила, что у Людочки такого никогда не случалось, у Людочки всегда все было по бумажке, а Андрюша вечно торопится.
Он рассказал это дома, в лицах, хотел смешно. Людмила не улыбнулась.
— Давай ты просто вернешь себе папку, — сказал он. — Я же вижу, тебе самой проще.
— Мне не проще. Мне привычнее. Это разные вещи.
— Ну хорошо, чего ты хочешь? Чтобы она приехала и в ноги упала?
— Я хочу, чтобы ты один раз, при ней, сказал вслух: мама, так про мою жену говорить нельзя. Не «хватит». Не шепотом. Один раз.
Андрей взял со стола пульт, положил обратно.
— Она этого не переживет.
— А я, значит, переживу.
— Ты сильнее.
Он сказал это без иронии, почти с нежностью, и от этого стало совсем плохо. Людмила ушла в ванную и долго мыла раковину зубной щеткой в углах, где она и так была чистая.
В начале апреля она открыла приложение банка, чтобы посмотреть, прошел ли платеж за Сонину художку. Платеж прошел. А над ним висел перевод: тридцать тысяч, Галина Петровна К., девятое апреля.
Она не стала ждать вечера, позвонила сразу.
— Ты перевел маме тридцать тысяч?
— Да, — сказал Андрей без паузы. — Ей окна надо менять, из кухонного дует. Мастер сказал, весь блок под замену.
— С общего счета.
— А с какого? У нас один.
— Я про то, что мы собирались поменять кухню.
— Ну поменяем в следующем году. — Он говорил спокойно, он правда не понимал. — Люда, ей дует. Она спит в кухне на диване, ты знаешь.
Людмила знала. Галина Петровна спала в кухне с того года, как умер муж, и переселяться в комнату отказывалась.
— Я не против окна, — сказала она. — Я против того, что я узнала о тридцати тысячах из выписки.
— Я бы сказал.
— Когда?
Он замолчал, и в этой паузе было честнее, чем в любом ответе. Вечером они разговаривали на кухне часа полтора, тихо, потому что Соня делала уроки за стенкой. Не ругались. Людмила предложила разделить: общий счет на квартиру, еду, ребенка, школу, коммуналку — пополам по доходу, и у каждого свое, из которого хоть на окна, хоть на удочки, хоть на что.
— Ты что, меня контролировать хочешь?
— Наоборот. Я хочу перестать. Мне надоело узнавать про деньги из истории операций.
Андрей согласился. Не сразу, через «это как-то по-чужому», но согласился, и в ту же неделю они завели ему отдельную карту. Из своего он в мае доплатил матери за откосы, и Людмила ничего не сказала. Ей действительно стало легче. Это ее немного напугало.
В конце апреля Андрей взял Соню к бабушке на весь день — он вез туда электрика и решил заодно. Вернулись поздно, Соня заснула в машине, проснулась на этаже и всю дорогу до квартиры была какая-то вязкая.
— Понравилось? — спросила Людмила.
— Нормально. Бабушка блины делала. — Соня стянула кроссовки, не расстегнув. — Мам, а ты правда меня в художку водишь, чтобы вечером домой не идти?
Людмила присела на пуфик.
— Это кто сказал?
— Бабушка. Она не мне. Она тете Вале по телефону. — Соня подумала. — Она сказала: Люда у нас в художку сбежит, а Андрюша с ребенком сидит.
— Иди мой руки, — сказала Людмила. — И зубы. И телефон на полку.
Когда дочь ушла, она встала и постояла в коридоре, держась за край шкафа, где у Андрея всегда висела расправленная куртка.
— Слышал?
— Слышал. — Он выглядел усталым и раздраженным. — Люда, ну она треплется. Она всю жизнь треплется. Ей скучно, у нее телевизор и Валя.
— Она треплется при моем ребенке.
— Я поговорю.
— Ты не поговоришь.
Он поднял руку — не то остановить, не то отмахнуться.
— Что ты предлагаешь? Запретить ей видеть внучку?
— Я предлагаю, чтобы Соня к ней одна не ездила. С тобой — ездит. С тобой в комнате, а не «пойди поиграй, пока взрослые поговорят». И если Соня еще раз привезет домой такую фразу, мы к ней перестанем ездить совсем. Вот и все, что я предлагаю.
— Это ультиматум.
— Это правило, — сказала Людмила. — Их придумывают, когда по-хорошему не выходит.
Андрей ушел курить на балкон, чего не делал с зимы. Вернулся, сел рядом с ней на диван и молчал минут десять, а потом сказал в сторону:
— Она меня одна тянула. Отец пил, потом умер, мне было четырнадцать. Она в две смены. Я ее ни разу в жизни не видел, чтобы она отдыхала. Ни разу.
— Я знаю.
— Я не могу ей сказать, что она плохая.
— Тебя никто не просит сказать, что она плохая. Тебя просят сказать, что она не права.
— Это для нее одно и то же.
— Да, — согласилась Людмила. — Это ее беда. Но это же не моя вина.
Соня в мае сдала итоговые, получила похвальный лист по чтению и потребовала на день рождения не кафе, а дома, «чтобы как у мамы было, с уткой». День рождения падал на девятнадцатое.
За неделю до этого в дверь позвонили в субботу утром. Людмила открыла, не глядя в глазок, потому что ждала курьера с посылкой. На площадке стояла Галина Петровна в плаще, с сумкой и с противнем, завернутым в два полотенца.
— Пироги, — сказала она. — С капустой и с яблоком. Ты яблочный любишь.
Людмила посторонилась. Андрей был на объекте, Соня спала.
Галина Петровна разулась долго, придерживаясь за стену, прошла на кухню, поставила противень и села, не снимая плаща. Стала оглядывать кухню — по привычке, по углам, — но ничего не сказала.
— Я тебе вот что скажу, — начала она наконец. — Андрюша не тянет.
— Что не тянет?
— Ну это все. Он путается. Меня к эндокринологу так и не записали толком, у меня сахар восемь с утра, а он говорит, мама, я в июне. И рецепт просроченный лежит.
— Понятно.
— Ты возьми обратно.
Она сказала это не просительно, а деловито, как будто речь шла о посуде, которую кто-то не туда поставил. И Людмила вдруг увидела, что у нее сильно похудела шея и плащ на плечах висит.
— Нет, — сказала Людмила. — Не возьму.
Галина Петровна вскинула голову.
— Из-за того дня рождения, что ли? Так это же шутка была!
— Это была не шутка.
— Ну хорошо, не шутка. — Она стукнула ладонью по столу, тихо. — Я лишнего выпила, я сказала. Мне что, на колени встать? Мне семьдесят один.
— Не надо на колени.
— А что надо? — И тут в ее голосе что-то дрогнуло, и она заговорила быстрее и злее. — Что надо-то? Я к вам прихожу, я пироги везу на трамвае с двумя полотенцами, у меня руки обожженные. Я никогда ни у кого ничего не просила. Я Андрюшу одна вырастила, он у меня в рубашке глаженой в институт ходил, у меня дома всегда было...
— Галина Петровна.
— ...всегда было чисто, а ты...
— Галина Петровна, — повторила Людмила громче, и свекровь осеклась. — Я четыре года брала вам талоны. Я знаю, что у вас метформин утром и вечером и что вам нельзя ибупрофен. Я вам эти талоны брала не потому, что я хорошая. А потому что вы мать моего мужа и вам одной тяжело. И за это меня при моих родителях назвали грязнулей, которая мужика мучает.
— Я не говорила «грязнуля».
— Вы говорили хуже. Вы говорили смешно.
Галина Петровна отвернулась к окну. За окном во дворе завели газонокосилку, потом заглушили.
— Он мне никогда не звонил первым, — сказала она наконец. — Ты звонила. Я знала, что это ты его заставляешь, а он трубку берет и говорит: мам, как давление. Я знала.
— И что?
— Ничего. — Она пожала плечами. — Обидно.
Людмила села напротив. Ей хотелось сказать много всего, она это все за два месяца в голове сформулировала, отполировала, а сейчас оно оказалось ни к чему.
— Давайте так, — сказала она. — Девятнадцатого Соне десять лет, будет одиннадцать. Приходите. Я вам сделаю без сахара отдельно. Но про меня — ни слова. Ни за столом, ни на кухне, ни тете Вале по телефону при Соне. Скажете один раз — я вас больше не приглашаю. Не буду скандалить, не буду объяснять. Просто больше не приглашу.
— Ты меня в моей же семье на условиях держишь.
— Да.
Свекровь пожевала губами.
— А бумаги?
— Бумаги у Андрея. Я вам помогу, если он попросит. Он, а не вы. Пусть он сам разбирается со своей матерью, а я со своей.
— Он же не умеет.
— Научится, — сказала Людмила. — Ему сорок два.
Галина Петровна еще посидела, потом стала завязывать полотенца, потому что нести домой пустой противень она не собиралась, а противень был с пирогами, и получилась заминка. Людмила переложила пироги на блюдо. Уже в коридоре, обуваясь, свекровь сказала в стену:
— У тебя утка в тот раз хорошая была. Мягкая.
— Спасибо.
— Я такую не умею. У меня всегда сухая.
Она ушла, и Людмила не стала звонить Андрею. Вечером он сам увидел пироги, спросил, откуда. Она сказала — мама приезжала. Он замер с куском в руке.
— И?
— И приедет девятнадцатого.
Девятнадцатого собрались в три. Из родни — мать Людмилы Нина Сергеевна, сестра Андрея с мужем приехать не смогли, зато пришли четыре Сониных подруги и мальчик Тимур, который весь вечер боялся кота. Утку Людмила делала снова, потому что обещала, и снова встала в шесть. В кухне к четырем часам стояли те же две кастрюли, и она их специально не спрятала.
Галина Петровна пришла с коробкой конфет и с большой куклой, которую Соня в свои почти одиннадцать давно выросла, но обняла бабушку честно. Сидела свекровь рядом с Ниной Сергеевной, и первые полчаса они обсуждали цены на рассаду, вполне мирно.
А потом кто-то из девочек уронил компот, Людмила побежала за тряпкой, и Галина Петровна сказала в пространство, привычно, с тем самым разгоном:
— Вот у нас всегда так. У Людки в доме...
Андрей поставил бутылку минералки на стол.
— Мама. Про Люду не надо.
Он сказал это негромко, но за столом все услышали. И не отвел глаз.
Галина Петровна вспыхнула красными пятнами по шее.
— Я про компот.
— Ты не про компот.
Стало неудобно, Нина Сергеевна начала что-то про рассаду, Тимур спросил, можно ли кота погладить. Людмила вытерла пол, выпрямилась, посмотрела на мужа. Он сидел прямой и очень сосредоточенно накладывал себе салат, которого не хотел.
Свекровь до конца вечера говорила только с детьми. Уходила первой, в начале восьмого. Андрей пошел ее провожать, взял ключи от машины и с порога обернулся:
— Люда, где там у нас список? Ей в четверг к терапевту, я хочу до конца недели рецепт продлить.
— На холодильнике магнитом.
— Я себе в телефон перепишу, — сказал он, и стал переписывать, стоя в куртке, тыкая одним пальцем.
Галина Петровна ждала на площадке и смотрела, как он это делает.
— Я сама помню, — сказала она.
— А я нет, — ответил Андрей и придержал ей дверь.
