Я не сразу поняла, что она говорит именно обо мне. В ресторане играла тихая музыка, за соседним столиком звенели бокалы, а Марина улыбалась так, будто только что рассказала удачную шутку. Я смотрела на её губы, на маленькую родинку над верхней губой и никак не могла связать слова с человеком, о котором она говорила. — В смысле? — спросила я. — В прямом. Ты же у нас умница: работаешь, платишь ипотеку, продукты покупаешь. А он всё, что зарабатывает, несёт мне. Цветы, подарки, такси, рестораны. Даже телефон новый подарил. Она положила ладонь на стол, демонстрируя тонкое золотое кольцо, которого я раньше не замечала. — Это он тебе купил? — А кто же ещё? Марина снова рассмеялась, но уже немного неуверенно. Наверное, ждала, что я тоже засмеюсь. Мы ведь дружили со второго курса института. Вместе сдавали экзамены, переживали развод её родителей, выбирали платье на мою свадьбу. Она держала шлейф, когда я выходила из машины, и плакала громче всех. Мой муж Сергей в тот вечер должен был задержаться на работе. Он позвонил в половине восьмого, сказал, что у них срочный заказ и он не успеет заехать за мной. Поэтому я приехала одна. — А как давно это продолжается? — спросила я. Марина отвела взгляд к окну. — Почти год. Внутри у меня что-то не разбилось. Скорее, медленно осело на дно, как пыль в стакане воды. Почти год. За год Сергей успел дважды попросить меня «немного потерпеть» с ремонтом в ванной, потому что у него трудный период на работе. За год он три раза занимал у меня деньги «до зарплаты» и ни разу не вернул. За год я привыкла оплачивать коммуналку, ипотеку, детский сад нашей дочери Лизы и даже его бензин, потому что Сергей жаловался на высокие расходы. Я считала, что мы просто переживаем сложный этап. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросила я. Марина сделала глоток вина. — Потому что ты должна знать. И потому что мне надоело прятаться. Серёжа говорит, что ты для него уже давно не женщина, а бухгалтер. Что живёт с тобой только из-за квартиры. Я почувствовала, как холодеют пальцы. Квартира досталась мне от бабушки. Небольшая двушка на окраине, которую мы с Сергеем постепенно обживали после свадьбы. Вернее, обживала в основном я. Он обещал сделать ремонт, найти подработку, закрыть кредит, но обещания всегда переносились на следующий месяц. Я достала телефон и открыла банковское приложение. На экране были последние переводы Сергею: двадцать тысяч на ремонт машины, пятнадцать — «на лекарства», восемь — «на срочные расходы». Я пролистала историю дальше. Двенадцать тысяч — салон красоты «Лотос». Восемнадцать — ресторан, в котором мы сейчас сидели. Двадцать семь — магазин техники. Дата перевода совпадала с днём рождения Марины. — Он купил тебе телефон на мои деньги? — спросила я. — Ну, получается, на твои, — пожала плечами она. — Но разве это моя вина? Я посмотрела на неё и вдруг увидела не близкую подругу, а незнакомую женщину. Она сидела напротив, красивая, ухоженная, уверенная в собственной безнаказанности. На ней было платье, которое я когда-то помогала выбирать для собеседования. Тогда Марина говорила, что хочет начать новую жизнь. Видимо, начала. — Он знает, что ты мне всё расскажешь? — Наверное. Он сказал, что ты всё равно не поверишь. Что ты слишком занята своей правильностью. Я усмехнулась. Смешно было бы, если бы не хотелось плакать. В тот вечер я не устроила сцену. Не бросила бокал в Марину, не позвонила Сергею, не написала ему длинное сообщение. Просто попросила счёт и оплатила половину — свою часть. Марина попыталась возразить, но я положила карту на стол. На улице шёл мокрый снег. Я стояла у ресторана, пока он таял на моих волосах, и думала, что теперь у меня есть выбор. Раньше я считала, что выбор — это остаться или уйти. Оказалось, сначала нужно было выбрать себя. Сергей пришёл домой около одиннадцати. Пахло от него не вином, а чужими духами — сладкими, тяжёлыми, с запахом ванили. — Ты чего не спишь? — спросил он, снимая куртку. Я сидела на кухне, включив только свет над столом. Передо мной лежали распечатанные банковские выписки. Сергей увидел их и остановился. — Где ты это взяла? — В своём телефоне. Деньги-то мои. Он молчал. — Марина мне всё рассказала. Сначала он побледнел, потом выругался. Не на меня — на неё. Сказал, что она сумасшедшая, что между ними ничего серьёзного, что я всё неправильно поняла. — Она утверждает, что это длится почти год. — Она врёт. — Тогда почему ты переводил деньги в салон и покупал ей технику? — Я помогал человеку. — А мне говорил, что у тебя нет денег на лекарства и бензин.
Сергей сел напротив и потер лицо ладонями..
— Оля, давай спокойно.
— Я спокойно.
— Она сама ко мне полезла. Ты же её знаешь. Ей вечно кто-то нужен, чтобы держаться. Я не мог отказать.
— Телефон ты ей тоже не мог не подарить.
Он встал, налил воды из фильтра, но пить не стал. Поставил стакан на подоконник и остался стоять там, спиной ко мне.
— Ты говорил ей, что живёшь со мной из-за квартиры?
— Я такого не говорил.
— А что говорил?
Он помолчал.
— Что мы с тобой давно как соседи.
Мы действительно давно были как соседи. Только я думала, что это потому, что мы оба вымотаны: он до девяти в цехе, я со сметами и с Лизой, а по субботам стирка и продукты. Оказалось, у одного из нас была ещё одна жизнь, и в ней были такси, рестораны и салон «Лотос».
Я взяла выписки и стала складывать их обратно в папку, аккуратно, лист к листу. Руки хотели чем-то заниматься.
— Сколько ты внёс за этот год? — спросила я. — Не в целом, не «я работаю». Сколько денег ты положил в дом.
— Я не считал.
— А я считала. Я сметчица, Серёж, я считаю за деньги.
Ипотеку мы брали три года назад. Однушка в строящемся доме на Магистральной, «для Лизы, на будущее». Оформили на Сергея, потому что у него тогда была официальная зарплата, а у меня половина в конверте. Я, как жена, пошла созаёмщиком. Платёж — двадцать восемь тысяч шестьсот, двадцать восьмого числа, автоплатёж с моей карты. Три года я к этой дате не подпускала никакие другие траты.
— Я верну, — сказал он. — С премии.
— Какой премии?
— Оля, ну хватит.
Он сказал, что с Мариной всё кончено, что она психопатка, что это была ошибка, что он не понимает, как это вообще случилось. Говорил долго, и чем дольше, тем больше это звучало так, будто он объясняет не мне, а кому-то за моим плечом.
— До воскресенья найди, где жить, — сказала я.
Он засмеялся. Потом посмотрел на меня и перестал.
— Ты серьёзно? Из-за Маринки?
— Из-за двадцати восьми шестисот.
Он ушёл в комнату и лёг на диван, не разбирая его. Зарядку от телефона он унёс с собой в коридор и поставил там, у зеркала. Раньше телефон всегда лежал у него на подушке.
Утром я собрала Лизу в садик. Она пять минут искала свою зелёную заколку, потом нашла в кармане куртки, потом спросила, почему папа спит в куртке. Я сказала, что папа поздно пришёл. В садике воспитательница напомнила, что до утренника нужно сдать на костюмы двести рублей, и я почему-то запомнила именно эти двести рублей — весь день они у меня в голове крутились рядом с выписками.
На работе я считала смету на ремонт детской поликлиники на Полевой: полы, плитка, вентиляция. Ира с соседнего стола притащила два кофе из автомата и рассказывала про свою свекровь и дачу. Я кивала и думала, что не знаю, как сказать вслух простую вещь: моя подруга спит с моим мужем, а я оплачиваю их ужины.
В обед я записалась к юристу. Консультация стоила три тысячи, она приняла меня в четверг в шесть, в маленьком офисе над аптекой, и говорила без сочувствия, за что я ей была благодарна.
Бабушкина квартира — наследство, она моя и делиться не будет. Однушка на Магистральной куплена в браке, значит, пополам, независимо от того, кто носил деньги в банк. Долг — тоже пополам. То, что платила я одна, доказать можно, но платежи из семейного бюджета суд обычно считает общими; смысл появляется с момента, когда мы фактически перестанем жить вместе. Квитанции с этого дня — хранить.
— То есть три года я платила за то, что у меня половина, — сказала я.
— У вас половина квартиры и половина долга, — сказала она. — Это не мало.
Домой я вернулась в восьмом часу. Сергея не было, его сумка стояла в прихожей, собранная. В воскресенье он уехал к матери на Заводскую, взял зимние вещи, ноутбук и свою кофеварку, которую когда-то купил в рассрочку и которую я потом дорассрочила.
Марина написала во вторник. Сначала «Привет». Потом «Ты как». Потом длинное: что она сказала правду, что это было честнее, чем молчать, что она не рассчитывала, что я так поступлю, и что Сергей теперь не берёт трубку и говорит всем, будто она всё придумала.
Я не ответила.
В пятницу она пришла ко мне на работу. Стояла у крыльца в своём светлом пальто, с сигаретой, которую не курила, а просто держала.
— Пять минут, — сказала она.
Мы отошли к трансформаторной будке, потому что на крыльце курили наши мужики из отдела.
— Он у матери, — сказала Марина. — Ты знала?
— Знала.
— И ты его туда отправила.
— Я его не отправляла. Я сказала, чтобы он нашёл, где жить. Куда идти, он выбрал сам.
Она затянулась наконец, неумело, закашлялась.
— Он мне весь год говорил, что уйдёт. То после Нового года, то когда Лиза в школу, то когда ипотеку закроете. Я думала: если ты узнаешь, всё решится само. — Она посмотрела на меня. — А ты просто взяла и выставила его. И теперь он ноет, что остался без всего, и звонит мне только когда ему надо денег до пятницы.
— Ты за этим пришла? Пожаловаться?
— Я пришла спросить, возьмёшь ты его назад или нет. Мне надо понимать.
Я стояла и смотрела на её сапоги, испачканные солью. Двенадцать тысяч, салон «Лотос». Восемнадцать — ресторан. Я не почувствовала ни торжества, ни жалости. Скорее что-то вроде удивления: она всерьёз считала, что мы всё ещё две подруги, у которых просто общая неудобная тема.
— Марин, — сказала я, — ты держала мой шлейф.
— И что? — Она даже не повысила голос. — Оля, ты всю жизнь всё делаешь правильно, и тебе всё равно никто ничего не должен.
Она ушла к остановке. Больше она не писала, только весной прислала открытку с восьмым марта, автоматическую рассылку, я так и не поняла, случайно или нет.
Сергей начал приезжать. Первый раз — с деньгами. Привёз тридцать тысяч наличными, положил на кухонный стол и стоял, ждал. Я убрала деньги в ящик и сказала спасибо. Он, кажется, рассчитывал на большее.
Потом стало почти хорошо. Он забирал Лизу из садика по средам, водил её на карусели в торговом центре, привёз ей набор с пластилином и коробку мандаринов. Купил плитку в ванную — не всю, на половину стены, но привёз и сложил в коридоре. В декабре он полез менять смеситель, который капал два года, и я держала фонарик, потому что подсветки под мойкой не было.
Мать его позвонила в середине декабря.
— Оленька, я же не вмешиваюсь, — сказала Валентина Петровна. — Но он мужик, ему тридцать девять. Он у меня на раскладушке, кофеварку эту свою поставил на мой телевизор. Я одна в двушке с его тряпками. Он отец, ты подумай о ребёнке.
— Я думаю.
— Ты думаешь о себе.
— Да, — сказала я. — Впервые за долгое время.
Она обиделась и трубку положила не сразу, а помолчав, будто ждала, что я перезвоню извиняться.
Двадцать восьмого декабря я не отключила автоплатёж. Мне советовали — и Ира, и даже юрист вскользь сказала, что заставлять его платить будет проще, если он почувствует. Но я созаёмщик. Просрочка — это моя история тоже, а мне через год нужен был кредит на ванную. Я заплатила двадцать восемь шестьсот и сохранила квитанцию в отдельном файле, как сказали.
Новый год мы встретили втроём. Он приехал в шесть, с ёлкой и с ананасом, дурачился с Лизой, надел ей на голову дождик. Я жарила мясо и слушала, как они в комнате смотрят «Ну, погоди!», и в какой-то момент поняла, что мне легко. Не радостно — легко, как бывает, когда сняли гипс.
Он остался ночевать на диване. Второго января уехал.
В середине января мы всё-таки легли вместе. Он пришёл вечером, привинчивал полку в ванной, испачкал плечо белым, и я подала ему полотенце, и мы стояли в узкой ванной слишком близко. Лиза спала. Он взял меня за запястье, посмотрел, не отдёрну ли, и я не отдёрнула.
Он целовал так, как будто проверял, помнит ли, и я тоже проверяла. От него пахло пылью и его шампунем, тем же самым, что стоял здесь всегда, и я поймала себя на том, что нюхаю его рубашку — ищу ваниль. Ванили не было. От этого мне на минуту стало почти спокойно. Дальше было привычно и торопливо, и в середине он сказал мне «ну вот», как будто что-то доказал, и я закрыла глаза не от нежности, а чтобы не отвечать.
Потом он лежал и говорил в потолок. Что всё это была дурь. Что он вернётся, мы будем тянуть ипотеку вместе, он возьмёт заказы в гараже по выходным. Что надо бы наконец прописать его в бабушкиной квартире, а то мать в поликлинике ругается, и вообще так правильно, он всё-таки муж.
— Прописать, — повторила я.
— Ну да. Это же формальность.
Я встала, надела халат и пошла на кухню, потому что там был свет над столом и можно было что-нибудь делать руками. Я вымыла две чашки, которые уже были чистые.
Он вышел за мной, в трусах и футболке, и я смотрела на его босые ноги на нашем линолеуме и понимала, что он не притворяется. Он правда считает, что мы только что всё починили. Для него полка в ванной, тридцать тысяч, мандарины и эта постель — взнос. Он внёс и ждёт, что теперь опять можно жить, как жили: где-то на границе моего бюджета, с правом просить до зарплаты.
— Тебе лучше сейчас уехать, — сказала я.
— Оля.
— Я подам на развод. На следующей неделе.
— Из-за прописки?! — Он засмеялся, коротко, злобно. — Ты вообще себя слышишь?
Заявление я подала двадцать второго января. Через мировой суд, потому что есть несовершеннолетний ребёнок и есть имущество; насчёт имущества мне сказали, что можно договориться и без суда, если мы оба согласимся.
И вот тут началось настоящее.
Я сказала ему прямо: с февраля платим пополам, четырнадцать тысяч триста с каждого, двадцать шестого числа, чтобы я успевала внести. Или продаём однушку, гасим остаток и делим, что останется.
— Продавать? — сказал он. — Это единственное, что у меня есть.
— Это единственное, что у нас есть.
Февраль он заплатил. Март тоже, с опозданием на четыре дня, я довносила своими и потом вычитала. В апреле он не заплатил. Позвонил двадцать пятого и сказал, что в цехе задержали расчёт по объекту, что через две недели всё придёт, и попросил закрыть за него, а он отдаст.
— Нет, — сказала я.
— То есть ты специально хочешь просрочку? Себе же испортишь.
— Испорчу. И тебе.
Я внесла ровно свою половину. Банк начал звонить нам обоим, ему чаще, потому что титульный заёмщик он. Через месяц пошли пени, потом письмо. Мне отказали в кредите на ванную в июне, и это было неприятно по-настоящему, гораздо неприятнее, чем я думала, — я сидела в отделении, смотрела на «отказ» на экране у девочки-менеджера и считала, сколько теперь буду копить на плитку и работу мастера. Выходило: до следующего лета.
Сергей продержался два месяца. В июле он позвонил и сказал одно слово: «Продаём».
Мы съездили в банк вместе, узнали про продажу с погашением, и дальше всё было долго и скучно. Риелтор Антон с вечно разряженным телефоном, показы по субботам, две пары, которые пришли и пропали, торг на двести тысяч. Дом на Магистральной к тому времени сдали, но район так и остался без нормальной дороги, и это сбивало цену. Один раз Сергей на показе сказал покупателям, что «вообще-то мы для дочери брали, жалко отдавать», и я вышла на лестницу, чтобы не заговорить при людях.
Сделка прошла в сентябре. Остаток долга закрыли, разницу поделили. На меня вышло чуть больше четырёхсот тысяч. Я подсчитала вечером, просто чтобы знать: за три года я внесла в эту квартиру около восьмисот. Половину своих денег я просто оставила в доме, в который никогда не заходила без риелтора.
Я не стала об этом говорить Сергею. Он бы сказал, что это была общая квартира и общие расходы, и по-своему был бы прав, и мы бы опять сидели на кухне до двух ночи, доказывая друг другу арифметику.
Развели нас в августе, до сделки. Алименты он платит, не всегда вовремя, но платит. Лизу забирает по субботам, водит в «Дино-парк» и покупает ей сахарную вату, от которой она потом не ест суп, и я решила из-за ваты не воевать.
В октябре он позвонил в среду вечером. Я мыла посуду, поставила телефон на громкую связь и положила на подоконник.
— Оль, слушай. Я комнату нашёл на Кировской, нормальную, отдельный вход. Но там залог плюс месяц вперёд, тридцатка. У меня двадцать. Кинь до пятого, я с расчёта верну, там объект уже закрывают.
Вода шумела, и я её выключила.
— Нет.
Он подождал.
— В смысле нет?
— Нет.
Раньше я бы объяснила: про декабрь, про четырнадцать триста, про отказ в кредите, про то, что «верну с расчёта» я слышала восемь раз. Он бы начал спорить с каждым пунктом, и через двадцать минут я бы уже оправдывалась, что я не жадная.
Я просто держала трубку и молчала.
— Ясно, — сказал он наконец. — Спасибо, что хоть честно.
— В субботу к десяти, — сказала я. — Она будет в новой куртке, синей, не потеряй капюшон.
Он сказал «ага» и отключился. Я домыла посуду, вытерла руки и открыла блокнот, где у меня лежала смета на собственную ванную: плитка триста двадцать, затирка, клей, поддон вместо ванны, работа мастера. Выходило дороже, чем я думала весной. К декабрю денег хватало на стены и поддон, всё остальное — потом.
Я решила начинать с поддона.
