Бабушка в старой, поношенной одежде зашла в дорогой ресторан. У двери её встретила администраторша и грубым тоном сказала:
— Бабушка, у нас очень дорогой ресторан, вам не хватит.
— Я знаю, у меня есть деньги, — спокойно ответила женщина.
Её нехотя усадили за самый дальний столик, почти у стены. Все гости, сидевшие за белыми скатертями, с интересом переглянулись между собой — кто эта старушка, что решилась прийти сюда, где обедают только состоятельные люди? Казалось, сама атмосфера роскоши и блеска отвергала её присутствие.
Когда официант подошёл к ней, бабушка подняла взгляд и тихо спросила:
— Что у вас в меню самое дешёвое?
— Могу предложить суп с овощами, но думаю, он для вас будет дороговат, — ответил он с ноткой сомнения.
— Ничего, принесите суп, — сказала она.
Услышав этот разговор, несколько мужчин за соседним столиком начали громко смеяться. За ними подхватили другие — кто-то шептал с насмешкой, кто-то криво улыбался. Словно по залу прошёл лёгкий смешок презрения. “Пришла нищенка, чтобы поесть супа среди богатых”, — шептали.
Но вдруг случилось кое-что неожиданное, после чего гости сильно пожалели о своих поступках...
Бабушка поставила на белую скатерть свою сумку — старую, с выцветшими ромашками, — и достала оттуда не кошелёк, а полиэтиленовый пакет, перетянутый аптечной резинкой. В пакете были деньги. Она сняла резинку, положила её рядом с приборами и начала раскладывать купюры двумя стопками, шевеля губами и слюнявя палец, как считают на рынке.
Администраторша пошла к ней быстрым шагом, уже на ходу набирая воздух:
— Женщина, ну что вы делаете, здесь так нельзя…
И тут от большого стола у окна поднялся мужчина. Крупный, лет пятидесяти, в сером пиджаке без галстука, с телефоном в руке. Он шёл через зал медленно, и почему-то все на него смотрели, хотя он ничего особенного не делал.
Он остановился у дальнего столика и сказал негромко:
— Мама. Убери деньги.
Никто больше не смеялся. Мужчина за соседним столиком, тот самый Виталий Львович Кузьмин, который минуту назад громче всех произнёс слово «нищенка», стал очень внимательно рассматривать своё блюдо, будто там что-то шевелилось. Его жена Алла принялась поправлять салфетку на коленях. С кухни было слышно, как звенит посуда.
— Здравствуй, Андрюша, — сказала бабушка. — Ты сядь, я почти сосчитала.
— Мама, встань, пожалуйста. Я тебя отвезу.
— Я суп заказала. Уплочено будет, не бойся.
— Никто не боится.
— Так сядь тогда.
И он сел. Совладелец фирмы, которая ставила в городе окна и фасады, Андрей Викторович Ершов сел на неудобный стул спиной к залу, у самой стены, и стал ждать, пока его матери принесут овощной суп за четыреста восемьдесят рублей. Официант нёс тарелку так осторожно, будто в ней была кислота. Уши у него горели.
От стола у окна на них смотрели двое: жена Андрея Марина и дочь Даша, которой месяц назад исполнилось двадцать три и которую как раз в этот день поздравляли с первой в жизни работой. Даша сидела, приоткрыв рот.
— Пап, — сказала она в воздух. — Какая мама?
Марина взяла её за руку и сжала так, что Даша замолчала.
Администраторша вернулась через минуту — уже с другим лицом, мягким, как подушка, — и поставила на столик сырную тарелку.
— Комплимент от заведения. Приносим извинения, если что-то…
— Я не просила, — сказала бабушка. — Унесите. Я сыр не ем, у меня зубов половина.
Тарелку унесли. Клавдия Петровна ела суп неторопливо, отламывая хлеб маленькими кусочками, и между двумя ложками сказала:
— Тут сто тридцать две тысячи. Пересчитай сам, я два раза считала, сходится.
— Что это за деньги?
— Твои.
— У меня нет никаких денег у тебя.
— Есть. — Она положила ложку. — Марина посылала. Пять тысяч в месяц, четыре года с лишним. Я почти всё складывала. Часть ушла, врать не буду: крышу над кухней латали, и Сергею зубы вставляли передние, он без зубов работу не находил. Остальное вот. Забери.
Андрей молчал долго. Потом обернулся — впервые за всё это время — и посмотрел на стол у окна. Марина сидела очень прямо и смотрела в ответ.
— Дома поговорим, — сказал он матери.
— Мне домой надо. Автобус в пятнадцать сорок, следующий только в семь.
— Я тебя отвезу.
— Не надо меня везти. Ты деньги возьми, я за этим и шла. В контору твою не пустили, сказали — обедает в «Веранде». Я и пришла.
— Сорок километров пешком, что ли?
— На автобусе, Андрюша, — сказала она с досадой, как говорят взрослому, который спрашивает глупости. — Я не сумасшедшая.
Он расплатился за её суп и за свой стол, оставил на чай столько, что администраторша дважды сказала «спасибо, всего вам доброго», и повёл мать к выходу. В дверях им уступили дорогу трое мужчин с того самого соседнего столика. Один из них зачем-то сказал: «Здравствуйте», хотя они не были знакомы.
На парковке Клавдия Петровна остановилась и протянула пакет:
— Держи. И не приезжай, я не за тем.
— Мама, убери. Мне твои деньги…
— Не мои! — вдруг громко сказала она, и Андрей увидел, что руки у неё дрожат — не от обиды, а от старости и от того, что она уже почти час держит себя ровно. — Не мои. Я на чужое не живу. Она мне присылала и в переводе писала «от Андрея», а на бланке-то её фамилия. Думала, я слепая. Я не слепая, я старая.
— Хорошо, — сказал он и взял пакет. — Хорошо. Садись в машину.
— В автобус сяду.
Из ресторана вышла Даша — без куртки, в одном платье — и подбежала к ним.
— Бабушка, — сказала она. Слово вышло у неё неуверенным, как чужое. — Меня Даша.
Клавдия Петровна посмотрела на неё и сказала:
— Знаю. Мне фотографию присылали. Ты в шапке была.
— Дайте телефон. Номер, — быстро сказала Даша, доставая свой. — Пожалуйста.
Мать назвала номер, Даша записала, а Андрей стоял рядом с пакетом денег в руке и не мешал. Потом он всё-таки довёз мать до автостанции, и всю дорогу они молчали. У платформы она вышла, поправила платок и сказала: «Ты хорошо выглядишь». И пошла к своему автобусу.
Дома скандал начался не сразу. Сначала Марина разгрузила сумки, поставила в холодильник торт, который так и не разрезали, и только потом сказала:
— Спрашивай.
— Четыре года.
— Четыре года и семь месяцев.
— Из каких денег?
— Из наших, Андрей. Из общих. Пять тысяч в месяц — это не то, что ты не заметил, это то, что ты не считаешь.
— Я не про сумму спрашиваю!
— А про что? — Марина повернулась к нему, и он увидел, что она не собирается плакать и не собирается оправдываться. — Про то, зачем? Хорошо. Твоя мать жива, ей семьдесят шесть, она живёт в Никольском в доме с печкой, и у меня дочь, у которой из всей родни — я и ты. У меня мама умерла, когда мне было двадцать девять, а у тебя мать живая, и ты про неё говорил: «нет темы». Я четыре года посылала пять тысяч человеку, у которого пенсия четырнадцать. Мне за это стыдно только в одном месте — что я тебе не сказала.
— Она продала квартиру, в которой я родился. Меня из армии некуда было возвращать, Марина. Я в вагончике жил на объекте, зимой, с электроплиткой.
— Я это слышала сто раз.
— Значит, плохо слышала.
— Я слышала хорошо. — Она села. — Только я не понимаю, при чём тут я. И при чём тут Даша.
Даша стояла в проёме, скрестив руки.
— Пап, ты мне говорил, что бабушка умерла до моего рождения.
— Я такого не говорил.
— Говорил. В четвёртом классе. Нам родословную задавали, я плакала, ты сказал: «Пиши, что умерла, тебе так проще будет».
Андрей открыл рот и ничего не сказал. Он вспомнил тот вечер. Он тогда действительно так сказал — не подумав, чтобы отвязаться, потому что торопился на объект.
— Я к ней поеду в субботу, — сказала Даша.
— Не поедешь.
— Мне двадцать три.
— И что там, интересно, ты собираешься найти?
— Не знаю, — честно ответила Даша. — Бабушку.
В субботу она уехала на электричке и автобусе, потому что машину отец ей не дал. Вернулась в десять вечера, привезла трёхлитровую банку компота, замотанную в полотенце, и села на кухне напротив отца.
— Там дядя Сергей, — сказала она. — Он мне забор показывал.
— Я знаю, кто там.
— Он не пьёт с зимы. Работает сторожем на пилораме, через сутки. Пап, он тебя боится. Он, когда узнал, кто я, три раза выходил курить.
— Прекрасный человек.
— Я не говорю, что прекрасный. Я говорю, что он там есть. — Даша помолчала. — Бабушка тебя не защищает и его не защищает. Она вообще как-то… не жалуется. Я спросила про квартиру. Она сказала: приватизировала на себя и на Серёжу, потому что у Серёжи жена была беременная, а ты в армии, и ей в паспортном столе сказали, что тебя всё равно с прописки сняли, пока служишь. Она сказала — думала, вернёшься, разберёмся. А потом Серёжкина жена уехала, и он её уговорил продать, и они купили дом в Никольском, а остальное он за два года… ну, ты понял.
— Я понял двадцать пять лет назад.
— А потом ты пришёл и сказал, что у тебя больше нет матери.
— Я сказал не так.
— Она сказала — так.
Андрей встал, налил себе воды, выпил половину и поставил стакан.
— Даша, я не буду с тобой это обсуждать. Ты видела старушку с компотом. Я видел, как эта старушка носила Серёге передачи в больницу, а мне сказала: «Ты сильный, ты устроишься».
— Ну ты и устроился, — сказала Даша.
Это была та фраза, после которой в семьях обычно бьют посуду. Андрей ничего не разбил. Он ушёл в комнату и до двух ночи сидел с ноутбуком, глядя на смету по школе в Заозёрном, в которой у него не сходились две цифры, и цифры эти не сходились и в три ночи.
В понедельник в офис приехал Кузьмин — подписывать договор на фасады. Подписал, потом долго складывал ручку, потом сказал:
— Андрей Викторович, я в четверг… Я же не знал.
— Знали бы — не смеялись?
— Ну а чего вы хотите, зашла бабка, суп самый дешёвый заказывает…
Кузьмин осёкся и стал совсем красным. И тут Андрей понял, что через этого человека, у которого жена работает в администрации и разговаривает с половиной города, к пятнице историю будут знать все. Так и вышло. На совещании у заказчика один из подрядчиков, с которым они три года не могли поделить объект, сказал вроде бы в шутку:
— Андрей Викторович у нас человек экономный. Он и матери суп из овощей заказывает.
Никто не засмеялся, и это было хуже, чем если бы засмеялись. Андрей ответил, что смета на монтаж будет к среде, и совещание пошло дальше. Вечером он сидел в машине на парковке и десять минут смотрел на пакет с деньгами, который так и лежал в бардачке, перетянутый аптечной резинкой. Потом поехал в Никольское.
Дом был третий от колонки, синий, с новой заплатой из шифера над кухней — заплата была видна издалека и лежала криво. Сергей сидел на крыльце и чистил рыбу. Он поднялся, вытер руки о штаны, и стало заметно, что он ниже брата на голову и худой, как подросток.
— Здравствуй, Андрюха.
— Мать дома?
— Дома. — Сергей помолчал. — Я тебе, знаешь…
— Не надо, — сказал Андрей. — Правда не надо.
— Ладно, — согласился Сергей с явным облегчением и снова сел к своей рыбе.
В доме пахло печкой, лекарствами и вареной картошкой. Клавдия Петровна вязала, надев очки на самый кончик носа. Она подняла голову и не удивилась.
— Приехал.
— Приехал. — Он положил пакет на стол. — Мама, я это не возьму. Отдай Сергею, крышу переделайте нормально, а не как у вас там лежит.
— Не возьму обратно.
— Почему?
— Потому что мне не надо, чтобы твоя жена меня кормила и мне же врала, что это ты. Я не собака. — Она отложила вязание. — И потому что я перед тобой в долгу, Андрюша. Я это знаю. Долг я деньгами не закрою, я не дура. Но хоть эти вот верну — и легче будет.
— Легче кому?
— Мне, — сказала она просто. — А ты думал, я про тебя пекусь?
Он засмеялся — коротко, некрасиво.
— Двадцать пять лет, мама. Двадцать пять лет ни звонка. Ты хоть раз подумала, как я тогда…
— Каждый день думала.
— И что?
— И ничего. — Клавдия Петровна сняла очки. — Ты приехал из армии, я тебе сказала: живи с нами в Никольском, вот сени, поставим кровать. А ты сказал: «У меня матери нет». И ушёл. Что мне было делать, за поездом бежать? Я тебя, Андрюша, растила упрямого, ты и получился упрямый.
— Ты выбрала Серёгу.
— Я выбрала того, кто без меня подох бы под забором. Ты бы не подох. — Она посмотрела на него прямо, без всякой жалости. — Я тогда так думала: этот выдержит. И ты выдержал. Гляди, какой ты.
Он стоял и чувствовал, что от этих слов внутри делается пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель. Он ждал двадцать пять лет, что она скажет «я была неправа». А она сказала «ты выдержал» и была довольна собой, как человек, который правильно рассчитал вес балки.
— Ты понимаешь, что это самое обидное, что ты могла сказать? — спросил он.
— Понимаю, — сказала она. — Но правда такая.
Из сеней вошёл Сергей с тазом, увидел лица и вышел обратно.
Андрей сел на табурет. Потом взял пакет со стола, снял резинку, вынул деньги и положил их во внутренний карман пиджака. Резинку зачем-то оставил в кулаке.
— Вот, — сказала мать, и по её лицу было видно, что ей действительно стало легче. — Спасибо.
— Не за что.
— Есть будешь? Картошка.
— Не буду, поеду.
Он уже стоял в дверях, когда она сказала:
— Андрюша. Ты девочку не запрещай.
— Дашу?
— Пусть приезжает. Не с тобой. Ко мне. Она в субботу была, мы с ней огурцы солили, она банки закатывать не умеет, чуть руку не сварила. — Клавдия Петровна помолчала. — Мне немного осталось-то. Не в смысле напугать, а по годам.
— Она взрослая, — сказал Андрей. — Она и так поедет.
— Так поедет. А ты не запрещай.
Он вышел, не ответив. У калитки Сергей всё-таки догнал его и торопливо, глотая слова, сказал:
— Андрюх, я ей отдам. Ну, деньги. Я по частям, с пилорамы, у меня двадцать три тысячи выходит…
— Не мне отдавай, — сказал Андрей. — Ей.
— Так она не берёт!
— Вот и живите.
В машине он положил аптечную резинку в бардачок, зачем-то аккуратно, и поехал в город. На въезде свернул к строительному рынку, постоял у ворот пять минут, ничего не купил и поехал домой.
Марина не спросила, где он был. Она вообще стала спрашивать меньше, и по вечерам между ними была вежливость, от которой в квартире было тихо, как в чужой. В четверг он сам сказал ей на кухне:
— Посылай, если хочешь. Только сумму мне говори.
— Хорошо, — сказала Марина. — А ты не скажешь мне «спасибо, что четыре года»?
— Нет.
— Ладно, — сказала она. — Я подожду.
В субботу утром Даша собирала в прихожей сумку: банки, пакет с чем-то мягким, коробка конфет.
— Электричка в семь двадцать, — сказала она отцу, который вышел в коридор в футболке и с полотенцем на плече. — Не надо меня отговаривать.
Он снял с крючка ключи от машины и отдал ей.
— На АЗС на выезде заправься, там дешевле. Обратно поедешь — позвони, когда сядешь.
Даша взяла ключи и посмотрела на него так, будто он мог передумать через две секунды.
— Ты не поедешь?
— Не в этот раз.
Она уехала. Андрей побрился, выпил кофе, включил ноутбук и посмотрел смету по школе в Заозёрном, в которой цифры наконец сошлись. Потом достал телефон, нашёл номер, который Даша скинула ему неделю назад со подписью «дядя Сергей», и нажал вызов.
— Слушаю, — сказал Сергей испуганно.
— Крыша над кухней. Сколько квадратов?
В трубке стало тихо. Слышно было, как на пилораме визжит пила.
— Андрюх…
— Диктуй, — сказал Андрей. — У меня рулетка не с собой, а ты там живёшь.
Сергей помолчал ещё немного, потом пошёл считать шаги по земле — было слышно, как он идёт и бормочет цифры себе под нос. Андрей записал их на обратной стороне сметы и положил трубку, не попрощавшись.
