– Настя, я люблю тебя. Люблю, – прошептал в губы, и от этого признания по телу побежали разряды тока. – Ты говоришь правду? – спросила, не веря своим ушам. Влад бросил меня. Ушел к другой. А теперь произносит то, что просто разрывает душу. Я сделала глубокий вдох, потому что почувствовала, что мне не хватает воздуха. Выдох получился рваным, со всхлипом. Потому что больно. Измученное сердце стало наполняться надеждой, что мы снова можем быть вместе, но именно в этот момент раздался громкий шум. Будто взрыв. Мгновение и стало холодно. Я осмотрелась, но Влада уже нигде не было. И непонятно, чего больше испугалась. Громкого шума или быстрого исчезновения своего бывшего мужа. А потом послышался звон падающего и разбивающегося стекла. Я распахнула глаза и увидев, как высоко подлетает штора, попыталась быстро встать с кровати. – Что произошло? – накатила паника. Но быстро подняться не удалось. Сначала пришлось выпутаться из одеяла. И все это под леденящий ветер, вмиг, охладивший комнату. Чтобы не было так страшно, я включила свет и только тогда приблизилась к окну, замечая, что часы на стене показывают два часа ночи. Оказалось, одна из трех форточек разбита. Стекло на полу, а вместо него пустота. – Мама, что случилось? – я обернулась на голос и увидела сонного сына. – Андрюша, скорее буди Диану и запритесь в ванной, – крикнула я, опасаясь, что кто-то сейчас может проникнуть в квартиру через окно. – Мама, – Диана тоже зашла в мою спальню, потирая глазки. – Мне страшно. – Ребят, все хорошо, – сказала, чтобы успокоить, но сама еще больше запаниковала, услышав какие-то шевеления на улице. Прямо под окном. – Скорее возьмите одеяла и идите в ванную. Закройтесь там, – повторила уже громче. – А ты? – испуганно произнес сын, разглядывая осколки на полу. – А я вызову полицию. Кто-то нам разбил окно. Дети не стали больше спорить и убежали. А я схватила самое грозное, что у меня есть в комнате – нож для резки бумаги и, осмелившись, выглянула через разбитую форточку. Никого. Ни под окном, ни около подъезда. И полная тишина. Я взяла телефон, вызвала полицию и только потом уже надела длинный свитер, чтобы не закоченеть. Что теперь делать? Срочно нужно новое окно, но я сомневаюсь, что его быстро установят. Я пригладила растрепанные волосы. Здесь всегда было спокойно, а после того как у подъезда установили лавочку с нашей стороны, у нее стали собираться сомнительные личности. Вот и результат. А я одна. С детьми. Вспомнив сон, на глазах проступили слезы. Был бы Влад с нами, я бы чувствовала, что за нас есть кому заступиться, мне бы не было так страшно, но он сейчас в своей теплой постели. С другой. – Ребята, вы там как? – крикнула, не отводя взгляда от окна, держа в руке нож для бумаги. – Нормально, нам можно выйти? – спросил сын. – Нет, сейчас придет дядя полицейский, тогда будет можно. – Я папе позвонил, – сказал Андрей, и я резко посмотрела на дверь в ванную комнату. – Он сейчас тоже приедет.
Только бывшего мужа мне здесь не хватало...
Полиция приехала быстрее, чем я успела собрать осколки. Двое, оба молодые, один в куртке не по погоде, второй с папкой.
– Что пропало? – спросил тот, что с папкой, оглядывая мою спальню.
– Ничего. Форточка.
– Ну, значит, не кража, – сказал он с явным облегчением. – Заявление будете писать? Сразу говорю: свидетелей нет, ущерб маленький, отработают и закроют.
– То есть можно и не писать?
– Ваше право.
Я стояла в длинном свитере, босая, и понимала, что смешно выгляжу. На столе у окна лежали мои лампа, фрезер, коробочки с фрезами — всё в мелкой стеклянной крошке. Утром в десять должна была прийти Оксана на коррекцию.
Из ванной высунулся Андрей.
– Мам, а можно?
– Иди уже.
Он вышел, за ним Диана, завёрнутая в одеяло, как капуста. Полицейский в лёгкой куртке присел, что-то поднял с пола у тумбочки и покатал на ладони.
– Вот вам и преступник.
Стальной шарик. Подшипник, размером с горошину.
– Рогатка, – сказал он. – Из окна напротив или со двора. Пацаны. Мы их не найдём, честно вам скажу. Ищите сами, по-соседски. Обычно все всё знают.
Диана тут же потянулась к шарику, я перехватила её руку.
– Не трогай, это грязное.
Полицейские ушли в половине третьего. А в двадцать минут четвёртого позвонили в дверь, и я, посмотрев в глазок, увидела Влада. В той самой серой куртке, которую я ему покупала два года назад в «Спортмастере» со скидкой.
– Ну ты чего не открываешь? – сказал он в глазок. – Настя.
Я открыла.
Он вошёл, принёс с собой холод и запах улицы, и сразу — сразу — стал большим и уместным в этой прихожей, будто никуда не уходил. Дети повисли на нём с двух сторон.
– Папа! У нас окно разбили!
– Слышал, слышал. – Он потрепал Андрея по голове, глянул на меня. – Полиция была?
– Была.
– И что?
– Ничего. Из рогатки стреляли.
Он прошёл в спальню, посмотрел на дыру, потрогал раму, поцокал языком.
– Картон есть?
– От телевизора в кладовке.
– Скотч?
– На кухне, в ящике.
Он резал картон моими портновскими ножницами и клеил, а Андрей держал, и Диана держала, хотя ей ничего не давали держать, и она просто прижимала ладошку к картону рядом с братом. Я стояла в дверях и смотрела, как трое моих людей заклеивают дыру, и мне было хорошо и стыдно за то, что мне хорошо.
– До утра постоит, – сказал Влад. – Потом стекло надо. У вас там в первом подъезде мужик, Генка, он стёкла режет.
– Я знаю Гену.
– Ну вот.
Он вымыл руки. Стрелки на кухонных часах показывали пятый час.
– Ложись, – сказал я. – В зале, на диване. Утром поедешь.
Он не стал спорить. И вот это «не стал спорить» больно ударило: полгода назад он тоже не спорил, когда я сказала: «Тогда уходи». Собрал сумку за двадцать минут.
Дети улеглись только в пять. Я лежала в спальне, где пахло улицей и клеем, слушала, как шелестит картон от ветра, и пыталась вернуть тот сон. Специально закрывала глаза, специально повторяла про себя его слова. Ничего не вернулось. Мне вообще ничего больше не снилось.
В семь он завозился, а в семь двадцать уже стоял в куртке.
– Влад.
– Что?
– Стекло. Три с половиной примерно выйдет с работой. У меня сейчас на сапоги Андрею отложено, я не хочу их трогать.
Он посмотрел куда-то мне за плечо, на обои в коридоре, где Диана в прошлом году нарисовала лошадь.
– Настя, у меня на этой неделе совсем никак. Мы машину закрываем, последний платёж в среду. На той неделе подкину.
– На той неделе будет минус пять по ночам.
– Ну ты же не мёрзнешь, картон стоит. – Он взялся за замок. – Ты Генке позвони, он свой, он копейки возьмёт. И скажи ему, что я привет передавал.
Я закрыла за ним и постояла в прихожей.
Оксане я позвонила в восемь. Соврала, что заболела Диана: не хотелось объяснять про окно, про то, что в комнате, где я делаю ей ногти, минус. Три тысячи. Она бы всё равно не пришла в такой холод, но я предпочла сама.
Гена из первого подъезда взял трубку с третьего раза, сказал, что стекло надо купить, что он не магазин, что «двойка» на такую форточку самое то и что он вставит после работы за восемьсот.
Стекло — тысяча девятьсот. Я узнала это в мастерской у рынка, куда доехала на автобусе, и обратно везла его в бумаге, прижимая к боку, и всю дорогу боялась, что кто-нибудь толкнёт.
Во дворе на лавочке — той самой, из-за которой я весь год ругалась с управляющей компанией, — сидели трое пацанов лет двенадцати-тринадцати. Один тряс банку с газировкой. У меня были заняты руки, и я прошла мимо.
А потом на асфальте под моим окном я увидела ещё один шарик. Присела, подняла. И третий, у самого бордюра.
Из детского городка на меня смотрела девочка в розовой куртке, дочка Ирины из четвёртого подъезда.
– Тётя Настя, а вам окно разбили?
– Разбили.
– Это Кирюха. Они с Тимуром в кота стреляли, в чёрного, который на козырьке спит.
– Ночью?
– Не знаю. Они всё время стреляют.
Дети сдают своих быстро и без сожалений, я это по Андрею знаю.
Кирилл жил в третьем подъезде, на четвёртом. Я узнала это у той же девочки, потом поднялась, потом полчаса сидела дома и уговаривала себя не ходить, потому что руки трясло, а когда трясёт, я говорю глупости.
Всё равно пошла.
Открыла женщина в халате, лет сорока, с мокрыми после душа волосами. Из глубины квартиры орал телевизор.
– Здравствуйте. Я Анастасия, из второго подъезда, второй этаж. Мне ночью разбили форточку из рогатки. Мне сказали, что стрелял ваш сын.
Она молчала секунды три.
– Кто сказал?
– Дети во дворе.
– Дети во дворе. – Она усмехнулась и крикнула в комнату: – Кирилл! Кирилл, иди сюда!
Вышел пацан — тощий, в спортивных штанах, с длинной чёлкой. Тот самый, который трясся банку на лавочке.
– Ты в окна стрелял?
– Не стрелял я.
– Смотри мне.
– Не стрелял!
Люба — она потом назвалась, Люба, — повернулась ко мне.
– Вот. Не стрелял.
– У меня трое шариков. Один в комнате нашли, два под окном. Вы понимаете, что там дети спали? В метре от стекла лежала моя дочь, ей пять.
Кирилл смотрел в пол, и по тому, как он смотрел, я всё поняла. И она поняла, я видела.
– И сколько ваше стекло? – спросила она уже другим голосом, жёстким.
– Две семьсот со вставкой.
– У меня сейчас нет.
– А когда?
– После пятнадцатого. Может, частями.
– Люба, у меня в комнате картон. Я на дому работаю, ко мне люди приходят. Я сегодня уже одну потеряла.
– А я в две смены хожу, – сказала она. – И у меня их двое, и никто мне ничего не разбивал и не вставлял. Хотите — вызывайте полицию, пишите на несовершеннолетнего, ставьте его на учёт, вам легче станет.
Кирилл дёрнулся и посмотрел на мать. Быстро так посмотрел, испуганно.
– Мне не станет легче, – сказала я. – Мне стекло нужно.
– После пятнадцатого.
И закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, аккуратно, и я слышала, как она через дверь на него зашипела.
Гена вставил стекло в тот же вечер. Взял восемьсот, выпил чаю, рассказал, что в прошлом году эти же пацаны сожгли ему на балконе рассаду, и посоветовал ничего не ждать. Две тысячи семьсот ушли из конверта, где лежало на зимние сапоги Андрею. Ботинки прошлогодние ему уже жали, но неделю-две ещё можно.
В субботу приехал Влад — по расписанию, за детьми, как обычно, к одиннадцати. Денег не привёз, сказал, что перевод «висит». Я не стала при детях.
А Андрей, пока обувался, рассказал ему всё. Про рогатку, про Кирилла, про то, как «мама ходила, а они не отдают».
Влад слушал молча, застёгивая Диане куртку. Потом сказал:
– Так. Ждите меня во дворе.
– Влад, не надо.
– Настя, не начинай.
Что было дальше, я знаю из двух источников. От Андрея — версия восторженная: «Папа его так за куртку взял и говорит: ещё раз в наши окна — я тебе руки переломаю». И от участкового, Романа Сергеевича, который позвонил мне в среду.
– Анастасия Игоревна, тут заявление на вашего мужа.
– Бывшего.
– Ну, бывшего. Гражданка Ерёмина пишет, что он тринадцатилетнего ребёнка схватил и угрожал причинением телесных. Двое взрослых свидетелей, между прочим. Бабушки на лавочке всё видели.
– Он не бил его.
– Так и она не пишет, что бил. Она пишет — угрожал. Вы понимаете, чем это может закончиться?
Я стояла на кухне с телефоном и смотрела на своё новое стекло, чистое, отличающееся от остальных двух — те за пятнадцать лет помутнели.
Влад приехал вечером, злой.
– Ты знала?
– Мне участковый позвонил час назад.
– Она нормальная вообще? Я к вам ночью через полгорода летел, я картон клеил, я пошёл разговаривать по-человечески, а теперь я, значит, ребёнка терроризирую?
– Ты его за капюшон взял при бабушках.
– А как с ними ещё? Словами? – Он ходил по кухне, как ходил всегда, когда его задевали, от окна к двери и обратно, три шага туда, три обратно. – Настя, я вас защищал.
– Тебя никто не просил.
– Ах, никто не просил. Понятно. – Он остановился. – Ясно. Я, значит, лишний.
И тут я услышала себя со стороны и поняла, что говорю ту же фразу, которой мы полгода назад заканчивали каждый вечер. Мы оба её знали наизусть.
– Влад. Мне надо, чтобы это заявление ушло. Не ради тебя даже. У Андрея потом отец с проверкой в органах, ему это надо?
– И что ты предлагаешь?
– Я пойду к ней.
– Ты пойдёшь к ней, – повторил он. – Извиняться. За меня.
– Да.
– Не смей.
– Ты мне уже полгода не можешь ничего запретить.
Он ушёл, ничего не сказав. Дверью тоже не хлопнул, у нас в семье вообще никто не хлопает дверьми, у нас все закрывают их аккуратно и потом молчат неделю.
К Любе я пошла в четверг, после того как отвела Диану в садик. Долго стояла на площадке. Понимала, что унижаюсь, и понимала, что если не пойду, будет хуже. Купила по дороге пачку зефира в шоколаде, а на площадке подумала, что зефир — это глупо, будто я взятку несу, и хотела спрятать за спину, но она уже открыла.
– Опять вы.
– Я по поводу заявления.
– Я так и поняла.
Мы сидели у неё на кухне, потому что она сказала «да заходите, чего в дверях». На плите варилась картошка. На холодильнике висел листок: «Кирилл — мусор, посуда, Настя — цветы». Её младшую тоже звали Настя, я потом узнала, шесть лет.
– Он у меня третий день не выходит гулять, – сказала Люба. – Сидит. Он не спал две ночи после вашего этого.
– Он не мой этот.
– Ну, отец же детям.
– Отец.
Она встала, помешала картошку, выключила.
– Знаете, что противно? – сказала она, не поворачиваясь. – Я в него ору каждый день. Каждый день. Я его сама бы за этот капюшон. Я в тот вечер, когда вы пришли, я его так отчитала, что соседи стучали. Я ремень достала, первый раз за три года достала. А как чужой мужик его схватил, я побежала в полицию, будто я его защищаю. Я и защищаю. Он же мой.
– Люба, я не собираюсь на него ничего писать. Ни на него, ни на вас.
– Так вам стекло надо.
– Стекло я уже вставила. В воскресенье. Свои деньги.
Она обернулась.
– Сколько?
– Две семьсот.
Она вышла в комнату, повозилась там и вернулась с деньгами. Пересчитала при мне, положила на стол.
– Полторы. Больше нет, я не вру, у меня двадцать пятого зарплата. Остальное отдам, если поверите.
– Поверю.
– А заявление я в пятницу заберу. Мне сказали, можно написать, что претензий не имею. – Она села. – Только вы своему передайте: если он ещё раз к моему подойдёт, я не в полицию пойду, я к нему на работу поеду.
– Он мне не мой, – сказала я. – Но передам.
Уже в дверях она крикнула:
– Кирилл! Иди сюда.
Он вышел, чёлка на глазах, руки в карманах.
– Извиняйся.
– Извините, – сказал он в пол.
– В глаза, – сказала Люба.
Он поднял голову, и я увидела, что он ужасно похож на своего Андрея — не лицом, а тем, как боится взрослых, которые ругаются.
– Извините. Я в кота не попал, я в козырёк хотел. Я не знал, что там форточка.
– Форточка там всегда была, – сказала я. – Пятнадцать лет.
– Ага, – сказал он.
– В субботу приходи. Стекло вставили, а осколки на балконе, я их вытащить не могу, тяжёлые, и раму от старой замазки надо отчистить. Гена сказал, кто-то должен подержать, пока он штапики набивает на вторую форточку, она тоже шатается.
Кирилл посмотрел на мать. Люба кивнула.
– Приду, – сказал он.
Он пришёл в субботу в десять и просидел у меня три часа. Держал стекло. Таскал осколки в мешке, потом пошёл за замазкой в хозяйственный, потому что Гена забыл. Диана вилась вокруг него и рассказывала, что у неё есть кот, но не настоящий. Андрей сначала смотрел на него исподлобья, потом они играли на балконе в какую-то ерунду с шариками, и я слышала, как Кирилл говорит: «Не, у меня рогатку мать сожгла, реально сожгла, в мойке».
Я его накормила. Он ел суп, как едят мальчишки в тринадцать — не отрываясь.
Влад приехал в воскресенье. Без предупреждения, что для него нормально: он до сих пор считал, что у него тут собственный этаж жизни, куда можно заходить в любое время.
– Забрала, – сказал он с порога. – Участковый звонил.
– Знаю.
Он снял куртку, повесил, потоптался. Дети были на кухне.
– Ты как это сделала?
– Поговорила.
– С такой? – Он хмыкнул. – Ну ты умеешь.
Мы стояли в коридоре, у лошади на обоях. И он вдруг сказал:
– Настя. Может, я вернусь?
Я так долго ждала этих слов, что успела придумать себе, как они будут звучать. Они должны были звучать, как во сне, — шёпотом, в губы, чтобы по телу разряды. А прозвучали, как «может, я вернусь», между «участковый звонил» и «дети поели?».
– Пап, а ты насовсем? – сказал Андрей из кухни. Он всё слышал. У нас двушка, у нас всегда всё все слышат.
– Андрей, иди в комнату, – сказала я. – И Диану возьми.
– Я не хочу в комнату.
– Андрей.
Ушли.
– Ты у Славы живёшь? – спросила я.
Он дёрнул плечом.
– С чего ты взяла?
– Андрей сказал, что ты спишь на кухне у дяди Славы. Он у тебя в прошлые выходные был.
Влад молчал, разглядывая свои руки.
– Неделю уже, – сказал наконец. – Карина... там сложно всё. Я не хочу об этом.
– А я хочу.
– Настя, ну какая разница? Я тебе говорю: я готов вернуться. К детям. К тебе. Ты полгода ждала, я же не слепой.
Он был прав. Я ждала. Я в две ночи выла в подушку, я его футболку из шкафа не выкинула, я сон запомнила до последней фразы.
– Влад, у Андрея ботинки жмут, – сказала я.
– Что?
– Ботинки. Тридцать шестой уже, а у него тридцать пятый. Ему сапоги нужны, до двух тысяч не найду, там сейчас от трёх. У Дианы танцы по субботам в десять, из дома выходить в девять двадцать. Мне на две группы по субботам записываться некому, я на дому работаю, а у меня клиентки в выходные самые платящие. Вот это мне нужно. Сапоги и суббота.
– Я про другое спрашиваю.
– А я про это отвечаю.
Он смотрел на меня, и я видела: он ждал не такого разговора. Он ехал сюда как человек, который ночью летел через полгорода, клеил картон, шёл разбираться с пацаном, — то есть как человек, которого должны обнять и заплакать. А я ему про тридцать шестой размер.
– Ты меня, значит, проверять будешь, – сказал он. – Испытательный срок.
– Я тебя не проверяю. Я живу. – Мне стало жарко, и я сказала лишнее, я всегда говорю лишнее: – Ты в четвёртом часу ночи приехал и заклеил дыру картоном. Я тебе за это благодарна, честно. А стекло вставляла я. И к Любе ходила я. И ботинки я. Влад, мне нужен не тот, кто ночью примчится. Мне нужен тот, кто в субботу в девять двадцать.
– Складно.
– Ничего не складно. Я третий день это думаю и всё равно плохо сказала.
Он взял куртку.
– Ладно. Я подумаю.
– Подумай.
– В субботу приеду, – сказал он в дверях. – К девяти.
В субботу он приехал в двадцать минут двенадцатого.
Я не стала ждать. В девять двадцать я одела Диану, засунула в пакет её чешки и отвела на танцы сама, а по дороге позвонила Оксане и сказала, что во вторник приму её в семь, если она не против после работы. Андрей остался дома с задачами по математике и строгим наказом не открывать никому.
Влад сидел во дворе на лавочке — на той самой, — когда мы возвращались. С коробкой пиццы на коленях. Рядом с ним сидел Кирилл, и они мирно, как ни в чём не бывало, обсуждали какую-то машину, стоящую у второго подъезда.
– Пробки, – сказал Влад, поднимаясь. – На мосту авария.
– Ага.
– Сапоги в следующий раз. Я щас без наличных, а там в магазине терминал не работал.
– Ага.
Он посидел у нас часа два, поел пиццы с детьми, помог Андрею с двумя задачами, потом посмотрел на телефон и сказал, что ему надо ехать. Диана заплакала, он подхватил её, покрутил, поставил и сказал: «На следующих выходных — в кино». Дверь я за ним закрыла аккуратно.
Вечером под окном затюкало. Я выглянула — Люба и Кирилл шкурили лавочку. Рядом стояла банка синей краски, явно чья-то недоделанная, с гаража.
– Мы ей ноги хоть замажем, – крикнула Люба, увидев меня. – Пусть отрабатывает. И вы своим скажите, чтоб не садились, пока не высохнет.
– Скажу.
– Стекло-то нормально?
– Нормально.
Я вернулась в комнату. Андрей крутил в пальцах тот самый шарик — он его всё-таки утащил и держал в коробке из-под лего, среди своих сокровищ.
– Мам, а можно я вниз, помогу им красить?
Я посмотрела вниз, на двоих на корточках у лавочки, на банку, на пацана с чёлкой.
– Иди. Куртку надень старую.
Он загрохотал в прихожей. Я подошла к окну, взялась за новую форточку — и не сразу справилась, шпингалет Гена посадил туго, и надо было толкнуть плечом.
