Елена медленно опустилась в кресло, чувствуя, как тяжесть последних недель беременности давит на её плечи невыносимым грузом. Рука непроизвольно скользнула к животу, где под натянувшейся кожей жила и развивалась маленькая вселенная — её будущий ребёнок.
Утренние спазмы напоминали о себе волнами дискомфорта, словно организм репетировал предстоящее испытание.
Из кухни донёсся грубый голос мужа:
— Лена, ты чего расселась? Скоро все придут! Ты обещала оливье, селёдку под шубой и торт! И пиво не забудь охладить.
— Паша, мне плохо… я с утра ничего не могу есть, токсикоз… — слабо прошептала она.
— А мне-то что? — отрезал он. — Это твоя обязанность — быть хорошей хозяйкой. Беременная — не инвалид.
Сжав зубы, Елена встала. Головокружение сжало виски, мир плыл, но она всё равно начала резать лук, от запаха которого тут же вырвало.
Она вытерлась рукавом и продолжила, медленно, упрямо, как будто доказывая себе, что справится. В животе шевельнулся малыш, словно прося её остановиться.
К вечеру в квартире шумели мужчины. Смех, громкие тосты, запах алкоголя и сигарет.
Паша даже не посмотрел на жену — только бросил: — Принеси ещё…
Она принесла. Поставила две бутылки на край стола, и в этот момент лампа над столом расплылась, а по краям зрения запрыгали белые мошки. Голова болела третий день — тупо, ровно, будто на виски надели тесную шапку. Елена дошла до ванной, закрылась и села на бортик. Ноги в тапках были не её: пальцы толстые, кожа блестела.
Она достала телефон и набрала «03».
— Тридцать пятая неделя, — сказала она тихо, прикрыв трубку ладонью, потому что за дверью хохотали. — Голова болит трое суток. Отёки. Перед глазами мушки… Нет, давление не мерила, тонометр сломан. Да, шевелится.
Диспетчер задала ещё три вопроса и велела никуда не ходить, никаких таблеток, ждать. Елена сидела и слушала, как в комнате Витёк рассказывает про какого-то Гену с автомойки, а Паша смеётся громче всех, как всегда смеялся при Витьке.
Звонок в дверь прозвучал в самый неудачный момент — на тосте.
— Ты чего натворила? — Паша стоял в прихожей, красный, растерянный, и оглядывался на стол. — Люди же сидят.
Фельдшер, женщина лет пятидесяти, молча накачала манжету, посмотрела на прибор и подняла глаза.
— Сто девяносто на сто десять. Документы, обменную карту — быстро.
— Может, само пройдёт? — Паша переминался. — Она у меня выносливая.
— У вас жена может начать судороги в любую минуту, — сказала фельдшер, не повышая голоса. — Собирайте.
Серёга, самый молодой из гостей, вдруг вскочил, снял с крючка её пальто и держал, пока она вставала. Витёк из-за стола сказал: «Во даёт Ленка, скорую на праздник вызвала», и мужики загудели. Уже на площадке Елена обернулась:
— Паша, поедешь?
— Я утром приеду, — ответил он, не глядя. — Мне гостей проводить надо. Неудобно так.
Дверь захлопнулась, и она поехала одна, держась за поручень носилок, потому что лежать было велено, а лежать она не могла — тошнило.
В приёмном отделении её сразу увезли наверх. Ставили капельницу с магнезией, от которой по всему телу разливался тяжёлый жар, брали мочу, слушали живот. Врач, Тамара Аркадьевна, женщина сухая и быстрая, листала карту.
— Вы были на приёме девять дней назад. Давление сто сорок, отёки на голенях. Вам сказали приходить через три дня. Почему не пришли?
Елена смотрела в потолок.
— Я думала, потерплю. У мужа давно застолье планировалось, он друзей собирал.
— Застолье, — повторила Тамара Аркадьевна ровным голосом. — Ну-ну.
Больше она ничего не сказала — только вписала что-то в лист и вышла в коридор говорить по телефону. В третьем часу ночи Елену повезли в операционную. Мальчик родился на тридцать пятой неделе, две тысячи триста пятьдесят граммов, закричал сразу, тонко и обиженно, и его унесли в кувез — досыпать вес и дышать.
Утром Паша не приехал. Позвонил в двенадцать, голос был мятый.
— Ну как ты?
— Сын, — сказала Елена. — Два триста пятьдесят.
— Да ты что, — он замолчал, и она услышала, как он сглатывает. — Слушай… а ты почему мне не сказала, что у тебя голова трое суток болит?
— Я говорила.
— Когда?
Она положила трубку.
Он появился на третий день, с сумкой, где лежали яблоки, копчёная колбаса и большая бутылка колы. Прокладок не было, пелёнок не было, воды тоже. Он стоял у поста в накинутом халате, огромный, неуместный, и всё смотрел мимо неё в коридор.
— Дай глянуть на него.
Елена показала на телефоне: маленькое красное лицо в трубочках, крошечная рука с широко растопыренными пальцами. Паша долго молчал, потом отвернулся к окну, и плечи у него дрогнули. Она уже начала что-то говорить, но он вытер лицо ладонью и сказал:
— Витёк передавал, чтоб ты не болела.
Через день ей понадобились деньги — на аптеку, на бандаж, на детское. Своё она копила восемь месяцев: складывала в конверт из зарплаты администратора в стоматологии, каждый месяц по чуть-чуть, конверт лежал в шкафу в жестяной коробке с документами. Сто сорок тысяч. «На коляску, на кроватку и на первое время» — так они с Пашей и договаривались год назад, когда он ещё говорил «мы».
Она попросила приехать свекровь — Валентину Ивановну, которая работала в вахтёрской при общежитии и всегда приходила с двумя сумками и извинениями.
Валентина Ивановна пришла с одной сумкой. Села на край койки, положила на одеяло пять тысяч и пачку памперсов.
— Лен, коробку я нашла. Конверт пустой. Там квитанции только.
Елена аккуратно, ровно сложила пакет, в котором принесли памперсы. Потом ещё раз сложила.
— Сколько?
— Сто двадцать он Витьку отдал. Двадцать оставил, сказал, тебе на памперсы. — Валентина Ивановна дёрнула воротник. — Ты знай уже, всё равно узнаешь. Он весной у Витька занял на машину, на «Форд», хотел в такси работать. А в мае в столб въехал, машина в утиль. Двести пятьдесят тысяч, Лена. Витёк ему год душу выматывает. Оттого и застолья эти, и «Витёк то, Витёк это». Он же перед ним как собачонка.
— А сказать мне — нельзя было?
— Стыдно, — просто ответила свекровь. — Он же у нас всё «я сам».
Елена молчала. Тошнота, которая мучила её месяцами, ушла с родами, и на её месте оказалось что-то плоское, спокойное и очень трезвое.
— Валентина Ивановна, а он и не собирался мне отдавать?
— Он собирался, — свекрови было тяжело говорить это, но она говорила. — Он всё собирается. Я его отца двенадцать лет так терпела. Вот тебе и результат.
Вечером Елена вышла в коридор, где ловил телефон, и позвонила Ирине Львовне, своей заведующей. Договорилась, что вернётся на полставки не в августе, как планировали, а в феврале, если получится с ребёнком. Потом набрала сестру.
— Марина, привет. Слушай… если что, можно к вам на неделю-две?
— Что случилось? — сразу насторожилась сестра.
— Ничего. Я просто спрашиваю.
— Лена.
— Я просто спрашиваю, — повторила она и попрощалась.
Выписали их через шестнадцать дней, когда Миша набрал два семьсот и научился сосать сам. Паша приехал на такси, с тремя гвоздиками и в чистой рубашке. В квартире было подметено — плохо, полосами, но подметено. У окна стояла собранная детская кроватка, старая, с облезшим лаком на бортике.
— Витёк дал, — сказал Паша гордо. — У него дочка выросла, стояла на балконе. Хорошая же кроватка, дерево.
— Хорошая, — согласилась Елена.
Три недели он держался так, как никогда за всю их жизнь. Устроился в такси на чужой машине, в ночные, приходил в семь утра, серый, приносил четыре, пять тысяч, выкладывал на стол купюрами. Научился держать Мишу — сначала так, будто нёс кастрюлю с супом через комнату, потом лучше. Один раз ночью встал сам, взял сына на руки и минут двадцать таскал по коридору, качая рывками и приговаривая что-то невнятное, а Елена лежала и слушала, и позволяла себе думать, что, может, вот с этого места всё пойдёт иначе.
В одну из тех ночей он лёг рядом, осторожно, поверх одеяла, и положил ладонь ей на бок — далеко от шва, боялся задеть.
— Я тогда, когда тебя увезли, — сказал он в темноту, — на балкон вышел. И стоял, пока они не разошлись. В одной футболке. Замёрз как собака.
Это было самое близкое к «прости», что он умел.
Шестого декабря был его день рождения. Мише шёл четвёртый неделе — он ел каждые два часа и орал, если в комнате громко хлопали дверью.
— Мужики зайдут на полчасика, — сказал Паша утром, отводя глаза. — Посмотреть на сына. Витёк, Серёга, Гена с мойки.
— Нет, — сказала Елена.
— В смысле нет?
— В смысле нет. Ему три недели. Пусть приходят в субботу днём, без спиртного, на десять минут, я его вынесу показать.
Паша поставил кружку так, что чай выплеснулся на стол.
— Лена. Я Витьку должен. Я его в свой день рождения на порог не пущу — как это будет выглядеть?
— А как это будет выглядеть, если я с ребёнком в ванной запрусь?
— Ну не начинай, — сказал он. — Полчаса.
Пришли в восемь, впятером, с пакетами, которые звенели. Курили на кухне при открытой форточке, потом перестали открывать форточку, потом Гена закурил в комнате, у самой кроватки, и Елена вырвала у него сигарету и потушила в раковине. Витёк ел её оливье — она всё-таки сделала оливье, потому что дешевле было сделать, чем объяснять, — и говорил, какая она молодец, и что Пашка не понимает, какое ему счастье досталось.
В половине одиннадцатого Миша заплакал. Елена вошла в комнату и увидела, как Витёк вынимает его из кроватки: держит под мышки, на вытянутых руках, как котёнка, и разворачивает лицом к столу.
— Мужики! Наследник! Смотрите, какой мужик!
— Отдай.
— Да чего ты, я четверых нянчил, — Витёк улыбался, дышал на ребёнка перегаром, кто-то уже поднял телефон, чтоб снять.
Елена забрала сына — быстро, двумя руками, прижала к себе. Миша зашёлся криком.
— Обиделся человек, — Витёк развёл руками и посмотрел на Пашу. — Паш, ты видал? Я к нему по-доброму.
И Паша сказал:
— Лен. Не позорь меня. Он же по-доброму.
Она унесла Мишу в спальню и закрыла дверь. Покормила, переодела. Руки дрожали так, что застёжки на комбинезоне не попадали в петли. Потом достала из-под кровати сумку, положила туда пачку памперсов, три пелёнки, свои две футболки, зарядку, папку с документами — свидетельство о рождении она получила восемь дней назад, полис, паспорт. Вызвала такси в приложении. Двадцать тысяч, оставленные ей «на памперсы», лежали свёрнутые в детском носке в кармане сумки — с больницы там и лежали.
Когда она вышла в прихожую в пальто, с сыном на руках, в комнате стало тише.
— Ты куда? — Паша встал в двери, огромный, с красным лицом. — Ты с ума сошла? Ночь, декабрь, ребёнок трёхнедельный!
— Отойди, Паша.
— Я тебя не пущу.
— Отойди, — сказала она. — Я его не в подъезде оставлю. Я к Марине.
Из-за стола Витёк лениво сказал:
— Да пусть идёт. Погуляет и вернётся, куда она денется.
Паша посмотрел на Витька, потом на жену, и что-то в его лице съехало. Он отступил в сторону.
Серёга вышел за ней на площадку, молча взял сумку и понёс вниз, все пять этажей. У машины поставил её в багажник, потоптался и сказал:
— Извини.
— За что?
Он не ответил, кивнул и пошёл обратно наверх, к столу.
Марина открыла в халате, посмотрела на сумку, на свёрток, ничего не спросила. Постелила на диване в детской, где спали её мальчишки, восьми и одиннадцати лет; младший проснулся, обрадовался и полночи шёпотом спрашивал, умеет ли Миша разговаривать. Костя, зять, вышел в кухню в час ночи, налил Елене чаю с сахаром, хотя она не просила, и сказал только: «Утром решим».
Утром Марина решала.
— Неделю, две — живи, я тебя не гоню, — говорила она, вытирая стол одним и тем же кругом. — Но ты понимаешь, что нас теперь шесть человек на сорока двух метрах? Костя в шесть встаёт. Мальчишкам в школу. Твой будет ночами орать.
— Понимаю.
— У него хоть квартира от бабки, — сказала Марина. — Ты подумай, Лен. Терпят и хуже.
— Он мои деньги отдал Витьку, — сказала Елена. — Все. И сына ему на руки дал, пьяному.
Марина села. Помолчала.
— Ну и сволочь, — сказала она наконец. — Ладно. Коляска на балконе стоит, Костя колёса подкачает.
Паша позвонил в четверг. Сначала спросил, как Миша спал. Потом сказал, что купил смесь, хотя смесь был не нужна, Елена кормила сама. Потом голос у него изменился:
— Ты меня второй раз перед мужиками опозорила. Первый раз со скорой, теперь с этим. Ты вообще понимаешь, как я утром на кухню вышел?
— Понимаю, — сказала она. — Плохо вышел.
— Так что ж ты делаешь?!
— Паша, ты Витьку сколько должен?
— Сто тридцать осталось, — буркнул он. — Я в марте закрою.
— Хорошо, — сказала она. — Закрывай.
Он приезжал ещё дважды. В первый раз привёз пятнадцать тысяч и большой пакет — там были памперсы не того размера и кофта на годовалого; сидел на подоконнике в подъезде, потому что в квартиру Марина его не позвала, и объяснял, что кроватку он теперь домой не отдаст, пусть Витёк хоть что говорит. Во второй раз приехал трезвый, гладко выбритый, с ключами в руке и сказал, что снял с двери старый замок и поставил новый, и что мужиков больше не будет, вообще никогда.
— Возвращайся, — сказал он. — Я всё понял.
— Что ты понял?
Он молчал долго. Потом честно, по-своему, ответил:
— Что мне без тебя жрать нечего и стирать некому. И что я сына второй раз в жизни видел.
Валентина Ивановна звонила почти каждый день. То просила вернуться, то передавала, что Пашка не пьёт и таскается в такси по ночам, то плакала и говорила, что виновата сама, что растила одна и всё ему прощала. Один раз, к концу разговора, сказала совсем другим голосом:
— А может, и не возвращайся. Я тебе, дура старая, чего должна советовать? Я сама двенадцать лет ждала, что человек изменится.
В январе Елена оформила пособия — Костя два раза возил её в МФЦ и один раз сидел в машине с коляской, пока она бегала за справкой. Ирина Львовна подтвердила февраль, полставки, с двух до семи; договорились, что Мишу на эти часы будет брать соседка Марины, за деньги, и деньги эти были почти всё, что она заработает, но начинать надо было с чего-то. Комнату обещала помочь найти напарница Оля — у её матери в частном секторе, с отдельным входом, дёшево, но с печкой. Ничего надёжного, всё на соплях, и всё-таки это было её.
В субботу, в двенадцать, Паша ждал её у сквера возле дома Марины. В руках он держал плюшевого зайца выше себя ростом — не тем боком, за ухо, — и конверт.
— Тут двадцать, — сказал он. — Я в марте Витьку закрою, тогда больше буду.
— Спасибо.
Он заглянул в коляску, старую, скрипучую, с подкачанными колёсами, и осторожно, одним пальцем, поправил край одеяла.
— А он меня узнаёт?
— Пока нет, — сказала Елена. — Ему полтора месяца.
Они прошли по расчищенной дорожке до конца сквера и обратно. Паша рассказывал, что кроватку перенёс к окну, что штору повесил ту, которую она хотела, зелёную, и что Витёк ему теперь не друг, а просто человек, которому он должен. Елена слушала и катила коляску, поворачивая её на льду медленно, двумя руками.
У калитки он остановился.
— В следующую субботу можно?
— Приходи к двенадцати, — сказала она. — Он до двух не спит.
Паша кивнул, поставил зайца на скамейку — тот сразу завалился набок, — и пошёл к остановке, оглядываясь на коляску. Елена дождалась, пока он свернёт за угол, взяла зайца под мышку и повезла сына домой, к сестре, кормить.
