Как вихрь, в квартиру сына ворвалась Валентина Ивановна. Елена никогда не видела свою свекровь в подобном состоянии: взъерошенную, с красными от слез глазами, дрожащими руками и сжатой в них стопкой бумаг.
"Я годами отдавала вам последние деньги!" – закричала она, размахивая документами. "А теперь банк вышвыривает меня на улицу!".
Лена инстинктивно прижала к себе годовалого Артема. Подобного взрыва эмоций от обычно спокойной свекрови она никак не ожидала.
"Валентина Ивановна, что случилось?" – растерянно спросила она. Свекровь бросила бумаги на стол с такой силой, что некоторые разлетелись по полу. "Что случилось? Долги! Банк забирает мой дом! А вы тут с подарками для внуков развлекаетесь!". На шум прибежал Максим, и, увидев плачущую мать, тут же забеспокоился.
"Мам, чего ты кричишь? Что за долги?". Валентина Ивановна дрожащим пальцем указала на разбросанные бумаги: "Вот, читай! Кому все эти годы помогала!".
Максим стал собирать документы с пола, и с каждой прочитанной строчкой лицо его становилось все бледнее. История началась пару месяцев назад, когда родители Лены подарили внуку однокомнатную квартиру, небольшую, но оформленную на имя ребенка. Отец Лены, передавая документы, с гордостью сказал: "Пусть у Артемки будет свое жилье. Мы с мамой наконец-то можем себе это позволить".
Максим тогда искренне радовался, благодарил родителей Лены, называл сына маленьким собственником. Лена помнила, как сияли его глаза, как он строил планы о будущем сына. Но вчера что-то изменилось. Максим вернулся с работы угрюмый, весь вечер молчал, а ночью Лена слышала его тихий разговор по телефону в коридоре. Утром он лишь сказал: "Лен, нам нужно поговорить о квартире Артема".
Больше никаких объяснений, только просьба никуда не уходить: "Мать скоро приедет". И вот теперь Валентина Ивановна стояла посреди их гостиной и требовала продать квартиру внука. Максим дочитал документы и медленно поднял глаза на мать: "Мам, почему ты мне раньше не говорила?". Валентина Ивановна разразилась новой волной эмоций: "Говорила! Сколько раз говорила! Мамочка, нам на свадьбу нужно! Мамочка, на машину не хватает! Мамочка, Лена в декрете, денег нет!". Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голосе свекрови звучала такая боль, такая обида, что сомневаться не приходилось.
"О чем вы говорите?" – прошептала она. Максим опустил взгляд, не решаясь посмотреть жене в глаза: "Лен, я никогда тебе не рассказывал… мама нам очень много помогала, особенно в первые годы брака". Сердце Лены екнуло. Она начинала понимать масштаб того, что скрывалось от нее все эти годы: "Помогала? Как?". Валентина Ивановна рассмеялась горько, почти истерично: "Как? А ты думала, откуда у вашего принца деньги на машину были, на свадьбу, на мебель в квартиру?".
Лена смотрела на мужа широко открытыми глазами. Максим кивнул, все еще не поднимая головы: "Мама брала кредиты. Я думал, она легко их отдает. У нее пенсия хорошая…". Свекровь начала выкладывать на стол документ за документом, каждый из которых был как пощечина.
"Какая пенсия! Я семье сына за годы миллионы отдала!". У Лены перехватило дыхание. Цифра была настолько огромной, что не укладывалась в голове.
"Четыре миллиона!".
Валентина Ивановна продолжала швырять документы, каждый из которых рассказывал историю ее жертв: "Вот кредит на вашу свадьбу! Вот на машину! Вот на мебель! На ремонт! На отдых!".
Максим сидел словно громом пораженный. Реальность оказалась совсем не такой, как он себе представлял.
"Мам, но ты же говорила, что у тебя есть сбережения!". Слезы потекли по щекам свекрови с новой силой: "Были! Отцовскую пенсию копила годами после его смерти, а потом все на вас потратила! И еще кредиты брала!". Лена осознавала: они жили в долг все эти годы. Их машина, мебель, даже свадьба – все было куплено на деньги свекрови, которая влезла в неподъемные долги ради их благополучия.
"Ну почему? Почему ты не сказала?" – едва слышно спросила она. Валентина Ивановна посмотрела на нее с горькой усмешкой: "А зачем? Чтобы ты на меня косо смотрела? Чтобы сыну жизнь испортить?". Максим виновато пробормотал: "Мама хотела, чтобы у нас все было хорошо". Свекровь вытерла слезы дрожащей рукой: "А теперь мне платить нечем! Банк уже арест на дом наложил! Через месяц выселят!". Лена села на диван, крепче обнимая сына. Вся их семейная история переписывалась на глазах. Они думали, что живут на зарплату Максима, а оказывается – на кредиты его матери. "И что ты предлагаешь?" – тихо спросил Максим. Валентина Ивановна выпрямилась, вытерла последние слезы. В ее голосе появились стальные нотки: "Продать квартиру внука. Ее цена – полтора миллиона. Этого хватит, чтобы погасить основные долги". Лена почувствовала, как внутри все сжимается от протеста.
"Валентина Ивановна, но это же подарок Артему!". Свекровь развернулась к ней всем телом, глаза сверкали от возмущения: "Подарок? А мои подарки за годы не в счет? Я вам жизнь обеспечила, а теперь очередь мне помочь!". В словах свекрови была своя жестокая логика. Она действительно помогала им все эти годы, влезла в долги ради их семьи, а теперь просила вернуть долг единственным способом, который видела. Лена попыталась возразить, но голос дрожал: "Но мы не знали… мы бы никогда не взяли, если бы знали!". Валентина Ивановна рассмеялась зло, почти презрительно: "Не взяли? А на что жили бы? На Максимову зарплату?".
Максим покраснел до корней волос. Лена впервые увидела мужа таким пристыженным, уличенным.
"Мам, зачем ты так при Лене?". "При Лене? Так пусть Лена знает правду!". Свекровь повернулась к невестке с жестким выражением лица: "Твой муж без меня – ничто! Работает грузчиком за копейки, а живете как средний класс!". Лена смотрела на мужа и не узнавала его. Значит, все эти годы он врал о своих доходах?
Она думала, у него хорошая работа в логистической компании, а он оказывается – обычный грузчик. "Максим, это правда?" – прошептала она. Он кивнул, не в силах поднять глаза: "Мне стыдно было признаться… ты такая умная, образованная, а я только школу закончил". Валентина Ивановна добавила с ядовитой интонацией: "Зато мамочка все обеспечила, чтобы у принца все было как у людей!". Лена чувствовала, как внутри все переворачивается. Получается, годами она была замужем за ложью. Их машина, мебель, даже свадьба – все было куплено не на его деньги. "И сколько вы должны банку?" – спросила она дрожащим голосом. Валентина Ивановна выпалила цифру как приговор: "Восемь миллионов! С процентами и штрафами!". Лена обхватила голову руками. Сумма была астрономической.
"Господи… Но квартира Артема только полтора миллиона!". "Знаю, но хоть часть долга погашу, а там видно будет". Максим встал и начал ходить по комнате, явно мучаясь внутренним конфликтом.
"Мам, но как я могу продать квартиру сына? Она на него оформлена!". Свекровь огрызнулась с той же болью в голосе: "А как я могла брать кредиты на вашу семью? Кто спрашивал?". В ее словах была горькая правда. Она действительно жертвовала собой ради их благополучия, а теперь осталась одна с долгами и перспективой остаться без крыши над головой. Лена понимала: они попали в ловушку.
Отказать свекрови означало обречь ее на нищету после многих лет самопожертвования, но продать квартиру сына… "Хорошо", – тихо сказала она после долгой паузы. "Но сначала я должна поговорить с родителями. Это их подарок, они должны знать". Валентина Ивановна насторожилась. В ее голосе зазвучали предупреждающие нотки: "Не вздумай их настраивать против меня!". "Я просто расскажу правду". Вечером Лена позвонила отцу и пересказала весь разговор. Тот долго молчал, потом в его голосе появилось что-то странное, тревожное.
"Доченька, приезжай завтра, поговорим". "Пап, ну что тут говорить? Валентина Ивановна права, она годами нас кормила, а теперь…". Отец перебил ее твердым тоном: "Лена, завтра приезжай одна. Есть вещи, которые ты должна знать". Что-то в его интонации заставило сердце Лены тревожно сжаться.
На следующее утро она приехала к родителям. Мать встретила ее на пороге с заплаканными глазами, что сразу насторожило.
"Мамочка, что случилось?" – испугалась Лена. Мать обняла дочь, прижала к себе: "Доченька, мы должны тебе кое-что рассказать… то, что скрывали все эти годы". Отец провел ее в кабинет. На столе лежала толстая папка с документами.
Лена никогда не видела отца таким серьезным.
Он открыл папку, достал верхний лист и положил его перед дочерью – обычный банковский чек на перевод.
"Восемьсот пятьдесят тысяч, – сказал он. – Полтора года назад. Твоей свекрови. Под расписку".
Лена посмотрела на бумагу, потом на отца. "Пап, ты… ты давал ей деньги?"
"Давал". Он сел напротив, положил тяжелые руки на стол. "Она приехала сама, без Максима. Сказала, что горит выгодное дело, что через три месяца вернет с процентами. Я спросил, какое дело. Она сказала – вклад. Платформа какая-то, консультант личный, двадцать пять процентов в месяц".
"Двадцать пять процентов в месяц?" – переспросила Лена, и собственный голос показался ей чужим.
"Вот и я так переспросил". Отец усмехнулся невесело. "Я ей три раза объяснил, что таких вкладов не бывает. Она мне ответила, что я отстал от жизни, что у нее уже выплаты приходили – сорок тысяч, потом шестьдесят. Показывала телефон. И я, дурак, дал. Не потому что поверил в проценты. Потому что она сидела и плакала, что не хочет просить у сына".
Мать стояла в дверях, комкая полотенце. "Я говорила ему: не давай. И говорила: расскажи Лене. Он не хотел тебя пугать".
"Через три месяца она денег не вернула, – продолжал отец. – Приехала опять. Просила еще шестьсот. Я отказал. Сказал: пойдем вместе в полицию, напишем заявление, пока не поздно. Она встала и ушла. Дверью хлопнула. И потом полгода со мной не разговаривала, а тебе с Максимом улыбалась на праздниках". Он перевернул еще несколько листов. "Я тогда и решил насчет квартиры. Мы с мамой дачу продали, добавили, что было отложено. Я хотел, чтобы у Артема было что-то, до чего никто не дотянется. Оформил на ребенка специально. Потому что видел, куда все катится".
Лена молчала. В голове бесконечно щелкали цифры, которые вчера швыряла на стол Валентина Ивановна.
"Пап, она сказала – восемь миллионов долг. И четыре из них ушли нам. Свадьба, машина, мебель…"
"А ты посчитай". Отец придвинул к себе чистый лист и стал писать столбиком, как когда-то помогал ей с задачами. "Свадьба ваша – триста, я сам оплачивал половину, помнишь? Машина – шестьсот, я цену знаю, сам смотрел объявления. Мебель, ремонт, поездка эта в Сочи – ну, еще четыреста, с большим запасом. Сколько выходит?"
"Миллион триста", – сказала Лена.
"Округли до полутора. Даже до двух округли, я мог что-то не знать". Он положил ручку. "Где еще шесть, Лена?"
Она смотрела на кривой столбик цифр и чувствовала, как весь вчерашний день переворачивается другой стороной. Слезы свекрови никуда не делись. Кредиты были настоящие. Дом действительно уходил.
"И еще одно, – сказал отец. – Квартиру на ребенке нельзя просто взять и продать. Нужно разрешение опеки, а опека дает его только если ребенку покупают равноценное жилье. Не хуже. Твоя свекровь этого не знает или знать не хочет. Ты вчера сказала – хорошо, я поговорю с родителями. А она уже, наверное, покупателя ищет".
Лена вспомнила, как Валентина Ивановна вчера, уходя, задержалась в прихожей и сказала: "Только быстро надо, до конца недели". Тогда это прозвучало как отчаяние. Сейчас – иначе.
"Пап, зачем ей полтора миллиона именно сейчас? Долг восемь. Полтора его не закроют".
"Вот это ты у нее и спроси", – сказал отец.
Домой Лена вернулась к обеду. Максим был на смене, вечером пришел уставший, сел разуваться в коридоре, и она положила перед ним отцовскую копию чека прямо на тумбочку с ключами.
Он читал долго. Потом поднял глаза, и в них было не понимание, а злость.
"И что? Взяла в долг у твоего отца. Люди берут в долг".
"Максим, она взяла у него деньги на платформу с двадцатью пятью процентами в месяц. Полтора года назад. Мы тогда даже ремонт не начинали".
"Твой отец мог что-то не так понять".
"Он даже расписку взял".
"Значит, она вернула!" Максим встал, не сняв второй ботинок. "Ты вообще слышишь себя? Женщина осталась без дома. Она из-за нас в долгах по уши. А ты сидишь и ловишь ее на нестыковках, как следователь".
"Я хочу знать, куда пойдут деньги моего сына".
"Нашего сына".
"Тем более".
Он ушел на кухню, оттуда позвонил матери. Лена слышала через дверь: сначала тихо, потом громче. "Мам, ну ты скажи просто – да или нет… нет, я не обвиняю… мам, не кричи…" Потом он вышел, красный, с телефоном в руке.
"Она говорит, что заняла у твоего отца на лечение зубов и вернула через месяц. И что твой отец теперь придумывает, чтобы квартиру не отдавать. И еще она сказала, что от тебя ничего другого не ждала".
"А ты кому веришь?"
Максим посмотрел на нее, и Лена впервые за все годы увидела, как трудно ему выбирать. Он был не глупый. Он просто не мог позволить себе, чтобы мать оказалась не той, кем он ее всю жизнь считал: женщиной, которая тянула его одна и не жаловалась.
"Я поеду к ней", – сказал он.
"Я с тобой".
"Лен…"
"Я с тобой. Артема оставим маме на два часа".
Дом Валентины Ивановны стоял в поселке за городом, сорок минут на электричке и пятнадцать пешком. Лена не была здесь месяцев восемь. Открыв калитку, она сразу поняла, что что-то не так, хотя не сразу сообразила, что именно. Потом дошло: во дворе не было машины. Старая мужнина "Тойота", на которой свекровь возила из города комбикорм для кур, всегда стояла под навесом. Навес был пустой.
В доме тоже стало пусто. Из большой комнаты исчез сервант, исчез телевизор, на стене остались светлые прямоугольники от снятых ковров. Кур во дворе не было ни одной.
"Мам, а где машина?" – спросил Максим.
"Продала". Валентина Ивановна вытирала руки о фартук. "На что мне бензин, я в город и на автобусе доеду".
"А сервант?"
"Отдала соседке. Мне таскать его потом некуда".
Она усадила их за стол, поставила чай, и все это выглядело так обыденно, что Лена почти засомневалась. А потом в кармане фартука зазвонил телефон. Валентина Ивановна посмотрела на экран, и лицо у нее сделалось быстрым, деловым, чужим.
"Извините, это из банка". Она вышла в сени и прикрыла дверь.
Лена сидела, слушая ровный, спокойный голос за стенкой, и разбирала отдельные слова: "…я поняла… Игорь Валерьевич, я же вам объясняла… в течение недели, я обещаю…"
Максим тоже слушал. Он смотрел в стол, и было видно, как медленно, неохотно у него в голове начинает что-то складываться.
На подоконнике лежал планшет, накрытый вязаной салфеткой – тот самый, который они с Леной подарили ей два года назад на день рождения, чтобы бабушка смотрела с внуком мультики по видеосвязи. Максим протянул руку и сдвинул салфетку. Экран загорелся сам.
Красивый темно-синий интерфейс. Растущий зеленый график. Строка баланса: 11 428 600. И рядом – красная плашка: "Требуется верификация счета. Обратитесь к персональному менеджеру".
Рядом с планшетом лежала школьная тетрадка в клетку. Лена открыла ее и увидела аккуратный почерк учительницы младших классов, которой Валентина Ивановна была двадцать лет: даты, суммы, "внесено", "выплата", "докупка", "закрытие плеча". Первая запись – три года назад: сорок тысяч. Дальше – больше, больше, больше. Кредит "Почта". Кредит "Совком". Займ Р. (сосед?). Займ от Н.П. – 850 000.
"Максим", – сказала Лена тихо.
Он уже видел.
Дверь открылась. Валентина Ивановна вошла, увидела тетрадь в руках невестки и остановилась. И вместо того, чего Лена боялась – крика, слез, – свекровь вдруг выпрямилась и сказала почти торжественно:
"Ну и хорошо. Все равно бы узнали. Только вы не понимаете ничего, сейчас я объясню".
Она села, придвинула к себе планшет и стала показывать пальцем, как показывают доску классу.
"Вот. Одиннадцать миллионов четыреста. Это мои деньги, они уже мои, вот здесь написано. Просто счет заблокирован до верификации. Мне нужно внести один миллион четыреста восемьдесят – это налог и подтверждение, они по-другому не могут, у них закон. Я вношу, счет открывают, я снимаю одиннадцать. Восемь отдаю банкам, дом остается, а три… – она посмотрела на Максима и вдруг улыбнулась, – три я вам. Артему на школу, и вам на нормальную квартиру. Не эту вашу двушку в панельке".
"Мама", – сказал Максим.
"Что – мама? Мне выплачивали! Два раза! Сорок тысяч и шестьдесят, я на них тебе колеса зимние купила, помнишь, ты еще спросил, откуда. Значит, деньги настоящие. Просто нужно последний шаг сделать, а мне не хватает полутора. И это, между прочим, ровно то, что стоит квартира".
"Валентина Ивановна, – Лена говорила медленно, стараясь не сорваться, – это мошенники".
"Ой, вот только не надо". Свекровь махнула рукой. "Ты в декрете сидишь, а Игорь Валерьевич каждый день на связи, он мне два года звонит. Мошенники так не работают. Мошенники деньги забрали и пропали, а он мне даже с кредитом помогал разобраться, какой раньше гасить".
"Он вам помогал разобраться, какой кредит взять".
"Не смей", – сказала Валентина Ивановна, и голос у нее пошел вверх. "Не смей меня учить. Я двадцать лет в школе третьи классы вела, я тетрадки по ночам проверяла, чтобы этому вот, – она ткнула в сына, – куртку купить. Я не дура".
"Я и не говорю, что вы дура".
"Говоришь. Вы все так говорите". Она сжала кулаки на столе. "Я вам жизнь сделала. Я сама. Без мужа, без родни. И сейчас сама вытащу. Мне только полтора миллиона, и я больше никогда, слышите, никогда у вас ничего не попрошу".
Максим встал, обошел стол и присел перед матерью на корточки, как перед ребенком.
"Мам. Давай мы вместе позвоним этому Игорю Валерьевичу. С громкой связи".
"Он с посторонними не разговаривает".
"Мам".
"Нет!" Она прижала телефон к груди обеими руками. "Ты его спугнешь, у него начальство, ему за меня уже выговор был, что я сроки тяну!"
Обратно они шли пешком до станции и почти не говорили. Только на платформе Максим сказал:
"Она полтора года мне в глаза смотрела".
"Она и себе в глаза смотрит", – ответила Лена.
Следующие две недели ушли на действия, которые казались правильными и почти ничего не меняли. Юрист по банкротству, к которому они записались, выслушал и сказал, что случай простой и безнадежный одновременно: имущество – дом, долг – восемь миллионов, дом уйдет с торгов при любом раскладе, банкротство хотя бы остановит проценты, приставов и звонки. Двадцать пять тысяч за подготовку, потом еще расходы на процедуру, депозит суду. И главное – заявление должна подписать сама Валентина Ивановна.
Она отказалась. Сначала кричала, что ее хотят объявить нищей на весь поселок, что ей потом в школу на праздники не прийти. Потом объяснила настоящую причину, спокойно и рассудительно: при банкротстве все счета контролирует управляющий, а значит, вывести одиннадцать миллионов будет уже нельзя.
Заявление в полицию Лена написала сама, приложив копию отцовской расписки и фотографии тетради, которые успела сделать. Заявление приняли. Молодой оперативник посмотрел на скриншот с зеленым графиком и сказал устало: "Платформа зарегистрирована не у нас. Такие дела возбуждаем, но по факту вернуть почти нечего. Вы главное ее остановите, чтобы больше не носила".
"А как?"
"Никак, – честно сказал он. – Она взрослая, дееспособная. Прячьте документы и деньги".
Лена спрятала. Свидетельство на квартиру Артема, свое, детские бумаги – все увезла к родителям и оставила в отцовском железном ящике. Максиму сказала об этом сама, вечером, чтобы он не нашел случайно.
"Ты и мне не доверяешь", – сказал он.
"Я не хочу, чтобы тебе пришлось выбирать".
Он тогда кивнул и ушел курить на балкон. А через девять дней Лена, разбирая на столе кучу бумажек, увидела свернутый вчетверо график платежей на имя Клименко Максима Сергеевича. Двести восемьдесят тысяч. Двадцать четыре месяца. Первый платеж – пятнадцатого.
Он вошел с работы, когда она стояла с этим листком в руках, и все понял по ее лицу.
"Отдал?"
"Отдал".
"Когда?"
"В понедельник свозил". Он говорил ровно, без вызова, как человек, который заранее сто раз проговорил все внутри. "Лен, послушай. Если этих денег нет – мы потеряли двести восемьдесят. Плохо, но переживем, я на переработки выйду. А если они есть хоть на десять процентов – мать останется в доме. Я не могу быть тем, кто не попробовал".
"Она просила полтора".
"Я сказал, что больше не дам. Она сама решила внести частями, ей менеджер разрешил". Он вдруг сорвался. "И вообще – это моя мать! Она из-за меня в этой яме! Ты можешь хоть один раз не считать, а просто…"
"Я считаю, потому что больше некому!" – крикнула Лена и сама испугалась, как громко это вышло. В комнате заплакал Артем.
Она ушла к сыну и просидела с ним до темноты. Максим не заходил. Ночью он лег на диван в гостиной, а утром уехал на смену на два часа раньше.
Все закончилось быстрее, чем Лена думала. В четверг вечером Валентина Ивановна позвонила невестке первый раз за месяц. Голос у нее был не свой – ровный, тонкий, будто она читала по бумажке.
"Лена. Мне сказали, что двухсот восьмидесяти мало и что если я не внесу остаток за сутки, счет уйдет на принудительное закрытие и деньги останутся у них по регламенту. Игорь Валерьевич предложил вариант. Есть люди, которые дают под залог доли в квартире несовершеннолетнего…"
"Валентина Ивановна".
"…я знаю, ты скажешь нет. Я поэтому и звоню. Я не хочу, чтобы ты потом сказала, что я за спиной".
"Дайте мне его номер".
Свекровь помолчала.
"Он не отвечает с обеда", – сказала она.
Он не ответил ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю. Приложение перестало открываться, и вместо синего интерфейса выдавало серую страницу. Зато в субботу с незнакомого номера позвонил вежливый мужчина, представился сотрудником "департамента компенсаций пострадавшим вкладчикам" и объяснил, что средства Валентины Ивановны можно вернуть, оформив дело за небольшой процент – всего девяносто тысяч. Она записала номер в тетрадку. Аккуратно, ручкой, с датой.
Тетрадку Лена забрала. Валентина Ивановна не отдавала, тянула к себе, потом отпустила и села на табуретку у пустой стены, где раньше висел ковер.
Дом ушел с торгов в конце апреля. Заявление о банкротстве она в итоге подписала – не потому что согласилась с юристом, а потому что приставы описали остатки мебели, а участковый принес повестку, и стало проще подписать, чем объяснять соседям, почему у калитки чужая машина.
Машину продали они. Ту самую, за шестьсот тысяч, серую, семилетнюю, купленную на ее кредит. Ушла за четыреста двадцать, из них сто десять – юристу и на депозит суду, остальное – на съем и на первые месяцы. Максим отдавал ключи новому хозяину во дворе и потом еще долго стоял, засунув руки в карманы.
Комнату нашли в двух остановках от их дома: пятнадцать метров, отдельный вход, хозяйка – бывшая коллега Валентины Ивановны по школе, взяла недорого и без лишних вопросов. Жить у сына свекровь отказалась категорически: "В двушке с грудным? Чтобы вы меня каждый день видели? Спасибо, нет".
Правды о своей работе Максим Лениным родителям не рассказал бы, наверное, никогда, но отец Лены приехал помогать с переездом, они вдвоем таскали коробки, и на третьем этаже, отдыхая, Максим вдруг сказал:
"Николай Петрович, я не логист. Я на складе грузчик. Двенадцать лет".
Отец вытер лоб и посмотрел на него.
"Знаю", – сказал он.
"Откуда?"
"Я тебя один раз встретил на Складской, ты фуру разгружал. Года четыре назад". Он подхватил коробку. "Мне-то что. Мне не нравилось, что ты Лене врал".
Максим кивнул и понес коробку дальше. Про то, что записался на курсы оператора погрузчика – четыре недели, вечерами, потом разряд и другая сетка, – он сказал уже в машине, коротко, и никто это не стал обсуждать.
Двадцать восьмого числа Лена сидела на кухне с калькулятором и переписывала в блокнот новую цифру: платеж мужа, платеж за комнату, разница между тем, что было, и тем, что стало. Разница выходила такая, что от коляски за сорок тысяч, о которой она мечтала весной, пришлось отказаться окончательно. Артем ходил вокруг и подавал ей фломастеры.
В комнату они приехали в воскресенье, привезли постельное белье, электрический чайник и картошку. Валентина Ивановна разбирала последнюю сумку. Она сильно похудела за эти месяцы и стала как-то меньше говорить – но не сдалась.
"Я вот что подумала, – сказала она, аккуратно ставя на полку рамку с фотографией мужа. – Если бы вы тогда дали полтора миллиона в феврале, все бы вышло. Я бы вывела, и мы бы сейчас в доме сидели".
Лена открыла рот и закрыла. Максим на секунду замер с чайником в руках, потом молча воткнул вилку в розетку.
Артем в это время добрался до сумки и вытянул оттуда старую цветную указку – ту, деревянную, с которой Валентина Ивановна двадцать лет ходила к доске. Он схватил ее двумя руками и с восторгом застучал по полу.
"Ой, разбойник, – сказала бабушка и засмеялась – первый раз за все это время, коротко, будто споткнулась. – Дай, дай сюда. Это мое рабочее".
Она отобрала указку, подумала и вернула внуку.
Максим уже спускался вниз – машину покупателю надо было подогнать к семи, а ключи он обещал отдать у подъезда.
