— Выведите Даниэлу из дома, Александр! Она опозорила нашу семью, набрала долгов и, наверное, успела завести кого-то, пока ты служил!
Я услышал это сразу после того, как открыл дверь родительского дома под Атлиско. Было около шести вечера, воздух пах мокрой землёй и дымом от соседней печи. Я вернулся на одиннадцать месяцев раньше, чем обещал, и никому не сообщил о приезде. Хотел застать Даниэлу врасплох.
В кармане моей формы лежала маленькая медная заколка в виде колоска. Я купил её в городе, где наша часть стояла последние недели. Представлял, как прикреплю её к длинным чёрным волосам жены и услышу её смех.
Но смеха не было. В гостиной валялись опрокинутый термос, разбитая деревянная табуретка и осколки глиняной чашки. А возле стены сидела Даниэла. Она обнимала колени, будто пыталась стать меньше. На правой щеке темнел синяк, губа была рассечена, рукав блузки разорван.
Но хуже всего выглядели её волосы. Ещё утром они доходили почти до талии. Теперь их обрезали неровно, короткими клочьями. На коже головы виднелись мелкие порезы.
Моя мать Тереса стояла посреди комнаты, сжимая кухонное полотенце. Рядом, прислонившись к шкафу, улыбалась моя младшая сестра Фернанда. На её пальцах блестел свежий маникюр, а на запястье — золотой браслет, которого я прежде не видел.
— Пришли люди из службы взыскания, — сказала мать. — Говорят, Даниэла должна больше ста тысяч песо.
— Она брала деньги на свои развлечения, — добавила Фернанда. — И ещё к ней постоянно приходил какой-то мужчина. Я посмотрел на жену.
Она не стала оправдываться. Не закричала, не бросилась ко мне, не спросила, почему я так долго отсутствовал. Просто подняла глаза. В них не было вины.
Только усталость человека, который слишком долго говорил правду и больше не верил, что его услышат.
Я знал Даниэлу. Она штопала одежду соседям, считала каждую монету и могла пройти лишний квартал, чтобы купить овощи дешевле. Когда ломался чайник, она сначала пыталась починить его сама.
Я медленно снял китель и накрыл её плечи. — С этого момента никто к ней не прикасается. — Ты защищаешь её после всего? — повысила голос Тереса. — Я пока ничего не знаю.
— Тогда посмотри на её лицо и спроси, кто это сделал!
Фернанда резко отвернулась. Я заметил, что на ней не было ни царапины. Телевизор стоял целым, холодильник не пострадал, дорогая мебель оставалась на месте. Разбиты были только старый столик и табуретка, которыми пользовалась Даниэла.
Я отвёл жену в спальню и промыл ей кровь. Пальцы у неё дрожали так сильно, что вода выплёскивалась из миски. — Скажи мне, — попросил я. — Я поверю тебе. — Ты приехал слишком поздно, — прошептала она. От этих слов у меня сжалось горло. — Но я приехал.
Даниэла закрыла глаза, потом встала и пошла на кухню. Она открыла жестяную банку с рисом, достала из-под полотенца небольшой старый блокнот и протянула его мне. Я сразу узнал потёртую обложку. Подарил ей этот блокнот ещё до свадьбы, когда мы записывали туда планы на нашу первую поездку.
— Читай не вслух, — сказала она. — Если они услышат, что ты понял, мы не выйдем отсюда спокойно.
Я открыл первую страницу. Там были даты, суммы, имена и короткие записи, сделанные почерком Даниэлы. На третьей странице я увидел свою фамилию рядом с пометкой о переводе, которого никогда не совершал.
Моя рука замерла.
А затем за дверью щёлкнул замок, и кто-то начал медленно поворачивать ручку...
Я закрыл блокнот и сунул его под ремень, под рубашку. Даниэла не шевелилась. Она стояла у плиты и держалась обеими руками за край столешницы.
Открылась дверь из кухни во двор. На пороге стояла Фернанда с телефоном в руке.
— Я за зарядкой, — сказала она. Смотрела она при этом не на меня, а на жестяную банку, которая так и осталась открытой у раковины.
— Бери.
Сразу она не пошла. Сначала оглядела пол, стол, руки Даниэлы. Потом всё-таки выдернула шнур из розетки возле холодильника, медленно, как будто ждала, что я что-нибудь скажу.
— Мама спрашивает, будешь ли ты ужинать. Она фасоль разогрела.
— Не буду.
— Как хочешь. — В дверях она задержалась. — Алекс, ты же не думаешь, что это мы. Она сама на меня кинулась. Спроси у мамы.
Она ушла, дверь во двор закрывать не стала. Слышно было, как она прошла под навесом и что-то тихо сказала в гостиной. Мать ответила ей громче, но слов я не разобрал.
— Собери, что тебе нужно, — сказал я Даниэле. — Только самое нужное.
— Куда?
— К твоей крёстной. Лупита всё там же, у рынка?
Даниэла кивнула. Потом, не глядя на меня, сказала:
— Документов у меня нет. Моё удостоверение у Фернанды с декабря.
Я достал телефон и позвонил Чую. Мы вместе учились в школе, теперь он возил на своём пикапе цветы из питомников в Пуэблу. Ни о чём он спрашивать не стал, только сказал, что будет через двадцать минут.
Пока Даниэла складывала в сумку одежду, я стоял в дверях спальни. Вещей у неё набралось мало: две юбки, кофта, бельё, щётка, пакет с лекарствами от давления для её отца, которые она покупала ему каждый месяц. Из-под матраса она вытащила конверт. Там были мои письма из учебки, которые я писал в первый год, пока ещё писал письма.
В гостиной мать загородила мне дорогу.
— Ты куда её ведёшь?
— Туда, где её никто не тронет.
— Её здесь никто не трогал, пока она сама не начала! — Тереса скомкала полотенце. — Ты знаешь, что они делают, эти люди из приложений? Они разослали фото всем подряд. Её фото, а на нём написано «воровка». Мне прислали, соседке Марисоль прислали, даже падре Мигелю прислали! Мне теперь как на мессу идти?
— Фото Даниэлы?
— А чьё же ещё!
— А номера они где взяли? У Даниэлы в телефоне было пятнадцать контактов.
Мать открыла рот и закрыла его. Фернанда стояла у шкафа, опустив голову, и крутила браслет на запястье.
— Если ты сейчас с ней уйдёшь, — тихо сказала мать, — можешь не возвращаться.
— Завтра я приеду за своими вещами.
Чуй посигналил у ворот. Я взял сумку, Даниэла шла за мной, всё ещё укрытая моим кителем. На улице стояли двое соседских мальчишек и таращились на её голову. Она не стала прикрываться. Дошла до пикапа и сама забралась в кабину.
По дороге до Атлиско молчали. Чуй один раз посмотрел на неё в зеркало, вытащил из бардачка чистую бандану и передал назад, не оборачиваясь. Даниэла взяла её, но надевать не стала, так и держала в руке.
Лупита, увидев нас, перекрестилась, а потом увела Даниэлу в ванную и долго не выпускала. Мне она налила кофе из кастрюльки и поставила тарелку тамалес. Есть я не мог. Сел за её стол под фотографией Девы Марии Гваделупской, достал блокнот и включил лампу.
Даниэла записывала всё. Первая запись была сделана через месяц после моего отъезда: «Алехандро прислал 14 000. Т. дала мне 2 000 на рынок». Во втором месяце то же самое. В третьем: «Т. сказала, что остальное на стройку. Блоки привезли один раз». Про второй этаж я помнил. Это было моё предложение. Мать отдавала нам крышу, я каждый месяц отправлял деньги, и к моему возвращению у нас должны были появиться своя комната, своя кухня и своя дверь. В феврале мать прислала мне фотографию блоков, сложенных у стены. Я показал её ребятам в казарме.
В апреле блоков на фото уже не было, потому что мать больше ничего не присылала.
Перед отъездом я отдал матери банковскую карту и поставил ей на телефон приложение банка, потому что там, куда нас отправляли, связь появлялась раз в несколько дней. Решил, что так проще: зарплата приходит, мать снимает сколько нужно на дом, остальное лежит.
Я открыл приложение. Пароль я не менял, и ни разу за все эти месяцы не зашёл посмотреть. Оттуда, где я был, это казалось лишним.
В ноябре ушло восемь тысяч на счёт Фернанды Мендосы. В декабре двенадцать. В январе двадцать пять одним переводом. Дальше почти каждый месяц, по пять, по семь тысяч. Иногда переводили на какого-то И. Сальгадо. Я пересчитал дважды. Со стройкой и тем, что снимали наличными, за десять месяцев со счёта ушло больше ста восьмидесяти тысяч. Лежало на нём четыре тысячи триста.
Потом я читал про кредиты. В декабре Фернанда подарила Даниэле телефон, новый, с большим экраном, и сама его настроила. Ещё взяла у Даниэлы удостоверение, чтобы оформить на неё скидочную карту в аптеке, там, где мы покупали отцу таблетки. В марте Даниэле начали звонить. Сначала вежливо, потом с угрозами. Запись от четырнадцатого апреля: «Дон Эфраин помог достать выписку из кредитного бюро. Шесть приложений. Деньги уходили не на мой счёт. Я такого счёта не открывала». Ниже она переписала номер счёта. Я сверил его с приложением: это был тот самый счёт, на который мать переводила мои деньги. Счёт Фернанды.
Дону Эфраину было за семьдесят. Он всю жизнь проработал учителем в нашей школе и жил напротив, у него за оградой росли бугенвиллеи. Тот самый мужчина, который постоянно приходил.
Была ещё одна запись, в конце апреля: «Написала А. Он ответил: не ссорься с мамой, потерпи, я скоро».
Это сообщение я помнил. Мы тогда сутки простояли на блокпосту, я прочитал его в грузовике и ответил за полминуты. Её сообщение было длинное, а я решил, что это опять про кухню, про то, кто моет кастрюли. Дочитывать не стал.
Даниэла вышла из ванной в ночной рубашке Лупиты. Порезы на голове ей обработали, и выглядела она теперь совсем девчонкой, какой я её увидел в первый раз, на празднике в Сан-Педро.
— Прочитал?
— Да.
Она села напротив. Хотелось сказать что-нибудь про сообщение, но выговорить я смог только одно:
— Я тогда не дочитал.
— Я поняла.
— Даниэла...
— Сначала давай про завтра, — сказала она. — Про это потом. Или вообще не будем.
Утром мы поехали в поликлинику. Врач, молодая женщина с усталым лицом, осмотрела Даниэлу, всё описала и выдала справку. Спросила, кто это сделал. Даниэла ответила: сестра мужа, свекровь её держала. Врач подняла глаза на меня, на мою форму, и потом ещё раз уточнила, без меня, когда я вышел в коридор.
Так я впервые услышал всё целиком, стоя у приоткрытой двери. Около полудня к воротам приехали двое из взыскания. Они кричали на всю улицу, соседи высыпали посмотреть. Мать выбежала и ударила Даниэлу по лицу прямо у ворот. В дом их загнала Фернанда. Кричала она про мужчину и про то, что Даниэла гуляет, пока брат служит. Тогда Даниэла сказала: «Это твои кредиты, Фернанда, у меня всё записано». После этого Фернанда начала искать блокнот. Перевернула столик, разбила табуретку и чашку, вытряхнула сумку. Не нашла. Потом взяла кухонные ножницы.
— А мать? — спросила врач.
— Держала меня за руки, — сказала Даниэла. — Говорила, чтобы я не царапалась.
В прокуратуре Атлиско мы просидели почти четыре часа. Там была женщина, у которой украли мотоцикл, и старик, который пришёл жаловаться на соседа за межу. Заявление у нас принял дежурный следователь, лысеющий мужчина с кофе в пластиковом стаканчике. Он прочитал справку, посмотрел на голову Даниэлы и спросил, есть ли свидетели. Я сказал, что пришёл уже потом. Он кивнул и сказал, что по таким повреждениям дело возбуждают только по жалобе, её можно отозвать, и нам почти наверняка предложат примирение через центр медиации.
— А кредиты? — спросила Даниэла.
— Это отдельно. Мошенничество, использование чужих данных. Нужны банковские документы, выписка, ответы от этих приложений. Будет долго.
— У меня есть выписка из бюро. И жалоба в финансовую комиссию, номер обращения вот.
Следователь взял лист, посмотрел на неё уже по-другому и сделал копию.
Когда вышли, пришлось сесть на скамейку у фонтана, у Даниэлы дрожали ноги. Над городом стоял Попокатепетль, и из кратера поднималась тонкая белая струйка. Даниэла ела кукурузу из стаканчика, которую я купил ей у лотка. Съела половину, остальное отдала мне.
Мать позвонила в четыре. Я не взял трубку. В пять она позвонила снова, а в шесть приехала к Лупите сама, на такси, в чёрном платье, которое надевала на похороны отца.
Лупита впустила её во двор, дальше не пустила. Даниэла осталась в комнате. Мы с матерью стояли у бака для воды, под верёвкой с бельём.
— Утром к нам приходили из прокуратуры, — сказала мать. — Спрашивали Фернанду. Соседи всё видели.
— Соседи и вчера всё видели.
— Алехандро. — Голос у неё сорвался, и она прижала ладонь ко рту. — Ей двадцать три года. Она работает в салоне, если её вызовут, её уволят. Хозяйка и так косо смотрит.
— Она оформила на Даниэлу шесть кредитов.
— Я не знала про кредиты.
— А про мои деньги знала?
Мать замолчала. Потом полезла в сумку и достала бархатный мешочек. Внутри были её золотые серьги, отцовская цепочка и крестик, который ей подарили к первому причастию.
— Продам, и заплатим этим людям. Фернанда извинится. А ты заберёшь бумагу.
— Это решать не мне.
— Ты муж. Кому ещё решать?
— Бумагу подавала Даниэла.
— Тогда скажи ей. — Мать схватила меня за рукав. — Сынок, я вдова. Я пять лет одна вытягивала этот дом. Твоя сестра дурная, я знаю, у неё этот Иван, он ей голову задурил, она ему деньги таскала... Но она моя дочь. Ты хочешь, чтобы твоя сестра сидела?
Иван Сальгадо. Теперь я знал, чьё имя было в переводах.
— Мама, ты держала Даниэле руки.
— Я их разнимала.
— Ты держала руки ей. А Фернанде нет.
Она отпустила мой рукав. Постояла, положила мешочек на край бака и ушла, не попрощавшись. Мешочек я отнёс в дом и положил на стол. Даниэла посмотрела на него, но трогать не стала.
— Она продаст золото и оплатит кредиты, — сказал я. — И Фернанда извинится.
— А ты что ответил?
— Что решаешь ты.
Даниэла кивнула. Складывала полотенца, которые Лупита сняла с верёвки, аккуратно, углом к углу.
— Ты хочешь, чтобы я забрала заявление.
— Я этого не говорил.
— Ты его сюда принёс. — Она кивнула на мешочек.
Возразить мне было нечего. Я действительно его принёс. А мог оставить на баке, чтобы мать через десять минут вернулась за ним сама.
Ночью я долго не спал. Лежал на раскладушке, которую Лупита поставила в коридоре, слушал, как на рынке грузят ящики с помидорами, и думал про двадцать пять тысяч в январе. На такие деньги в январе можно было купить все блоки на второй этаж и ещё цемент. Я вспоминал, как Фернанда в девять лет сломала руку, упав с манговое дерево у бабушки, и я на спине нёс её до медпункта, два километра по жаре. Всю дорогу она не плакала, только дышала мне в шею. Потом я думал про ножницы.
Утром Даниэла выложила передо мной лист из блокнота. Это был не расчёт, а список, крупным почерком, по пунктам, как она писала списки покупок.
— На примирение я пойду, — сказала она. — Но на моих условиях. Фернанда письменно, при медиаторе, признаёт, что кредиты оформляла она на мои данные. Этот документ я отдам в комиссию и в бюро. Все шесть кредитов она гасит сама, а не мама своим золотом. Моё удостоверение возвращают. Ко мне никто из них не подходит. И за ущерб она платит мне пятнадцать тысяч. Ровно столько стоит курс в колледже в Пуэбле, на который я не пошла, потому что твоя мать сказала, что замужней женщине это ни к чему.
— А мои деньги?
— Твои деньги — это твоя мать и ты. — Она сложила лист. — Я про них писать не буду. Решай сам.
Центр медиации располагался на втором этаже над магазином мобильных телефонов, недалеко от площади. Медиатор оказалась женщиной лет пятидесяти, с очками на цепочке. В сторону она их отложила, как только Фернанда села за стол. Мать пришла в том же чёрном платье. Фернанда была без маникюра, ногти коротко острижены, браслета на руке не было.
Сначала медиатор объясняла правила. Потом дала слово Даниэле, и та прочитала свои условия с листа, не поднимая глаз. Когда дошла до признания, Фернанда фыркнула.
— Какое ещё признание? Чтобы меня потом за это посадили?
— Прокуратура и так проверит банк, — спокойно сказала медиатор. — Эта бумага нужна сеньоре, чтобы с неё сняли долги, которые не её.
— Мне Иван сказал, что всё закроет.
— Иван закрыл? — спросил я.
Фернанда покраснела и отвернулась к окну.
— Браслет его, — сказала мать, не глядя ни на кого. — Был его. Я его в ломбард сдала позавчера. Три тысячи дали. Сказали, наполовину позолота.
Молчали долго. Медиатор налила себе воды из кувшина. Потом Фернанда тихо спросила:
— Если я подпишу, она заберёт заявление про волосы?
— Если выполнишь условия, — ответила Даниэла.
— А если я не смогу платить? В салоне мне шесть тысяч в месяц дают.
— Тогда будешь платить дольше.
Фернанда посмотрела на мать. Мать смотрела на свои руки. И Фернанда подписала. Всё, что по кредитам, подписала сразу, а над пятнадцатью тысячами долго сидела с ручкой и в конце концов написала: «в течение года». Даниэла кивнула.
Про тот день никто не заговорил, про ножницы тоже. Уже в конце, когда медиатор собирала бумаги, Фернанда буркнула в сторону:
— Старик-то всё равно к ней ходил. Я не выдумывала.
Даниэла не ответила. Я тоже. Подумалось только, что со стороны это ничуть не хуже ответа.
Когда мы вышли на лестницу, мать задержала меня за локоть.
— Про твои деньги, — сказала она. — Они ушли в дом. В тот дом, который потом всё равно был бы твой.
— Сто восемьдесят тысяч, мама.
— Я не всё Фернанде отдала. Крышу перекрыли, свет провели...
— Крышу перекрывали в позапрошлом году. Я тогда сам приезжал.
Она замолчала. Потом выпрямилась, и я узнал её прежнее лицо, с которым она торговалась на рынке за каждый песо.
— Раз ты увозишь её от нас, дом я перепишу на Фернанду. Сразу тебе говорю, чтобы потом не было разговоров.
Я смотрел на неё и думал, что она, кажется, ждёт, что я начну просить. Или хотя бы спорить. Или скажу, что тогда подам на неё за деньги, и мы будем ругаться, как ругаются нормальные люди, а потом когда-нибудь помиримся на Рождество.
— Переписывай, — сказал я. — Карту отдай, пожалуйста.
Она достала её из кошелька и отдала. Карта была тёплая. Я сразу, на лестнице, при ней зашёл в приложение, удалил её телефон из доверенных устройств и сменил пароль. Мать посмотрела, как я это делаю, развернулась и стала спускаться, держась за перила. На нижней ступеньке она остановилась, но так и не обернулась.
За вещами я поехал вечером один, Чуй ждал в пикапе у ворот. Дома была только Фернанда, она сидела перед телевизором и ела чипсы из пакета. Со мной она не разговаривала. В спальне я собрал свою форму, книги и ботинки. В комоде, в верхнем ящике, лежала отцовская бритва, которую мать отдала мне после похорон. Я постоял над ней и оставил её на месте.
Уже в воротах я увидел через дорогу дона Эфраина. Он поливал свои бугенвиллеи из шланга. Я перешёл улицу и протянул ему руку. Он её пожал, мокрую, и сказал:
— Я ей говорил, чтобы написала тебе всё подробно.
— Она написала.
Дон Эфраин ничего не ответил. Только перекрыл воду и пошёл в дом.
Отпуск у меня заканчивался через девять дней. Сначала я позвонил командиру, потом в кадры. Там сказали, что на семейное жильё очередь, но в Ирапуато при части освободились две квартиры. Если я подам рапорт о переводе, одну могут дать, если привезу свидетельство о браке и если жена согласится ехать. Всё это мне пересказал сержант из кадров. Я записал на ладони и потом переписал на бумажку.
Вечером на кухне у Лупиты я пересказал это Даниэле.
— Ирапуато, — повторила она.
— Там клубника. — Больше я про Ирапуато ничего не знал. — И колледжи есть. Узнавал.
— Ты меня спрашиваешь или уже решил?
— Спрашиваю.
Она взяла блокнот, открыла чистую страницу и долго ничего на ней не писала.
— Если мы поедем, — сказала она, — деньги буду видеть я. Все. Твою зарплату, что приходит, что уходит. Не держать у себя, а видеть.
— Хорошо.
— И если я тебе напишу длинное сообщение, ты его дочитаешь до конца. Даже если там про кастрюли.
— Хорошо.
— Ты так говоришь «хорошо», будто это легко.
Я не знал, что на это ответить. Сказал, что это нелегко. Она кивнула, как будто именно это и ждала услышать.
На следующий день она попросила отвести её к парикмахеру. Салон нашли на улице за площадью, не тот, где работала Фернанда, а другой. Там был один стул и вентилятор под потолком. Парикмахер, полная женщина с сигаретой за ухом, посмотрела на её голову, ничего не спросила и достала машинку.
— Как будем?
— Чтобы ровно, — сказала Даниэла.
Я сидел на пластиковом стуле у входа. Чёрные клочки падали на пол, и парикмахер отметала их веником в сторону, не давая им скапливаться. В кармане у меня лежала заколка с колоском. Я её нащупал и доставать не стал.
Когда всё было закончено, Даниэла долго смотрела на себя в зеркало. Потом повернула голову влево, вправо и провела ладонью по затылку.
— Лёгкая, — сказала она.
Автобус до Ирапуато уходил из Пуэблы в два двадцать, с пересадкой в Мехико. Билеты я купил в кассе и отдал ей чек. Пока ждали посадку, пришло сообщение от матери. Одна строчка: «Второй этаж всё-таки достраиваю. Фернанда с Иваном будут жить».
— Кто пишет? — спросила Даниэла.
— Мама. Про стройку.
Она кивнула и не стала спрашивать, что там про стройку. Открыла блокнот на новой странице, написала дату, а под ней: «Автобус, два билета — 1 460. Платил Алехандро». Посмотрела на запись, потом протянула мне блокнот и ручку.
— Проверь, — сказала она. — Сумма правильная?
Я сверил с чеком. Всё сходилось до песо.
