Три года назад мы с Алексеем поженились и поселились в небольшой квартире. Но однажды муж сообщил, что его мать Лидия Сергеевна больше не может жить одна.
— Врачи настаивают на постоянном уходе. Я её единственный сын.
Через неделю свекровь переехала к нам. Она пользовалась инвалидной коляской, поэтому заняла нашу комнату, а мы перебрались на раскладушку в кухне.
Поначалу я жалела её и помогала во всём. Но вскоре просьбы превратились в требования: принести воду, поднять пульт, открыть окно или поправить подушку.
Затем начались придирки. Ей не нравились суп, пыль и непроглаженные полотенца. Алексей всё чаще вставал на сторону матери.
— Может, суп действительно пересолён? Мама почти ничего не съела.
— Она съела две тарелки.
— Наверное, из вежливости.
Через месяц я случайно вернулась домой и увидела Лидию Сергеевну возле холодильника. Она стояла на ногах и доставала мороженое.
Заметив меня, свекровь тут же опустилась на пол.
— Ева, помоги! Ноги подкосились!
Вечером я рассказала обо всём Алексею, но он мне не поверил.
— Мама не может ходить. У неё диагноз и инвалидность.
— Я видела её своими глазами!
— Тебе показалось. Ты устала.
После этого я стала наблюдать за свекровью. Она жаловалась, что не может достать книгу с полки, но сама легко перекатывала кресло через порог. Ночью говорила о боли, а утром выглядела совершенно здоровой.
Когда Лидия Сергеевна снова пожаловалась Алексею на меня, он предложил нанять сиделку.
— У твоей матери есть квартира. Почему она не живёт там?
— Пятый этаж, лифта нет.
— То есть она не может спускаться из-за паралича?
Алексей промолчал.
На следующий день я установила в квартире две миниатюрные камеры. Первые сутки ничего подозрительного не происходило, и я уже начала сомневаться в себе.
Но поздно вечером телефон завибрировал. На записи Лидия Сергеевна поднялась из кресла, подошла к шкафу и достала небольшую сумку.
В комнату вошёл Алексей.
Он посмотрел на мать и прошептал:
— Ты обещала, что моя жена ничего не узнает....
— Не узнает, — сказала Лидия Сергеевна. — Я уйду, и узнавать будет нечего.
— Куда ты пойдёшь? В квартире люди живут до мая.
— К Гале.
— Галя в Твери. Мам, ну потерпи. Ещё полгода, и я всё закрою.
— Я уже два месяца терплю, Лёша. Сижу в этом кресле с утра до ночи. Она мне суп варит, а я...
Она не договорила. Алексей забрал у неё сумку, убрал обратно на верхнюю полку и закрыл шкаф.
— Спи, мам.
Лидия Сергеевна постояла, держась за спинку кресла, потом легла на кровать. На нашу кровать. Алексей выключил свет и вышел.
Я сидела в подсобке аптеки на коробке с бахилами. У нас был переучёт, я задерживалась до полуночи. Запись я пересмотрела три раза. Звук был плохой, на слове «суп» он зашипел, и я отмотала назад, чтобы убедиться, что услышала правильно.
Заглянула Марина с ведомостью.
— Ева, ты чего? Бледная.
— Ничего. Какой у нас там остаток по нурофену?
Домой я вернулась в половине первого. Алексей лежал на раскладушке лицом к стене. Когда я легла рядом, он не пошевелился, но дышал не так, как спит человек. Над головой гудел холодильник. Я лежала и думала, что сейчас можно включить свет, сунуть ему телефон под нос, и тогда он, наверное, что-нибудь скажет. Только я не знала, чего жду. Что всё было не так? Так было именно так.
Я ничего не сказала. Заснула под утро.
В семь из комнаты донеслось:
— Ева, воды.
Я налила стакан и отнесла. Лидия Сергеевна сидела в кресле, укрыв колени пледом. Она взяла стакан двумя руками, как берут больные, и сказала, что вода тёплая. Я смотрела на её руки. На правой, у запястья, был синяк, раньше я его не замечала.
— Холодную вам нельзя, — сказала я. — Горло.
Она подняла глаза, будто собиралась ответить, и не ответила.
Алексей ушёл на работу, не позавтракав. Сказал, что опаздывает. Раньше он никогда не опаздывал.
В обед я отпросилась на час и поехала на Садовую. Квартира свекрови была в старой пятиэтажке за рынком. Я была там всего два раза, на её день рождения, и каждый раз, поднимаясь, считала этажи. На пятом я позвонила.
Открыла девушка лет двадцати пяти с ребёнком на руках. Ребёнок жевал резиновый ключ.
— Вы от управляющей?
— Нет. Я жена Алексея. Сына хозяйки.
— А, — девушка сразу напряглась. — Мы за ноябрь перевели. Десятого, как договаривались. Тридцать пять. Могу скрин показать.
— Не надо. Я не за деньгами. Вы давно здесь живёте?
— С сентября. А что-то случилось?
Её звали Настя. Муж работал вахтой, ребёнку было восемь месяцев, до этого они снимали комнату в общежитии. Настя говорила быстро, как будто я пришла её выселять, и я вдруг поняла, что для неё я сейчас тот самый человек, который может это сделать.
— Ничего не случилось, — сказала я. — Просто давайте я оставлю вам свой номер. Если будут вопросы по квартире, звоните лучше мне. Алексей часто трубку не берёт.
Это была правда. Она записала.
Спускаясь, я вспомнила, что с лета Алексей говорил про урезанные премии. Что мы пока не будем откладывать на первый взнос, потерпим до весны. Я тогда даже обрадовалась, что он так спокойно об этом говорит, не переживает.
Вечером я задержалась в магазине, потом долго ждала автобус. Домой пришла около семи. Дверь была не заперта. В прихожей горел свет, и из комнаты я услышала голос мужа, громкий, срывающийся:
— Мама исчезла! У неё же ноги парализованы!
Он выскочил ко мне в куртке, с телефоном в руке. Кресло стояло посреди комнаты пустое, плед валялся на полу. Шкаф был открыт.
— Я пришёл, а её нет! Телефон на зарядке! Ева, она же сама с кровати не встаёт, её кто-то... может, скорую вызывали? Может, соседи?
— Лёша, — сказала я.
— Надо в полицию. Или в больницы сначала обзвонить?
— Лёша. Я видела запись.
Он замолчал с открытым ртом.
— Какую запись?
Я достала телефон, нашла видео и протянула ему. Он смотрел, и я видела, как у него дёргается щека. Досмотрел до того места, где сам убирает сумку в шкаф, и вернул телефон.
— Ты поставила камеры. В нашей квартире.
— Да.
— Ты за нами следила.
— Лёша, сейчас семь вечера, на улице плюс один и дождь. Где она может быть?
Он сел на край кровати. Посидел. Потом сказал, глядя на пустое кресло:
— Она правда далеко не ходит. Это не всё враньё. После операции на позвоночнике ноги слабые. Минут пятнадцать, потом колени подгибаются. По квартире может, а по улице... Инвалидность настоящая, третья группа.
— А коляска?
— Коляска с больницы осталась. Ей тогда первые полгода...
— Где её палка? У неё есть палка?
— В шкафу была. Слева, за пальто.
Я подошла к шкафу. За пальто было пусто. Два месяца я вешала туда свои вещи и ни разу не видела никакой палки. Он знал, где она стоит. В моём шкафу.
Алексей позвонил Гале в Тверь. Галя не взяла трубку. Он написал ей, позвонил ещё раз. Потом набрал сто двенадцать. Я слышала, как он объясняет оператору:
— Пожилая женщина, шестьдесят семь лет, инвалид, передвигается на коляске...
— Скажи, что она ходит, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Скажи. Иначе её будут искать не там. Никто не станет смотреть на автовокзале на женщину с палкой, если ищут коляску.
Он помолчал в трубку секунды три. Потом сказал:
— Нет, извините. Она ходит. Плохо, с палкой. Одета... Ева, в чём она?
Я не знала. Пальто висело на месте. Не было старой синей куртки, которую она ни разу при мне не надевала.
Оператор сказала ждать звонка от дежурного. Мы стояли в прихожей и ждали. Алексей всё время открывал на телефоне карту, как будто там мог появиться значок с мамой. Я сняла мокрые ботинки и поставила их на батарею. Потом снова надела.
В двадцать минут восьмого зазвонил мой телефон. Незнакомый номер.
— Ева? Это Настя. С Садовой. Вы извините. Тут на площадке женщина, говорит, что это её квартира и чтобы мы её пустили. Она сидит на ступеньках, ей, по-моему, плохо. Мы не знаем, что делать. Это ваша?
— Это наша, — сказала я. — Мы едем. Вынесите ей, пожалуйста, стул. И воды.
Алексей слышал разговор. Он ничего не спросил. Взял ключи от машины.
Ехали мы минут двадцать. Дворники не справлялись. Алексей держал руль двумя руками, как на экзамене, и где-то на середине дороги начал говорить. Сам, я его не спрашивала.
— Я кредит взял. Весной. Вадик открывал мойку на Промышленной, я вложился. Девятьсот тысяч. Мойку закрыли в июле, аренду не потянули. Вадик уехал в Краснодар, телефон сменил. Платёж тридцать одна в месяц.
— И квартира мамы — это платёж.
— Мама сама предложила сдать. Сказала, всё равно одна там сидит, по лестнице еле ходит. Я думал, год, и я закрою. И всё верну. И ей, и тебе.
— А коляску кто предложил?
Он долго молчал. Мы стояли на светофоре у рынка.
— Ты бы её не пустила, — сказал он. — Нормальную маму в однокомнатную. Ты бы не пустила.
— Не пустила бы, — согласилась я.
— Ну вот.
Он сказал «ну вот» так, будто это всё объясняло.
В подъезде пахло сыростью и чьим-то жареным луком. Мы поднимались, и я опять считала этажи. На четвёртом услышала детский плач. На пятом, на табуретке у двери, сидела Лидия Сергеевна в синей куртке, с палкой между коленей и той самой сумкой на руках. Рядом стояла Настя с ребёнком, в дверях маячил какой-то парень в трениках, наверное, приехал муж с вахты.
Свекровь была серая. Волосы мокрые, на ступеньках под ней лужица от куртки. Она посмотрела на Алексея, потом на меня.
— Я домой хотела, — сказала она. — Я забыла.
— Что забыла, мам?
— Что тут живут.
Она не забыла. Я это видела, и Алексей это видел, и Настя, по-моему, тоже. Но все сделали вид.
Настя сказала, что женщина стучала минут десять, пока они не открыли. Что поднималась она, судя по всему, долго, соседка снизу видела её на третьем этаже ещё в половине седьмого.
— Встать можешь? — спросил Алексей.
— Не знаю.
Она попробовала. Колени поехали, и Алексей подхватил её под локоть. Я взяла с другой стороны. Мы спускались по одной ступеньке. На каждой площадке она останавливалась и стояла, опустив голову. От неё пахло мокрой шерстью и корвалолом. Сумку нёс Алексей, она оказалась лёгкой. Потом я узнала, что там была сменная ночная рубашка, тонометр, паспорт и пакет с лекарствами. Больше ничего.
На третьем этаже Лидия Сергеевна остановилась дольше обычного. Отдышалась и сказала, не поворачивая ко мне головы:
— Суп тот был нормальный. Не пересолен.
— Я знаю, — сказала я.
Внизу, у двери подъезда, нас догнала Настя. Без ребёнка, в тапках на босу ногу.
— Простите, а нам теперь съезжать?
— Нет, нет, — быстро сказал Алексей.
Лидия Сергеевна промолчала. Я сказала Насте, что мы позвоним, и она ушла наверх, так и не успокоившись.
Дома Алексей отзвонился в полицию, сказал, что мама нашлась. Дежурный что-то долго уточнял, Алексей повторял «да, живая, да, дома, да, спасибо». Свекровь я переодела сама, в сухую ночную рубашку из сумки. Она не сопротивлялась. Легла, отвернулась к стене. Коляска стояла в углу, и никто её не трогал.
Мы сидели на кухне. Раскладушка была собрана и прислонена к стене, мы оба смотрели на неё, как на лишнего человека.
— Ев. Я понимаю, как это выглядит.
— Как?
— Ну... плохо.
— Ты месяц говорил мне, что мне показалось.
— Я не говорил, что ты сумасшедшая. Я говорил, что ты устала.
— Лёша. Я видела, как она достаёт мороженое. Ты сказал, что я устала. Я видела, как она перекатывает кресло через порог. Ты сказал, что я устала. Ты предложил нанять сиделку. На какие деньги, кстати?
Он потёр лицо.
— Я бы что-нибудь придумал.
— Ты и придумал.
Он хотел что-то ответить и не ответил. Встал, налил себе воды из-под крана, выпил, налил ещё. Стакан так и остался стоять на столе полный.
— Я ей говорил, чтобы она к тебе не лезла, — сказал он. — Чтобы тихо сидела. А она...
— А она два месяца сидела в коляске в чужой комнате и смотрела, как я глажу полотенца. Потому что сыну нужны тридцать пять тысяч.
— Не надо так.
— А как надо?
Я взяла из-под раскладушки свою подушку, потом положила обратно. Написала Марине. Она ответила через минуту: «Приезжай, диван свободен, кот тебя любит». Я собрала рюкзак: зарядку, косметичку, форму на завтра.
— Ты уходишь? — Алексей стоял в дверях кухни.
— К Марине. На пару дней.
— Из-за этого?
Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом поняла: он правда спрашивал, неужели из-за этого.
— Ключи у меня есть, — сказала я. — Маме утром дай воды. Тёплой. Холодную ей нельзя.
У Марины я прожила четыре дня. Спала на диване, кот спал у меня на ногах. Днём работала, вечером мы смотрели какой-то сериал, я не помню ни одной серии. Алексей писал каждый вечер, длинные сообщения, которые начинались со слова «Ев» и потом долго шли про Вадика, про банк, про то, как ему было стыдно. Я читала и не отвечала. Один раз написала: «Платёж какого числа?» Он ответил: «Восемнадцатого». Больше я ничего не спрашивала.
На третий день мне позвонила Лидия Сергеевна. Сама. Я даже не знала, что у неё сохранён мой номер.
— Ева. Ты можешь приехать днём? Когда Лёши нет.
Я приехала в обеденный перерыв. Дверь она открыла сама, опираясь на палку. Коляски в комнате не было. Потом я увидела её на балконе, сложенную и накрытую старой клеёнкой.
На кухне был накрыт стол. Две чашки, печенье, нарезанный сыр. Раскладушка стояла там же, у стены.
— Садись. Я сама заварила, не бойся.
Я села. Она тоже села, долго устраивая ногу.
— Я Насте позвонила, — сказала она. — Сказала, что договор расторгаю. Там написано, что за месяц можно, я прочитала. Она плакала. Я им залог вернула и за декабрь не возьму. Они уже нашли что-то на Гагарина, съезжают пятнадцатого.
— А Лёша?
— А Лёша пусть сам платит. — Она сказала это спокойно, как говорят про погоду. — Тридцать пять тысяч, Ева. Это моя пенсия, и ещё сверху. Я его растила не для того, чтобы на старости лет в коляске сидеть за его мойку.
— Он знает?
— Знает. Кричал. Потом плакал. Потом сказал, что я его без ножа режу. — Она помолчала. — Я квартиру продавать буду. Куплю на первом этаже, хоть однушку, хоть где. Галя говорит, у них в Твери на первых этажах дешевле, но я в Тверь не поеду. Я здесь сорок лет живу.
Я крутила чашку. Она ждала, что я что-то скажу, а я не знала что.
— Пока продаю, поживу у себя, — продолжила она. — Там Галина племянница рядом, будет в магазин ходить. По лестнице я раз в неделю как-нибудь. Сидела же я там раньше.
— А врачи? Постоянный уход?
Она усмехнулась.
— Врач сказал, чтобы я одна в ванную не лазила. После того как я в июле упала. Постоянный уход — это Лёша сказал. — Она посмотрела на меня прямо, впервые за всё время. — Я ведь сначала не соглашалась. Про коляску. Потом думаю: ну посижу месяц, два. Ну поворчу. Ты молодая, ты вытерпишь. А я одна. А сын рядом.
Это было, наверное, самое честное, что она мне когда-нибудь говорила. Я не знала, что на это отвечать, поэтому взяла печенье.
— И ещё, — сказала Лидия Сергеевна, когда я уже надевала куртку в прихожей. — Ты от него не уходи из-за меня. Из-за него — это дело твоё. Я лезть не буду.
Пятнадцатого Алексей отвёз мать на Садовую. Он позвонил мне вечером и сказал, что поднимались сорок минут и что Галина племянница оказалась нормальной девчонкой, уже сходила за хлебом. Я сказала, что вернусь в субботу.
Коляску он отвёз туда же, на пятый этаж, на всякий случай. Раскладушку сложил и убрал на антресоль. Когда я пришла, кровать в комнате была застелена чистым бельём, окно открыто, на подоконнике стоял освежитель воздуха с запахом какой-то химической лаванды. Алексей стоял посреди комнаты, как в гостях.
Мы поужинали молча. Макароны с сосисками, он сам сварил. Потом он вымыл посуду, долго вытирал каждую тарелку, хотя обычно ставил их в сушилку мокрыми.
— Ев, — сказал он, не оборачиваясь. — Я посчитал. Мне ещё шестьсот восемьдесят осталось по кредиту. Там проценты такие, что я за три года только... В общем. У нас на накопительном шестьсот сорок. Если снять, почти весь закроем. И всё. Никакого кредита, никакой мамы, никакой мойки. Начнём сначала.
Он наконец обернулся. С полотенцем в руках.
Я открыла приложение банка. Шестьсот сорок одна тысяча двести. Мы откладывали два с половиной года. По двадцать тысяч в месяц с каждого, иногда меньше, один раз, после моей премии, сразу пятьдесят. Я вспомнила, как в прошлом декабре мы сидели на этой кухне и смотрели двушки на Северном, и Алексей говорил, что детская должна быть с окном во двор, а не на дорогу.
— Там триста двадцать твоих, — сказала я.
— В смысле?
— В прямом. Половина твоя. Бери, закрывай что хочешь.
Я перевела ему на карту триста двадцать тысяч шестьсот. Остаток перевела на новый счёт, который завела ещё у Марины, в среду, в перерыве между двумя покупателями.
Телефон у него на столе звякнул. Он посмотрел на экран, потом на меня.
— Ева, это же не... Мы же семья. Это же общие деньги.
— Были общие. Ты тоже, когда брал девятьсот тысяч, как-то обошёлся.
— Я хотел как лучше.
— Я знаю.
Он стоял с полотенцем и смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас рассмеюсь и переведу обратно. Я не рассмеялась. Я пошла в комнату, сняла с подоконника его лаванду, поставила её в ванную и легла на свою кровать, со своей стороны.
Минут через двадцать он пришёл и лёг рядом. Долго ворочался. Потом спросил в темноту:
— А на двушку? Ты что, одна копить будешь?
— Пока одна, — сказала я. — Восемнадцатое, кстати, послезавтра. Не забудь.
