Когда Лида впервые переступила порог квартиры Артёма, она долго не могла привыкнуть к тому, что здесь всё было слишком тихим, слишком чистым и каким-то ненастоящим. В её родительском доме за городом всегда что-то происходило: отец чинил трактор во дворе, мать звенела посудой на кухне, соседская собака лаяла на прохожих, а по утрам из открытого окна тянуло сеном и свежей землёй, поэтому тишина городской квартиры казалась Лиде почти торжественной. Артём тогда смеялся над её растерянностью, обнимал за плечи и уверял, что со временем она привыкнет, а потом специально водил её по комнатам и говорил, что теперь это их общий дом, где никто не будет командовать и указывать, как им жить. Лида верила ему безоговорочно, потому что рядом с ним ей впервые казалось, что можно оставить привычный мир позади и начать жизнь заново, не стесняясь своих простых платьев, деревенского выговора и привычки вставать раньше всех.
Познакомились они летом, когда Артём приехал к приятелю в соседнюю деревню на несколько дней, хотя потом любил рассказывать друзьям, что случайно забрёл туда почти как путешественник в неизведанные края. Лида тогда работала в местном магазине и после смены помогала матери на огороде, поэтому была в старых джинсах, резиновых сапогах и с собранными на затылке волосами, а Артём почему-то смотрел на неё так, будто увидел не деревенскую девушку, а кого-то совершенно особенного.
Он провожал её до дома, приносил кофе из города, смешно пытался произносить названия местных улиц и однажды признался, что ему нравится её спокойствие, потому что рядом с ней он впервые за долгое время перестал думать о чужом мнении. Лида тогда только улыбнулась и ответила, что никакого особенного спокойствия у неё нет, просто в деревне люди привыкли сначала делать дело, а уже потом говорить о нём, и Артём почему-то запомнил именно эти слова.
После свадьбы всё постепенно изменилось, хотя поначалу Лида убеждала себя, что перемены происходят в любой семье и не стоит придавать значение мелочам. Артём начал поправлять её речь, просил не надевать в гости простые кофты, раздражался, если она рассказывала знакомым о родителях, и однажды почти шутя сказал, что теперь ей пора забыть про привычки из деревни, потому что она стала женой городского мужчины.
Лида смеялась вместе с ним, хотя внутри каждый раз что-то неприятно сжималось, и старалась соответствовать его представлениям о том, какой должна быть жена, чтобы мужу не было за неё неловко. Она записалась на курсы, стала больше следить за одеждой, научилась готовить несколько сложных блюд, которые раньше видела только на фотографиях, и даже перестала звонить матери так часто, потому что Артём однажды бросил, что после каждого разговора с роднёй она будто возвращается в свою прежнюю жизнь.
Первые друзья Артёма, которых Лида увидела уже после свадьбы, встретили её довольно приветливо, и она даже подумала, что напрасно переживала из-за их образа жизни, который сильно отличался от её собственного. Они говорили громко, шутили, обсуждали машины, квартиры, поездки за границу и работу, а Лида сидела рядом с Артёмом и старалась не вмешиваться в разговор, пока одна из женщин не спросила, откуда она родом.
Лида честно рассказала про деревню, про родителей, про небольшое хозяйство и про то, что отец всю жизнь работает руками и гордится тем, что никогда ни у кого ничего не просил, после чего один из гостей неожиданно сказал, что это даже интересно, потому что настоящих деревенских людей в их компании почти не бывает. Артём тогда улыбнулся, положил ладонь ей на колено и произнёс, что Лида у них особенная, а вечером, когда они остались одни, вдруг спросил, зачем она столько рассказывала о деревне, словно специально хотела выставить его перед друзьями простаком.
Лида не стала спорить, потому что всё ещё верила, будто за его резкостью скрывается обычная усталость и желание выглядеть увереннее перед окружающими. Она только тихо сказала, что ничего плохого не рассказала и не собиралась никого ставить в неловкое положение, а Артём отвернулся к окну и несколько минут молчал, после чего неожиданно попросил её больше никогда не говорить при его друзьях про то, как они с отцом заготавливали дрова, выращивали картошку и ездили на старом грузовике за сеном. – Ты должна понимать, Лида, что теперь у тебя другая жизнь, и я не хочу, чтобы меня воспринимали человеком, который женился неизвестно на ком, – сказал он спокойно, словно речь шла не о жене, а о неудачной покупке, которую можно было спрятать подальше от чужих глаз.
Лида долго сидела на краю кровати, а потом всё-таки кивнула, потому что ей было страшнее потерять любимого человека, чем признаться самой себе, что его слова уже давно перестали быть случайными.
Через несколько месяцев Артём устроил большой вечер у себя дома, куда позвал пятерых друзей, с которыми раньше часто встречался в ресторанах и барах. Лида весь день готовила, убирала квартиру, накрывала стол и несколько раз спрашивала мужа, нужна ли ещё какая-нибудь помощь, хотя он отвечал ей довольно сухо и почти не смотрел в её сторону.
Перед приходом гостей он попросил её надеть платье, которое подарил на годовщину, но тут же добавил, что лучше не говорить слишком много и не рассказывать никому про деревенскую жизнь, потому что сегодня ему хотелось просто отдохнуть. Лида улыбнулась и сказала, что всё поняла, а потом впервые за долгое время заметила в его глазах не любовь и даже не раздражение, а странное чувство, похожее на стыд.
Вечер начался спокойно, гости смеялись, поднимали бокалы и хвалили Лидины блюда, а Артём вдруг стал особенно внимательным и заботливым, будто хотел показать всем, какой идеальной женой она была. Он несколько раз называл её умницей, благодарил за ужин и даже рассказывал, как она однажды самостоятельно починила протекающий кран, хотя ещё недавно высмеивал её за то, что она не умеет пользоваться дорогой техникой.
Лида слушала и постепенно расслаблялась, потому что ей очень хотелось верить, что муж наконец понял, как много она делает для их дома и как несправедливо относился к ней последнее время. Когда гости перешли в гостиную, она собрала посуду, вытерла кухонный стол и вышла в коридор за дополнительными салфетками, не подозревая, что через несколько секунд услышит разговор, который навсегда изменит её жизнь.
Из гостиной донёсся громкий смех, а потом голос Максима, лучшего друга Артёма, который что-то спросил о Лиде и засмеялся ещё сильнее. Артём ответил ему тихо, но дверь была приоткрыта, поэтому каждое слово прекрасно долетало до кухни, где Лида застыла возле шкафа с салфетками, не решаясь даже пошевелиться.
– Да ладно тебе, когда я её сюда привёл, сам не знал, что делать, но теперь смешно смотреть, как она старается казаться городской, – сказал Артём, а спустя секунду добавил то, что Лида потом ещё много лет будет вспоминать почти дословно:
– Приводи свою колхозницу, хоть посмеёмся над ней, если она опять приедет, тут будет настоящее шоу.
Друзья загоготали, кто-то спросил, действительно ли она выросла среди коров и тракторов, а Артём, вместо того чтобы остановить разговор, начал рассказывать историю о том, как Лида однажды не поняла шутку про дорогой ресторан, и все снова рассмеялись.
Лида стояла в коридоре и чувствовала, как холодеют пальцы, хотя в квартире было душно от работающей духовки и большого количества людей. Она вдруг вспомнила все моменты, которые раньше пыталась оправдать, начиная с его просьб не звонить матери при друзьях и заканчивая теми вечерами, когда он заставлял её переодеваться перед выходом из дома, потому что говорил, что она выглядит слишком просто.
Внутри словно сложилась целая картина, в которой каждое его ласковое слово оказывалось частью другой истории, а теперь Лида наконец увидела себя его глазами и поняла, что всё это время он не помогал ей привыкнуть к новой жизни, а пытался стереть ту женщину, которую когда-то полюбил. Она поставила салфетки обратно на полку, медленно сняла с вешалки пальто и впервые за много лет почувствовала не страх перед будущим, а ясность.
Она вошла в гостиную так спокойно, что никто сразу не понял, что произошло, и Артём даже улыбнулся ей, протягивая руку, чтобы она села рядом. Лида посмотрела на него, потом на его друзей, которые внезапно замолчали, и сказала, что услышала разговор, после чего в комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает вода из крана.
– Ты можешь повторить то, что сказал пять минут назад, только теперь посмотри мне в глаза, – произнесла она, и Артём сначала попытался рассмеяться, а потом стал говорить, что это была обычная мужская шутка и она всё неправильно поняла.
Лида покачала головой и ответила, что повторять уже не нужно, потому что она и так запомнила каждое слово, а фразу про колхозницу и шоу понять неправильно у неё не получится при всём желании. Одна из женщин неловко потянулась за бокалом и чуть не опрокинула его, Максим уткнулся в телефон, а Артём поднялся с дивана и вполголоса попросил её не устраивать сцену при людях и пойти на кухню, где они спокойно всё обсудят.
– Я уже была на кухне, – сказала Лида. – Оттуда очень хорошо слышно.
Она застегнула пальто, взяла с тумбочки в коридоре сумку и телефон и начала обуваться. Сапоги были новые, на каблуке, их тоже выбирал Артём, и молния на левом, как всегда, заедала, поэтому Лида долго дёргала её, присев на пуфик, а он стоял над ней и шёпотом говорил, что она ведёт себя как ребёнок, что завтра ей самой станет стыдно и что приличные люди так не поступают.
На лестничной площадке он всё-таки взял её за рукав.
– Ты куда пойдёшь на ночь глядя? У тебя тут никого нет.
– Значит, найду кого-нибудь.
– Лида, если ты сейчас уйдёшь, не думай, что я побегу за тобой по улице. Я не мальчик.
Из квартиры кто-то окликнул его по имени, и Артём обернулся на голос, потом снова посмотрел на неё, отпустил рукав и вернулся к гостям, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнула. Лида постояла, пока не погас свет на площадке, а потом спустилась пешком, хотя лифт был свободен.
На улице было сыро, дул ветер с реки, и только у подъезда она сообразила, что у неё почти нет своих денег. Карта, которой она обычно расплачивалась, была привязана к счёту Артёма, а на её собственной, оставшейся ещё с деревенского магазина, лежало две тысячи триста рублей, которые мать перевела ей на день рождения со словами «купи себе что хочешь, только не на хозяйство». Последний автобус до районного центра уходил без двадцати десять, и на него она уже не успевала.
Лида пролистала контакты и поняла, что в городе, где она прожила почти полтора года, ей некому позвонить в одиннадцатом часу вечера, кроме одного человека. Вера Николаевна сидела рядом с ней на курсах бухгалтерии и 1С, ей было за пятьдесят, она давно развелась, работала в какой-то фирме и пошла учиться, потому что начальник велел освоить новую программу. На переменах она угощала Лиду домашним печеньем и один раз сказала, что у неё хорошие руки, потому что она быстрее всех в группе печатает цифры.
– Адрес мой помнишь? – спросила Вера, не дослушав сбивчивое объяснение. – Бери такси, я спущусь и встречу. Деньги есть? Ну и хорошо, а не хватит, так я доплачу.
Такси обошлось в шестьсот сорок рублей. Вера ждала у подъезда в пуховике поверх ночной рубашки, забрала у Лиды сумку, будто там было что-то тяжёлое, и в квартире сразу постелила ей на диване, выдала свой байковый халат и поставила на табуретку рядом стакан воды. Ничего не расспрашивала, сказала только, что кот у неё наглый и ночью может прийти спать в ноги, так что пугаться не надо.
Проснулась Лида, как всегда, в половине шестого, и некоторое время лежала, глядя на чужой потолок с жёлтым пятном от старой протечки. Кот действительно спал у неё в ногах. На телефоне было девять пропущенных вызовов и несколько сообщений. В одиннадцать пятьдесят Артём написал: «Ты опозорила меня перед всеми». В два с чем-то: «Лид, возьми трубку». В семь утра, когда она уже умылась и сидела на Вериной кухне: «Хватит дуться. Приезжай, поговорим нормально».
Она несколько раз начинала ответ. Сначала вышло длинное письмо, где было всё, про мать, про платья, про то, как он морщился от её выговора, потом она его стёрла и написала короче, потом ещё короче. В конце концов отправила одно предложение: «Приеду за вещами в субботу днём, ключи оставлю на тумбочке». Отправила и перевернула телефон экраном вниз, а когда Вера вышла на кухню, то увидела, что у Лиды на плите уже шипят сырники из творога, который нашёлся в холодильнике.
– Вот это я понимаю, гостья, – сказала Вера и достала сметану.
Матери Лида позвонила после завтрака. Сказала, что всё хорошо, что немного устала после гостей, спросила про отцовскую спину и про корову, которая в прошлом месяце захромала. Мать отвечала долго и подробно, как всегда, а потом вдруг замолчала и спросила, почему у неё голос как будто с улицы.
– Я у подруги, мам. С курсов. Потом расскажу.
– Ты мне потом всегда рассказываешь, – сказала мать, и Лида ничего не смогла на это ответить.
Следующие несколько дней она ездила с Вериного адреса на курсы, до выпуска оставалось две недели, а по вечерам сидела с ноутбуком Веры и просматривала вакансии. Везде хотели опыт, а её опыт умещался в одну строчку: продавец-кассир в сельском магазине, четыре года. Артём звонил по два-три раза в день, она не брала трубку, и тогда он начал писать длинные сообщения, в которых злость постепенно сменилась чем-то похожим на растерянность. Он писал, что был пьян, что Максим вечно его заводит, что она сама знает, какой он на самом деле, и что нельзя из-за одной глупой фразы перечёркивать всё.
В среду вечером он приехал к Вериному дому. Лида увидела его из окна: он стоял возле своей машины с большим букетом тёмно-красных роз, и Вера, заглянув ей через плечо, хмыкнула, что такие продают на заправке у кольцевой по четыре тысячи.
– Выйди, – сказала она. – А то он тут до ночи стоять будет, а у меня соседи любопытные.
Артём был выбрит, в том сером пальто, которое Лида сама отпаривала перед его прошлой командировкой, и говорил тихо, без той интонации, которой обычно объяснял ей, как надо. Сказал, что понимает, как это прозвучало, что ему самому противно и что с Максимом он какое-то время видеться не будет. Сказал, что в квартире без неё пусто и что он даже не знает, где у них лежат чистые полотенца. Потом протянул букет, и Лида взяла его, потому что держать руки за спиной было как-то глупо.
Она почти поверила ему, стоя на мокром асфальте у Вериного подъезда, потому что он был растерянный и настоящий, и очень хотелось, чтобы этот человек, а не тот, из гостиной, был главным. Она сказала, что ей надо подумать, и что пока она поживёт здесь, и что устроится на работу.
– На какую работу? – спросил он и даже улыбнулся. – Лид, ну серьёзно. Кто тебя тут возьмёт? Обратно за прилавок встанешь, в сапогах своих резиновых?
Он сразу понял, что сказал, и начал поправляться, мол, он не это имел в виду, он просто беспокоится, город это не деревня, тут всё сложнее. Лида кивнула, отдала ему букет обратно, потому что нести его наверх вдруг стало неловко, и пошла к подъезду. Он так и остался стоять с розами, а потом положил их на капот и уехал, и утром дворничиха забрала букет к себе в каморку.
В четверг позвонил незнакомый номер. Это была Оксана, жена Максима, та самая, что на первой встрече спросила Лиду, откуда она родом. Номер ей дал Артём, и она этого не скрывала.
– Ты только не обижайся на меня, ладно, – начала она торопливо, будто боялась, что Лида бросит трубку. – Я понимаю, неприятно. Но они так между собой всегда. Макс знаешь что про мою маму говорит? Она у меня в Балашове на рынке стоит, трусами торгует, и он её при всех называет «наш оптовый поставщик». Это юмор у них такой. Артём вчера у нас сидел, чуть не плакал, честное слово. Он тебя любит. И квартира у него своя, и зарабатывает. Ты подумай, что ты там найдёшь-то лучше.
Лида слушала и смотрела, как Вера во дворе выбивает коврик о металлическую перекладину.
– А ты смеёшься, когда он про маму говорит? – спросила она.
Оксана помолчала.
– Смеюсь, – ответила она наконец. – А что делать. Не плакать же каждый раз.
Потом добавила, что ей пора забирать сына из садика, и попросила не говорить Максиму, что звонила, хотя сам Максим, видимо, об этом и попросил.
В субботу Лида приехала за вещами к двум часам. Она думала, что Артёма не будет дома, но он был, и в квартире пахло моющим средством, а на столе стояли две коробки с роллами из доставки и два бокала. Он встретил её в прихожей, помог снять пальто, и это было так привычно, что Лида на секунду растерялась.
Собиралась она долго, потому что вещей оказалось больше, чем она думала. Чемодан, с которым она когда-то приехала из деревни, не закрывался, и пришлось взять две большие сумки из-под пылесоса и увлажнителя, которые Артём зачем-то хранил на антресолях. Платье, подаренное на годовщину, она оставила висеть в шкафу. Артём сидел на краю кровати и смотрел, как она складывает свитера, а потом вдруг заговорил, не поднимая головы.
– Думаешь, мне легко было? Они надо мной с самого начала ржали, как только узнали, откуда ты. Макс на свадьбе спросил, почём я невесту брал, за мешок картошки или за два. Все смеялись. Ну и мне было проще смеяться вместе с ними, чем...
Он замолчал.
– Чем что? – спросила Лида.
– Не знаю. Чем ругаться с ними. Я с Максом с шестого класса дружу, Лид. У меня, кроме них, никого нет.
Она положила свитер в сумку и сказала, что понимает, что так было проще. Артём поднял голову, ожидая, видимо, что она скажет ещё что-нибудь, но она больше ничего не сказала и пошла в ванную за своей косметичкой.
Уже в коридоре, застёгивая сапог с заедающей молнией, Лида сказала то, о чём думала всю дорогу в метро. Когда они поженились, её родители отдали им триста тысяч, всё, что копили несколько лет с продажи молока и бычков, и эти деньги ушли на кухню, на фасады, плиту и вытяжку, которые Артём выбирал по каталогу. Сейчас она не требует, но эти деньги ей придётся вернуть, потому что они не её, а родительские.
– Ты с ума сошла? – Артём даже отступил на шаг. – Это же в общее ушло. Мы вместе кухню делали.
– В твою квартиру, Артём.
Он хотел что-то ответить, потом махнул рукой и сказал, что подумает. Лида положила ключи на тумбочку, рядом с его ключами от машины, и вызвала такси, на которое Вера заранее перевела ей две тысячи.
С работой всё решилось неожиданно просто, хотя и не сразу. Вера работала бухгалтером в небольшой фирме, которая продавала запчасти к сельхозтехнике по всей области и в соседние, и однажды вечером она пришла домой и сказала, что у них уволилась девочка на телефоне, которая за полгода так и не научилась отличать культиватор от бороны, и фермеры на неё жаловались.
– Ты же говорила, у тебя отец трактор сам перебирает, – сказала Вера. – Я Геннадию Палычу про тебя рассказала. Он велел в понедельник к десяти приходить. Только не надевай ничего такого, у нас там склад, пыль.
Геннадий Павлович оказался невысоким толстым мужчиной лет шестидесяти, в жилетке с кучей карманов, и собеседование он проводил прямо на складе, среди стеллажей. Он взял с полки какую-то тяжёлую деталь и спросил, что это.
– Ступица. От МТЗ, по-моему, передняя, – сказала Лида и, подумав, добавила: – У отца такая в прошлом году треснула, он её две недели искал, потом в райцентре на разборке взял, потому что новая дорого.
Геннадий Павлович засмеялся, положил ступицу обратно и спросил, умеет ли она разговаривать с людьми, которые звонят с утра злые, потому что у них посевная, а техника встала. Лида ответила, что четыре года стояла за прилавком в деревенском магазине, где половина покупателей брала в долг до пенсии, и Геннадий Павлович сказал, что берёт её с испытательным сроком на два месяца, пятьдесят пять тысяч, а потом посмотрим.
Вечером она позвонила домой и рассказала обо всём сразу. Мать заплакала, не громко, а так, как плачут, продолжая делать что-то руками, Лида слышала, как в трубке звякает кастрюля. Потом мать сказала, что она всё думала, почему дочь звонит так редко, и решила, что у неё просто много дел в городе, а ей не хотелось мешать.
– Я не звонила, потому что он не любил, когда я с вами разговариваю, – сказала Лида, и это оказалось сказать гораздо легче, чем она думала.
Отец взял трубку сам, чего обычно не делал. Он долго молчал, потом спросил, где она работает, и когда услышал про запчасти, спросил, какие марки у них есть, и они полчаса говорили про китайские аналоги и про то, что у соседа Петровича на «Беларусе» вечно сыплется гидравлика. В конце отец сказал, что про деньги пусть она голову не ломает, но если зять, то есть бывший зять, сам не отдаст, то и ладно, они не для него копили.
– Пап, я попрошу, – сказала Лида.
– Проси, – согласился отец. – Только не унижайся.
Через две недели, когда Лида уже получила сертификат с курсов и научилась по голосу в трубке угадывать, что у звонящего фермера сломалось и насколько срочно, Артём позвонил в первый раз за долгое время не среди ночи, а в обеденный перерыв. Голос у него был бодрый и деловой, будто он звонил договориться о доставке мебели.
– Слушай, у Макса четырнадцатого день рождения, в ресторане на набережной. Там будут все. Приходи со мной.
Лида стояла у окна в подсобке, где сотрудники обедали, и смотрела, как во дворе разгружают фуру с аккумуляторами.
– Зачем?
– Ну просто. Для вида. Один вечер, Лид. Посидишь, улыбнёшься, потом делай что хочешь, я слова не скажу. – Он помолчал и добавил уже другим тоном: – Макс всем рассказывает, что от меня колхозница сбежала. Понимаешь? Они надо мной ржут. Ты хочешь, чтобы надо мной ржали?
Лида не сразу ответила, потому что в подсобку зашёл кладовщик Саша за своим контейнером из микроволновки и долго искал вилку. Когда он вышел, она сказала, что не придёт, и что на следующей неделе подаст на развод.
– Давай хотя бы после четырнадцатого, – быстро сказал Артём, и Лида нажала отбой, но не от злости, а потому, что обеденный перерыв закончился и на её линии уже мигал входящий вызов из Ртищево.
Заявление через Госуслуги она подала в понедельник. Чтобы развестись в загсе без суда, нужно было, чтобы Артём подтвердил его со своей стороны, и он не подтвердил ни через неделю, ни через две, а на её сообщения отвечал коротко, что занят. Вера сказала, что так и бывает, и помогла ей составить исковое заявление мировому судье, где Лида написала, что детей нет, спора о имуществе нет, а примирение невозможно. Вера прочитала последнюю фразу, сняла очки и сказала, что звучит хорошо, как в кино.
Пятнадцатого утром, на следующий день после дня рождения Максима, Лиде пришло сообщение от Оксаны. Она писала, что Артём пришёл один, весёлый, и когда Максим опять пошутил про сбежавшую жену, сказал при всех, что это он её выставил, потому что устал за ней подтирать и краснеть в приличных местах. Все посмеялись, и Максим даже поднял за это тост.
«Я промолчала, – писала Оксана. – Прости. Просто чтобы ты знала».
Лида прочитала сообщение два раза, потом открыла таблицу с остатками по складу и работала до обеда, ни разу не отвлёкшись, а вечером ответила Оксане: «Спасибо, что написала». Больше она ничего не добавила, потому что не знала, что тут можно добавить, и потому что Оксана, в общем, и так всё про себя знала.
Суд назначили на начало декабря. Артём пришёл, в том же сером пальто, сел на лавку в коридоре через два человека от неё и сделал вид, что читает что-то в телефоне. Судья, женщина с усталым лицом, спросила, согласен ли ответчик на расторжение брака и не нужен ли сторонам срок на примирение, и Артём, помедлив, ответил, что возражать не будет, раз она так хочет. Он сказал «она», хотя Лида сидела в трёх метрах от него. Всё заняло двенадцать минут, и судья предупредила, что решение вступит в силу через месяц, если никто не станет его обжаловать.
В коридоре Артём догнал её у гардероба.
– Я тебе перевёл сто пятьдесят, – сказал он, глядя куда-то мимо её плеча. – Половину. Кухня общая была, ты на ней тоже готовила. Больше не проси.
Лида открыла приложение банка. Там действительно висел перевод на сто пятьдесят тысяч без подписи, а над ним ещё два, по двадцать пять, от Геннадия Павловича, зарплата и аванс. Она подумала о том, что отец сказал не унижаться, и о том, что просить остальное значило бы ещё полгода переписываться с Артёмом, получать его «занят» и ждать, что он скажет про неё Максиму на следующем дне рождения.
– Хорошо, – сказала она. – Родителям передам, что это от тебя.
Он дёрнул плечом, будто хотел сказать, что ему всё равно, что она передаст, но ничего не сказал, забрал своё пальто у гардеробщицы и вышел первым.
Телефон зазвонил, когда Лида спускалась по ступенькам суда. Звонил Николай из-под Аткарска, тот самый, что ещё в октябре ругался на неё за неправильно отправленный подшипник, а теперь звонил только ей и больше никому в фирме.
– Лидия, выручай, у меня опять на МТЗ что-то в заднем мосту воет, я уже не знаю, что заказывать.
– Воет или стучит? – спросила Лида, останавливаясь у ограды, чтобы не мешать людям. – Если воет на ходу, а на холостых тихо, это, скорей всего, подшипник, у отца так же было. Вы мне номер рамы скажите, я сейчас в базе гляну, пока до работы доеду. Да не переживайте вы, найдём, не такое искали.
Она достала из сумки блокнот, прижала его к холодному железу ограды и записала цифры, которые он ей продиктовал.
