Я стояла в больничном коридоре возле пустой койки, на которой ещё утром лежала мама. Телефон выпал из руки и разбился о кафель.
— Папа… Как ты можешь?
— Мы с Галиной двадцать два года в разводе. Мёртвым уже всё равно. Денег не проси — сами хороните.
На счету у мамы было сорок три тысячи рублей, а похороны стоили больше двухсот. Я написала отцу, попросив сто пятьдесят тысяч в долг.
Он ответил:
«Возьми кредит. Я не спонсор чужих похорон».
На следующий день мы похоронили маму. Отец не приехал. Его новая жена только прислала сообщение:
«Коля очень переживает. Просто он не любит кладбища».
Вечером после поминок в замке повернулся ключ. В квартиру вошёл отец — в дорогой одежде и с кожаным портфелем.
— О, поминаете? — усмехнулся он. — Приятного аппетита.
— Ты что здесь забыл? — вскочила тётя Зина.
— Квартира наполовину моя. Я здесь прописан.
Он достал папку.
— Где документы на гараж?
— Тебе сейчас только гараж нужен? — спросила я.
— Я его строил. Теперь продам.
Отец нашёл в серванте мамину шкатулку с документами. Когда я попыталась забрать её, он оттолкнул меня, и я ударилась локтем.
Затем Николай достал из портфеля лист.
— Подпиши отказ от доли. Покупатель завтра даст аванс.
— А если не подпишу?
— Подам в суд на квартиру. Потребую комнату, а потом продам свою долю чужим людям. Посмотрим, как ты будешь жить.
Он протянул мне ручку.
— Подписывай. Я и так сегодня пошёл тебе навстречу.
Двадцать два года я надеялась, что отец когда-нибудь пожалеет о том, как с нами поступил. Но в день маминых похорон он пришёл не проститься, а забрать её имущество.
Я внимательно прочитала документ. Отец довольно улыбнулся.
— Ну? Подписывай.
Я подняла глаза.
— Хорошо. Только сначала я покажу, что тебе завещала мама.
Отец перестал улыбаться, но не сразу. Сначала хмыкнул, как будто я сказала глупость.
— Завещала? Мне?
— Тебе. Шкатулка у тебя в руках. Синяя папка на самом дне.
Он посмотрел на шкатулку так, будто она могла его укусить. Потом всё-таки открыл. Сверху лежали мамины квитанции за свет, перетянутые аптечной резинкой, пенсионное удостоверение, гарантийный талон от холодильника. Синюю папку он вытащил двумя пальцами.
Внутри была копия завещания и выписка из Росреестра. Мама хранила их отдельно от всего, потому что знала: эта папка понадобится.
Отец читал долго. Губы у него шевелились. Я знала текст почти наизусть, потому что в октябре сидела рядом с мамой в кабинете нотариуса, пока та его печатала.
«Квартиру по адресу… а также всё остальное имущество, какое на день смерти окажется мне принадлежащим, завещаю дочери, Ковалёвой Вере Николаевне. Гаражный бокс номер сорок семь в ГСК „Строитель" завещаю Ковалёву Николаю Петровичу. Возлагаю на Ковалёва Николая Петровича обязанность выплатить Ковалёвой Вере Николаевне двести тысяч рублей».
— Это что за филькина грамота? — наконец спросил он.
— Это копия. Оригинал у нотариуса Самойловой на Первомайской.
— Двести тысяч? За что?
— За похороны, Коля, — сказала тётя Зина. Она так и стояла у стола с вилкой в руке. — Галя всё посчитала. Она в этом лучше тебя разбиралась.
— Она не имела права ставить мне условия.
— Нотариус сказала, что имела, — ответила я. — Я там была. Можешь не принимать гараж. Тогда он по закону перейдёт ко мне.
— Гараж и без бумажек мой. — Отец повысил голос, но как-то неуверенно, будто проверял, выдержит ли. — Я его своими руками строил. Каждый блок. Членская книжка…
— Мама в двадцать втором году оформила его в собственность. По гаражной амнистии. Выписка там же, под завещанием.
Он перевернул лист. Посмотрел на выписку. Потом ещё раз, внимательнее, будто в ней могла найтись ошибка в фамилии.
Затем достал телефон, начал что-то печатать и остановился.
— Покупатель завтра приедет с авансом.
— Покупателю придётся подождать полгода. Раньше нотариус тебе ничего не выдаст.
Кто-то из маминых сослуживиц, которые ещё не ушли с поминок, тихо положил на стол салфетку. Отец этого не заметил. Он смотрел не на меня, а на мамину подпись внизу страницы — ровную, с длинным хвостиком у буквы «а». Такую же подпись она ставила в моих школьных дневниках.
— А квартира? — спросил он.
— Квартира бабушкина. Мама получила её по наследству в девяносто девятом году. Ты здесь только прописан.
— Я тут полы перестилал!
— Линолеум ты стелил, в девяносто шестом, — сказала тётя Зина. — Он потом вздулся. Галя его сама меняла.
Отец положил завещание обратно в папку, закрыл шкатулку и поставил её на сервант. Свой лист с отказом он сложил пополам и сунул в портфель. На ручку, которую протягивал мне, так и не взглянул: она осталась лежать на скатерти рядом с блюдом кутьи.
— Ключи оставь, — сказала я.
— Я прописан. Имею право.
В прихожей он долго не мог попасть ногой в ботинок. Потом хлопнул дверью так, что в серванте звякнули рюмки.
Тётя Зина первая села обратно за стол.
— Замок надо менять. Завтра же.
— Нельзя, наверное. Он прописан.
— Тогда задвижку. Изнутри. Про задвижку в законе ничего не написано.
Задвижку она принесла утром из хозяйственного на углу. Прикручивала сама, моей старой отвёрткой, потому что шуруповёрт у меня остался от бывшего мужа, а зарядку к нему я так и не нашла. Локоть у меня за ночь посинел до самого запястья. Тётя Зина посмотрела и сказала: «Сними побои». Я кивнула и никуда не пошла.
В обед пришло сообщение из банка: «Уважаемая Вера Николаевна, напоминаем о платеже по кредиту 9 480 руб. до 15 числа». Кредит я оформила в день маминой смерти, прямо в приложении, пока сидела в морге и ждала справку. Сто восемьдесят тысяч на два года. Как отец и советовал.
К нотариусу я поехала через три дня, отпросившись с работы. Работаю я администратором в стоматологии, и заведующая отпустила меня без вопросов, только попросила до четырёх вернуться, потому что у неё была запись на имплант, а вторая девочка сидела на больничном.
Самойлова маму помнила.
— Галина Ивановна у меня почти час сидела, — сказала она, листая бумаги. — Формулировку выбирала. Я предлагала ей просто оставить всё вам, так проще. Она сказала: нет, пусть берёт своё, но заплатит.
— Он может оспорить?
— Может попробовать. Оснований я не вижу. Дееспособность у неё была, мы всё записали, подпись её. — Нотариус сняла очки. — У вас другое. Если он примет гараж, то обязан выплатить вам двести тысяч в пределах стоимости гаража. Если откажется, гараж отойдёт вам как наследнице по закону. И ещё: вы как отказополучатель имеете право от этих денег отказаться.
— Зачем мне отказываться?
Самойлова пожала плечами.
— Бывает, что просят.
Я открыла наследственное дело. Отдала свидетельство о смерти, паспорт, мамины документы на квартиру. Нотариус сказала, что направит отцу извещение о завещании по месту регистрации. То есть к нам домой.
— Ну, я ему передам, — сказала я.
Она впервые за весь разговор улыбнулась.
В субботу мы с тётей Зиной поехали в гараж. Мама сдавала его соседу из третьего подъезда, Виктору Семёновичу, за три тысячи в месяц. Эти деньги шли на её таблетки от давления: она так и говорила, что гараж её лечит.
Виктор Семёнович открыл нам ворота и вытер руки тряпкой.
— Соболезную, Вера. Хорошая была женщина. — Он помолчал. — Тут Николай твой в понедельник приезжал. С мужиком каким-то. Ключ у меня требовал, говорил, гараж его. Мужик спросил про документы, Николай сказал, что всё будет. Мужик в телефоне что-то посмотрел, сказал «ну вы сначала разберитесь» и уехал.
— Ключ вы ему дали?
— Нет. Я ему сказал: я Галине Ивановне плачу, у меня с ней договор. Он на меня орать начал. Ну, я ворота закрыл.
Тётя Зина фыркнула.
— Если что, — сказал Виктор Семёнович и покраснел, как школьник, — я бы сам купил. Я в нём шесть лет. У меня тут и яма под мою «Ниву» подогнана, и полки.
— Он не мой, Виктор Семёнович. Пока ничей.
— Ну, я просто сказал.
В воскресенье вечером позвонил незнакомый номер.
— Верочка, это Лариса. Жена Николая Петровича.
Голос у неё был мягкий, как у медсестры, которая собирается ставить укол.
— Слушаю.
— Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Правда понимаю. Коля тоже сам не свой. Он в тот вечер вернулся и всю ночь на кухне просидел.
Я молчала.
— Давай решим по-человечески, — продолжила она. — Ты откажись от этого пункта про деньги. Нотариус же сказала, что можно, да? А Коля сам выпишется из квартиры и больше вас никогда не побеспокоит. Я прослежу.
— Он двадцать два года никого не беспокоил.
— Ну вот видишь. — Она не услышала, как это прозвучало. — Понимаешь, мы уже пообещали Денису, моему сыну, на первый взнос. У них с женой ребёнок будет. Коля слово дал. А теперь что, полгода ждать, да ещё двести отдавать? Это же половина гаража.
— Мама посчитала, что это стоимость похорон.
— Мама, мама… — Лариса вздохнула. — Верочка, прости, но мама твоя это назло сделала. Чтобы из могилы его ещё раз ущипнуть. Ты же умная девочка, ты же видишь.
Я видела. Я как раз видела, что мама сделала это не назло. Назло было бы оставить ему ничего.
— Нет, — сказала я. — Отказываться я не буду.
— Ну, смотри. Потом не обижайся.
Во вторник я узнала, что она имела в виду.
Я пришла с работы в восьмом часу. Отец сидел на лестнице между этажами, на ступеньке, подложив под себя газету. Рядом стояла спортивная сумка. Ключом он уже пытался открыть, но упёрся в задвижку.
— Открывай. Я прописан. Или участкового вызову, пусть посмотрит, как ты законного жильца на порог не пускаешь.
Соседка с четвёртого этажа как раз спускалась с мусорным пакетом и замедлила шаг.
Я открыла.
Отец прошёл в большую комнату, поставил сумку у дивана и сел в мамино кресло. То самое, с вытертыми подлокотниками, в котором она вязала и смотрела сериалы.
— Поживу, — сказал он. — Имею право.
Участковый пришёл на следующий день, ближе к вечеру. Молодой, с планшетом и насморком. Посмотрел отцовский паспорт со штампом о регистрации, посмотрел мои документы на квартиру, которых у меня ещё не было, потому что наследство не оформлено, а была только мамина выписка.
— Ну, он зарегистрирован, — сказал участковый и высморкался. — Выгнать я его не могу. Это гражданское, идите в суд. Если будет угрожать или бить, тогда звоните.
— Он меня уже толкнул. Неделю назад.
— Побои снимали?
— Нет.
Участковый развёл руками и ушёл.
Юристка, к которой меня отправила заведующая, взяла за консультацию две тысячи и сказала то же самое, только подробнее. Бывший член семьи собственника, двадцать два года здесь не живёт, коммуналку не платит, вещей его в квартире нет, значит, право пользования утратил. Иск о признании утратившим право пользования, два-три месяца, если он не станет затягивать.
— А если станет?
— Тогда четыре. Он всё равно проиграет. Главное, не выносите его вещи и не меняйте замки, пока суда нет. Это потом может вам же и навредить.
Иск я подала через Госуслуги в пятницу. Копию надо было направить ответчику. Ответчик в это время жарил на маминой сковородке яичницу из четырёх яиц.
Жили мы так восемь дней.
Он вставал в шесть, долго кашлял в ванной и оставлял на раковине волосы после бритья. Ел то, что было в холодильнике, и ничего не покупал сам, кроме хлеба и один раз пива. Смотрел новости громко, потому что, как выяснилось, плохо слышал на левое ухо. Я этого не знала. Я вообще мало что о нём знала: последний раз мы сидели за одним столом, когда мне было четырнадцать.
Мамину комнату я закрыла на ключ, который нашла в ящике с нитками. Ночевала у себя, подперев дверь стулом, хотя сама понимала, что это глупо.
Разговаривали мы в основном о том, кто последний брал полотенце. Один раз я услышала из прихожей, как он говорит по телефону, прикрывая трубку ладонью:
— Лар, я не буду у неё ничего просить. Не буду, я сказал. Сама проси, раз такая умная.
Когда я вышла, он сделал вид, что разговаривает со страховой.
В среду вечером я вышла из душа и увидела, что дверь в мамину комнату открыта. Ключ торчал в замке, значит, он нашёл тот ящик с нитками. Отец сидел на краю маминой кровати и смотрел на шкаф. Просто на шкаф, на обычный полированный шкаф с зеркалом, в котором отражался он сам. В руках у него ничего не было.
— Выйди, пожалуйста, — сказала я.
Он не встал.
— Где её похоронили?
— На Восточном. Двенадцатый участок, возле водонапорной башни.
Он подумал.
— Далеко.
Потом встал, вышел и сам закрыл за собой дверь. Ключ оставил в замке.
В четверг утром я положила перед ним на кухонный стол копию иска, прямо рядом с тарелкой.
Он читал, не снимая очков для дали, и держал лист на вытянутой руке.
— В суд на отца, значит.
— Ты сам предлагал суд. В тот вечер.
— Я про другое предлагал.
— Я знаю.
Он дочитал, сложил лист и положил его в нагрудный карман рубашки. Доел бутерброд. Спросил, где тут поблизости банкомат Сбера, потому что у Ларисы карта другого банка, а она просила перевести. Я ответила. Он ушёл и вернулся через час.
В пятницу я пришла с работы, а сумки у дивана уже не было. Ключи лежали на полочке для обуви, прямо на моих кроссовках. Вернуть их мне в руки он не захотел. Сковородка стояла в раковине, залитая водой.
Я отмывала её долго, до скрипа, хотя пригорело там совсем немного.
Суд был через два месяца. Отец не пришёл. Прислал ли он возражения, я так и не узнала, судья о них ничего не сказала. Решение вынесли за двадцать минут: признать Ковалёва Николая Петровича утратившим право пользования жилым помещением. Ещё через месяц, когда решение вступило в силу, я отнесла его в МФЦ. Девушка в окошке постучала по клавиатуре и сказала: «Всё, через три дня снимут».
Лариса больше не звонила. Один раз, в декабре, от неё пришло сообщение: «С наступающим. Надеюсь, ты довольна». Я не ответила. Отвечать на такое было нечего.
Всё это время я платила кредит. Девять тысяч четыреста восемьдесят, пятнадцатого числа. Мамины сорок три тысячи нотариус разрешила снять раньше, на похороны, и я закрыла ими долг перед тётей Зиной, которая добавила на поминки. Тётя Зина брать не хотела, а потом взяла и купила внукам зимние куртки.
В апреле, когда прошло полгода, Самойлова позвонила и сказала, что можно приходить за свидетельством. И что Николай Петрович тоже подал заявление о принятии наследства по завещанию. Ещё в феврале.
Мы столкнулись в коридоре нотариальной конторы. Он сидел на стуле у кулера, в той же дорогой куртке, только теперь она была ему как будто велика. Один, без Ларисы.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Его вызвали первым. Вышел он минут через десять со свидетельством в прозрачном файле, но уходить не стал. Сел обратно на стул и дождался, пока выйду я.
На крыльце он закурил, хотя раньше, насколько я помнила, не курил.
— Витька твой берёт, — сказал он. — Сосед этот. За триста семьдесят. Больше никто не даёт, там крыша течёт в углу.
— Не течёт. Мама в позапрошлом году рубероид перекрывала.
Он посмотрел на меня, но спорить не стал.
— Деньги будут через неделю. Он с сыном кредит берёт.
— Хорошо.
— Реквизиты свои скинь. Номер телефона, к которому карта привязана.
— Он у тебя есть. Я тебе с него про похороны писала.
Отец затянулся и долго выпускал дым в сторону, чтобы на меня не попало.
— Двенадцатый, говоришь?
— У водонапорной башни. Там синяя оградка, временная. Табличка с фотографией.
Он кивнул, бросил окурок в урну, промахнулся, поднял его и бросил ещё раз. Потом пошёл к машине. Машина у него оказалась старая, «Шкода» с поцарапанным крылом. Раньше я её не видела: в тот вечер он приходил пешком.
Перевод пришёл в следующую среду, в половине одиннадцатого вечера, когда я уже легла. Телефон пискнул на тумбочке.
«Николай Петрович К. перевёл вам 200 000 ₽».
В комментарии было написано: «Остаток по гаражу».
Я перечитала раза три. Потом открыла в приложении вкладку с кредитом и нажала «Досрочное погашение». Оставалось сто сорок четыре тысячи двести шестнадцать рублей. Я ввела всю сумму. Приложение спросило, уверена ли я. Я была уверена.
Пятьдесят пять тысяч семьсот восемьдесят четыре рубля остались на счёте. В субботу я поехала на Восточное договариваться насчёт памятника.
У синей оградки лежали только наши с тётей Зиной гвоздики с прошлого раза, уже подсохшие, и прошлогодние листья. Я выбросила гвоздики, смела листья перчаткой и пошла в контору при кладбище выбирать камень. Серый гранит, самый простой, с той фотографией, где мама смеётся на даче. Мужчина в конторе спросил, кто будет плательщиком по договору.
Я сказала, что я.
