— Я переписал квартиру на сиделку, — заявил отчим.
Папка с документами выпала из моих рук.
— Ты переписал нашу двушку на Зинаиду?
— Это моя квартира. Кому хочу, тому и дарю.
Пять лет я ухаживала за Виктором Петровичем после инсульта: делала уколы, покупала лекарства и медицинское оборудование. Потратила почти полмиллиона рублей. Из-за постоянного ухода от меня ушёл муж Игорь.
— Я растил тебя с семи лет, — напомнил отчим. — Ты просто возвращала долг.
— Поэтому решил оставить меня без жилья?
В этот момент пришла Зинаида, которой я платила сорок тысяч в месяц.
— Я ни о чём его не просила, — спокойно сказала она. — Виктор сам вызвал нотариуса и подарил мне квартиру за хорошее отношение.
— Я пять лет всё для него делала!
— Вы делали это так, будто он вам мешает жить. А я относилась к нему по-человечески.
Я посмотрела на отчима. Он довольно слушал, словно заранее знал, чем всё закончится.
— Я оспорю дарственную.
— Не получится, — ответила Зинаида. — Он дееспособен. Есть нотариальное оформление и справка от психиатра.
Я достала дорожную сумку и начала собирать свои вещи: тонометр, лекарства, подгузники и медицинское оборудование.
— Положи всё на место! — закричал Виктор.
— Квартира теперь Зинаиды. Пусть она сама за тобой ухаживает.
Я выдернула из розетки компрессор антипролежневого матраса. Зинаида впервые потеряла спокойствие.
— Без него у Виктора появятся пролежни!
— Значит, будете заботиться о нём с душой.
У двери я заметила на столе раскрытую папку. Под дарственной лежал ещё один лист.
Я взяла его в руки и похолодела.
Это была расписка Зинаиды:
«Деньги получила полностью. После того как Марина съедет, обязуюсь ухаживать за Виктором Петровичем и не препятствовать его проживанию в квартире».
Зинаида получила квартиру не за заботу. Ей заплатили за то, чтобы дождаться моего ухода.
— Что это? — спросила я.
Отчим побледнел, а сиделка впервые перестала улыбаться.
В этот момент позвонил Игорь — муж, который ушёл от меня вместе с пятилетним сыном.
— Марина, — тихо сказал он. — Я узнал, зачем твой отчим переписал квартиру на Зинаиду.
Я посмотрела на Виктора.
— Зачем?
Игорь помолчал и ответил:
— Потому что эта квартира уже давно ему не принадлежит...
— Как это не принадлежит?
— С февраля она оформлена на Зинаиду. Он сам мне сказал. Сегодня утром позвонил и говорит: «Вечером объявлю. Будь на телефоне».
Расписка была у меня в одной руке, телефон в другой. Виктор отвернулся к стене, насколько у него получилось.
— Он тебе звонил?
— Первый раз ещё в марте. Я тогда бросил трубку. Решил, что у него опять с головой плохо.
— А сегодня не бросил.
Игорь промолчал.
— Что он тебе в марте сказал?
— Марин, давай не по телефону.
— Что. Он. Сказал.
Игорь вздохнул так, как вздыхал всегда, когда Тёма просыпался в три ночи.
— Что тебя надо забирать. Что сама ты от него не уйдёшь, пока он жив, а он, говорит, ещё лет десять пролежит. Спросил, возьму ли я тебя обратно, если тебе некуда будет идти.
— И что ты ответил?
— Я сказал, что это не его дело.
— А сегодня?
— Сегодня я сказал, что буду на телефоне.
Я сбросила звонок. Не потому, что разговор закончился. Просто не могла больше слушать его голос.
— Восьмое февраля, — сказала Зинаида, хотя её никто не спрашивал. — Регистрацию сделали восьмого февраля.
Я начала считать. Не специально, так вышло само. Февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь. Восемь раз по сорок тысяч. Все восемь месяцев я каждое двадцатое число переводила деньги хозяйке квартиры, в которой жила, за то, что она меняет подгузники моему отчиму.
— Какие деньги ты ей дал? — спросила я Виктора. — Пенсия приходит на карту, карта у меня.
Он молчал.
— Виктор Петрович.
— Гараж, — сказал он в стену.
Гараж продали семь лет назад, ещё до инсульта. Он тогда сказал маме, а потом, когда мамы не стало, и мне: деньги ушли на долги. Я не уточняла, какие. Мне было двадцать девять, я выходила замуж, у меня хватало своих забот.
— Сколько?
— Это наше с ним дело, — сказала Зинаида.
— Семьсот, — сказал Виктор. — Четыреста ей. Остальное на вкладе.
Я поставила сумку на пол. Тонометр съехал набок и упёрся в коробку с шприцами. У меня в телефоне есть заметка с названием «Витя». Туда я пять лет записывала всё, что покупала: противопролежневый матрас, функциональную кровать, ходунки, которыми он так ни разу и не воспользовался, мексидол курсами, перевязки, ортопедическую подушку, два тонометра, потому что первый он уронил. В прошлом месяце там набралось четыреста восемьдесят шесть тысяч. Я два раза брала кредитку. И всё это время у него на вкладе лежали триста тысяч.
— Ты же видел, — сказала я. — Ты видел, как я кредитку закрывала. Я у тебя на кухне сидела и плакала над этим приложением.
— Видел.
Больше он ничего не сказал.
Я наклонилась и воткнула вилку компрессора обратно в розетку. Матрас зашипел и начал медленно надуваться. Зинаида выдохнула.
— Компрессор стоил сорок две тысячи, — сказала я. — Я его тоже запишу.
Потом я застегнула сумку, взяла из прихожей коробку от зимних сапог, в которой лежали чеки, и ушла.
Света открыла мне в половине одиннадцатого. На ней был халат, а на плече полотенце, потому что она только что вытащила младшего из ванны.
— Живая?
— Живая.
— Диван там же. Ужинать будешь?
Я отказалась, но она всё равно разогрела мне гречку с котлетой и сидела напротив, пока я ела. Про квартиру я рассказала коротко. Про Игоря не стала. Света и так всегда считала, что он сбежал, и мне не хотелось сейчас её переубеждать или соглашаться.
Ночью я не спала. Лежала на диване, по привычке прислушивалась, не хрипит ли кто за стенкой, не пищит ли монитор. Ничего не пищало. Из-за этого было только хуже.
В два часа я встала, села на кухне и высыпала чеки из коробки на стол. Сперва складывала их по годам, потом бросила. Какая разница, в каком году я купила пелёнки. Я открыла заметку «Витя» и дописала: «Зинаида, февраль–сентябрь, 320 000». Потом стёрла. Потом написала опять.
В шесть пришло сообщение от Игоря: «Я вечером заберу Тёму из сада в пять. Могу подъехать к тебе после. Или ты к нам».
Я переписывала ответ раза четыре. В конце отправила: «Сама подъеду к саду».
Он ждал у машины. Тёма ещё был в группе, у них по вторникам после обеда ритмика, и родителей до половины шестого не пускают. Игорь купил мне кофе в автомате на заправке, такой, какой я пила раньше, с двумя сахарами. Я уже года три пью без сахара. Говорить ему не стала.
— Поживи у нас, — сказал он сразу, будто боялся забыть. — Мама не против. Тёма будет спать со мной, а тебе отдадим его комнату.
— Мама не против, — повторила я.
— Марин.
— Он тебе меня передал, как смену. Ночная ушла, дневная пришла.
— Никто тебя не передавал.
— В марте ты уже знал про квартиру.
Он повернул стакан в пальцах.
— Знал.
— И полгода молчал.
— А что бы ты сделала, если бы я сказал? — Он поднял голову. — Честно. Что? Пошла бы к юристу. Юрист бы сказал, что шансов нет. Ты бы вернулась к нему и лежала бы рядом ещё три года, чтобы доказать, что ты хорошая. Я это пять лет видел.
— Ты это видел два года. Потом ты уехал.
— Да. Потому что у меня сын в пять лет спрашивал, почему мама всё время у деда. А ты говорила — потерпи, скоро всё наладится. Что наладится, Марин? Он что, должен был встать?
Он сказал это громче, чем хотел. Женщина с коляской у ворот сада оглянулась.
Я не ответила. Мы оба знали, чем могло «наладиться». Никто из нас ни разу этого вслух не произнёс.
— Я не перееду к вам, — сказала я. — Я не хочу, чтобы получилось, что он всё правильно рассчитал.
— Какая разница, кто рассчитал, если выйдет нормально?
— Мне есть разница.
Из дверей высыпала группа, и Тёма, ещё в сменной обуви, побежал к нам через площадку. Воспитательница закричала ему вслед про кроссовки. Он врезался в меня с разбега и сразу начал рассказывать, что у них в группе живёт улитка, её зовут Вафля, она ест огурец и её нельзя трогать мокрыми руками.
— А ты сегодня с нами? — спросил он.
Я посмотрела на Игоря.
— В субботу, — сказала я. — В субботу заберу тебя на весь день. Хорошо?
— А сегодня?
— А сегодня мне к тёте-юристу.
Тёма подумал и решил, что тётя-юрист звучит солидно, так что можно отпустить.
Консультацию я нашла на Авито, за три тысячи, в офисе на втором этаже над стоматологией. Юристке было лет сорок, звали её Алла Викторовна, пока я говорила, она ела яблоко, но слушала внимательно.
— Дарение оспорить можно, — сказала она, выбросив огрызок. — Теоретически. Надо доказывать, что в момент подписания он не понимал, что делает. А у них психиатр прямо в день сделки. Экспертизу назначат посмертную или прижизненную, год, полтора, а по итогу скажут, что понимал. Он ведь понимал?
— Понимал.
— Вот. Расходы на уход тоже почти без шансов. Вы дочь, пусть и неродная, всё делали добровольно, договора у вас не было. Суд скажет — родственная помощь.
— То есть ничего.
— Я этого не говорила. — Она придвинула к себе мой паспорт и отлистала до прописки. — Вы там прописаны. И ребёнок тоже?
— Тёма тоже. Мы его туда прописали, когда родился, потому что у Игоря была временная.
— Хорошо. После смены собственника вы прав на квартиру лишаетесь, это так. Но выписать вас она может только через суд. Вас и несовершеннолетнего. Иск, заседания, опека попросит справку, куда выписывают ребёнка, потом вы подадите апелляцию. Месяцев восемь, а то и год. Всё это время вы там прописаны и имеете полное право туда приходить.
— Я туда приходить не хочу.
— А она этого не знает, — сказала Алла Викторовна. — И в расписке у неё написано: «после того как Марина съедет». Вы у неё там условие сделки. Она будет хотеть, чтобы вы уехали насовсем и на бумаге тоже.
Я сидела и смотрела на её стол. Там стоял маленький кактус в стакане из-под йогурта.
— Это шантаж, — сказала я.
— Это переговоры, — ответила она. — Шантаж — когда угрожаешь тем, чего делать не имеешь права. А в суде вы вправе защищаться сколько угодно. Решайте сами. Три тысячи на карту по номеру, чек я пришлю.
В четверг я поехала за остальными вещами. Позвонила заранее, Зинаида сказала: к двум, после обеда он спит.
На полке в прихожей стояли чужие тапки, серые, на липучке. На кухне на подоконнике появился фикус, а на месте моей кружки с совой стояли две одинаковые, из «Фикс Прайса». Зинаида резала капусту. Не вставая, она сказала, что мои вещи из шкафа в коридоре сложила в пакеты, а зимнее не трогала, потому что не знала, где что моё.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Я положила перед ней листок. Вечером я распечатала заметку «Витя» у Светы на работе. Шесть страниц, внизу итог.
Зинаида вытерла руки о полотенце, надела очки и прочитала всё целиком. Каждую строчку. На четвёртой странице хмыкнула, я не поняла почему.
— Четыреста восемьдесят шесть, — сказала она. — И что?
— Пусть вернёт с вклада. Когда деньги придут, я в тот же день выпишусь сама и выпишу Тёму. А нет — выписывайте через суд. Я узнавала, там долго.
— Я тебя и через суд выпишу.
— Выпишете. Через год.
Она сняла очки.
— На вкладе не четыреста восемьдесят шесть.
— Я знаю. Триста. Он сам сказал.
— Это ему на похороны.
— Вы его и похороните. Вы же обязались ухаживать.
— Про похороны там ни слова.
Сказала она это без злости, скорее устало, будто уточняла, где в договоре мелкий шрифт. Потом отвернулась к плите и помешала что-то в кастрюле.
— Я шестой год в общежитии живу, — сказала она, не оборачиваясь. — На Кирпичной. У меня комната двенадцать метров и сын с невесткой через стенку, а у них двое. Мне шестьдесят один. Ты думаешь, я на это пошла, потому что мне квартира нужна была? Мне просто нужно было, где помереть, чтобы на меня не орали.
— А мне?
— Ты молодая.
— Мне тридцать шесть лет, Зинаида Павловна. У меня нет ни квартиры, ни мужа, а на кредитке сто двенадцать тысяч.
— Зато муж есть, который тебя обратно зовёт. Мне Виктор говорил.
Мне захотелось взять со стола капусту и швырнуть её в стену. Я не стала. Стояла и держалась за спинку стула. За этот стул я пять лет цеплялась, когда поднимала Виктора на судно.
Из комнаты позвали. Голос у Виктора после инсульта хриплый, но она услышала раньше меня. Может, потому, что я уже не прислушивалась.
— Зина. Марина там?
Мы пошли обе.
Он лежал на надутом матрасе. Компрессор под кроватью тихонько гудел. Похудел за эти три дня или мне так показалось. Побрит, бритвой, а не как я — машинкой, на скорую руку, пока он ругается.
— Дай, — сказал он и протянул здоровую руку.
Зинаида отдала ему мои листки. Он долго держал их у самого лица, потому что очки лежали на тумбочке, а попросить он не догадался. Или не захотел.
— Ходунки, — прочитал он. — Я ж тебе говорил, не бери.
— Говорил.
— Восемь тысяч.
— Девять двести.
Он положил листки на одеяло.
— Отдай ей, — сказал он Зинаиде.
— Витя, это на твои...
— Отдай. Сколько там есть. Я ей должен.
— А мне ты не должен?
— Тебе я квартиру отдал.
Зинаида поджала губы, но спорить больше не стала. Она достала из тумбочки его телефон. Мобильный банк ему когда-то установила я, и пароль тоже придумала я: мамин день рождения. Интересно, поменяли они его или нет. Зинаида ввела код и не отводила экран, так что я увидела. Не поменяли.
— Двести девяносто восемь, — сказала она. — С процентами за месяц.
— Всё переводи.
— Всё не переведу. Мне ему лекарства покупать, я их не рожаю.
— Сто пятьдесят сейчас, — сказала я. — Остальное, когда я принесу справку из МФЦ.
Зинаида посмотрела на меня так, словно впервые за всё время приняла меня всерьёз.
— А если не принесёшь?
— Значит, у вас останутся сто сорок восемь, а я останусь прописанной. Вам же лучше.
Телефон пиликнул. Через секунду пиликнул уже мой, в кармане. «Перевод от Виктора Петровича Л. 150 000 ₽». Я вышла в коридор, села на пуфик и какое-то время просто смотрела на эту строчку. Когда я вернулась, Виктор уже спал. Или делал вид.
Остальные пакеты я увезла на такси. Водитель помог их загрузить и спросил, переезжаю ли я. Я сказала, что да.
Хуже всего оказалось с выпиской Тёмы. Мне в голову не приходило, что его нельзя просто выписать в никуда. В МФЦ девушка за стеклом объяснила: ребёнка до четырнадцати выписывают только одновременно с пропиской по новому адресу. Нужен адрес. Нужно согласие собственника.
Собственник квартиры, где жил Игорь, была его мать, Галина Сергеевна.
Я позвонила Игорю из МФЦ, прямо у окошка, и девушка сделала вид, что ей неинтересно.
— Конечно, — сказал Игорь. — Я маме скажу. Он же и так у нас живёт.
— Я знаю, что он у вас живёт.
— Марин, я не в том смысле.
— Я знаю, в каком ты смысле.
Галина Сергеевна приехала в МФЦ сама, в пятницу утром. В бежевом пальто, с паспортом и выпиской из ЕГРН в прозрачном файле. Мы просидели рядом на железных стульях сорок минут в ожидании номера. Она рассказывала, что Тёма перестал есть кашу, если в ней пенка, что нашла хорошего логопеда рядом с метро, но там дорого, что у Игоря на работе опять сокращения. Про Виктора не спросила ни разу. Под конец, когда на табло появился наш номер, она сказала:
— Ты, Мариш, не думай, что я считаю, будто ты его бросила.
Я не поняла, кого она имеет в виду — Тёму, Игоря или Виктора. Переспрашивать не стала.
Справку дали через три рабочих дня. Я сфотографировала её и отправила Зинаиде в Ватсап. Две серые галочки долго не становились синими. Потом стали. Через двадцать минут пришло сто сорок восемь тысяч. Без комментария.
Из двухсот девяноста восьми я закрыла кредитку. Полностью, все сто двенадцать. Приложение показало ноль, и я минут пять не могла из него выйти. Сто пятьдесят ушло на первый месяц, залог и комиссию за студию на Лесной, в двух остановках от Тёминого сада. Двадцать восьметров, окна во двор, на кухне плита на две конфорки. Хозяйка сразу сказала, что прописать не сможет. Я сказала, что мне не нужно.
Осталось тридцать шесть. Четыреста восемьдесят шесть я так и не получила. Даже половины. Я и не рассчитывала. Когда я выписалась из той квартиры, мне стало нечего продавать.
В первую субботу Тёма у меня ночевал. Кровати у меня ещё не было, мы спали вдвоём на надувном матрасе, который я купила на Озоне. Ночью он скатился на пол, дошёл до окна и спросил, почему во дворе нет ни одной горки. Я сказала: зато рядом с садом есть. Он удовлетворился и уснул опять, поперёк матраса.
В воскресенье вечером я отвезла его к Игорю. Игорь вышел к машине без куртки, хотя было холодно.
— Может, поднимешься? Мама пирог поставила.
— В другой раз.
— Ты всё время говоришь «в другой раз».
— Я его всё время и назначаю, — сказала я. — В среду заберу из сада.
Он постоял, потом кивнул. Тёма тащил по ступенькам рюкзак с динозавром и не оглядывался. Это было правильно. Так и должно быть у ребёнка, который знает, что его в среду заберут.
Через неделю, во вторник, мне написала Зинаида. Я как раз стояла в очереди в «Леруа» с двумя коробками полок.
«Витя спрашивает, придёшь ли в воскресенье. У него давление скачет, я ему говорю не нервничать. Он сказал, чтобы ты не думала, он не для денег».
Я поставила коробки на пол. За мной стоял мужчина с рулоном линолеума, он громко вздохнул.
Сначала я написала: «Не приду». Стёрла. Написала: «Передайте, что я пять лет каждое воскресенье…» Стёрла и это. Очередь сдвинулась, я подвинула коробки ногой.
«В воскресенье у меня Тёма. Могу в четверг, в семь. Буду полчаса».
Отправила. Галочки посинели сразу.
«Хорошо. Он в семь уже поужинает».
Я убрала телефон и понесла полки к кассе.
