«Либо я буду жить с вами, либо мой сын собирает вещи и возвращается ко мне!» — холодно сказала свекровь, кладя договор с риэлтором на стол.
Марина в растерянности смотрела на бумаги. Квартира Галины Павловны уже была выставлена на продажу. Мнение Марины никто не спросил. Никто даже не предупредил ее.
А муж сидел рядом в молчании. Взгляд его был устремлен в окно, будто все происходящее его не касалось. Пальцы нервно постукивали по столешнице — это был единственный признак той внутренней напряженности, которую он испытывал.
И именно это молчание больше всего пугало Марину. За двенадцать лет брака она научилась читать настроение мужа по самым мелким жестам. Сейчас Андрей избегал ее взгляда, а это могло означать только одно — решение уже принято. Без нее. За нее.
Галина Павловна выпрямилась с торжествующим видом, в ожидании ответа невестки.
Марина и Андрей были женаты двенадцать лет. Они вместе воспитывали дочь Катю, выплачивали ипотеку за трехкомнатную квартиру в новом районе, много работали и постепенно превращали жилье в настоящий дом.
«Посмотри, какие шторы я выбрала для гостиной!» — радостно показывала Марина мужу каталог всего месяц назад. «Красивые», — рассеянно ответил Андрей, не отрываясь от телефона. «Послушай, мама опять звонит. Она говорит, что соседи сверху затопили ее квартиру…»
Свекровь, Галина Павловна, жила отдельно, в собственной двухкомнатной квартире в старом районе города. С Мариной у нее были прохладные отношения, но крупных конфликтов не возникало. Женщина часто вмешивалась в семейные дела, давала непрошеные советы и любила напоминать сыну, сколько сил вложила в его воспитание.
«Андрюш, я ведь тебя сама растила, помнишь?» — часто повторяла она при встрече. «Я ночей не спала, когда ты болел…»
После смерти мужа год назад Галина Павловна сильно изменилась. Сначала она часто звонила сыну по вечерам, долго жаловалась на одиночество и просила навещать ее чаще.
«Андрюш, ты не представляешь, как мне тяжело», — рыдала она в трубку. «Я прихожу домой, а там пусто… Даже поговорить не с кем.» Потом она стала говорить, что одной ей тяжело содержать квартиру и оплачивать коммуналку.
Андрею было жаль мать, и он стал часто заходить к ней после работы. Марина тоже старалась поддерживать свекровь, приглашала ее в гости на праздники и семейные ужины. Но с течением времени жалобы сменились намеками.
«Вот если бы мы все жили вместе, всем было бы легче…» — вздыхала Галина Павловна за воскресным обедом. «Я бы вам с Катей помогала, и не так было бы одиноко.»
В то время Марина не придавала этим словам особого значения, считая, что это просто тоска по ушедшему мужу.
Однажды вечером Андрей признался жене, что мама все чаще говорит о продаже своей квартиры. Они сидели на кухне. Катя уже спала, а в квартире стояла привычная ночная тишина. «Марин, мама опять заговорила о переезде», — неохотно начал он, помешивая остывший чай.
Марина насторожилась. Ложка застыла в ее руке. «В смысле переезде? К нам?»
«Ну… да. Она говорит, что ей тяжело одной, а квартира большая…» Марина поняла: если свекровь продаст свое жилье, пути назад не будет. Их собственная квартира — три комнаты: спальня, детская Кати и гостиная, которую они так тщательно обустраивали.
Когда Марина попыталась обсудить это с мужем, он отмахнулся. «Это просто слова. Мама одна. Не принимай близко к сердцу.» Но спустя несколько недель Галина Павловна неожиданно пришла с папкой документов. Марина только вернулась с работы и застала свекровь за чаем на кухне.
«О, невестка дома! Как раз вовремя», — деловито заявила Галина Павловна. «У меня новости — квартира уже выставлена на продажу.»
Оказалось, что она все решила давным-давно. Нашла риэлтора, подготовила документы и разместила объявление. Более того, она уже определилась, в какой комнате будет жить — в гостиной с балконом.
«Мне много не надо», — великодушно произнесла свекровь. «Поставлю диван, шкаф — и достаточно. Давай, Андрюш, покажи, где лучше расставить мою мебель.»
Галина Павловна встала из-за стола и пошла в гостиную, ожидая, что сын пойдет за ней.
Марине казалось, что ее мнение никого не интересует. Она смотрела на мужа. Он изучал бумаги, избегая ее взгляда. «Андрей, мы же даже не обсудили это…» — начала Марина. «Поговорим потом», — буркнул муж, вставая и следуя за матерью в гостиную.
Марина осталась сидеть за столом, чувствуя, как растет тревога внутри. Через несколько минут она встала, чтобы убрать чашки в раковину, и услышала голоса из гостиной. Дверь была не до конца закрыта.
«Андрюш, не переживай так», — говорила Галина Павловна. «Марина привыкнет. Главное — продать квартиру. После этого спорить будет уже поздно. Что она сможет сделать?»
«Мам, может, стоило сначала обсудить…» — неуверенно начал Андрей.
«А чего обсуждать? Я твоя мать! Я имею право жить с сыном!» В этот момент Марина поняла, что ее поставили перед фактом. Сердце бешено заколотилось. Она тихо отошла от двери, вернулась на кухню и села за стол. Ей не давала покоя тревожная мысль: собственный дом начал переставать быть ее домом.
Через несколько дней после этого разговора свекровь пришла снова. На этот раз она принесла папку с документами на квартиру и деловито разложила их на кухонном столе.
«Вот. Я договорилась с риэлтором», — объявила Галина Павловна, усаживаясь на свое место. «Покупатели готовы завтра внести задаток.»
Она уверенно описывала, как превратит гостиную в свою спальню, где поставит комод с вещами покойного мужа, и как все будут ужинать вместе каждый вечер.
«А по воскресеньям я буду печь пироги, как в детстве у Андрюши», — добавила она с улыбкой.
Но больше всего Марину пугало не это навязчивое планирование чужой жизни.
А то, что Андрей молча сидел рядом с матерью. Руки сложены на столе, взгляд в одну точку. Будто всё уже решено. Будто мнение жены, с которой он прожил двенадцать лет, вовсе ничего не значит.
Когда свекровь снова повторила: «Выбирай — либо я переезжаю сюда, либо Андрей уходит со мной домой»,
Марина спокойно и неожиданно для всех встала из-за стола. Сначала она посмотрела на свекровь, потом на мужа. В ее глазах не было ни злости, ни обиды — только усталость. «Хорошо. Андрей, если ты считаешь, что жить с матерью правильно — собирай вещи. Я никого не держу.»
Галина Павловна чуть заметно улыбнулась. Она ждала слёз, крика, уговоров — чего угодно, только не этого. И всё равно, похоже, решила, что невестка блефует.
«Ну вот и поговорили», — сказала она и повернулась к сыну. «Андрюш, скажи ей.»
Андрей наконец оторвал взгляд от окна. Он посмотрел на жену, потом на мать, потом на бумаги, разложенные на столе. Пальцы перестали стучать по столешнице. Он встал и молча вышел из кухни.
Марина слышала, как в спальне открылся шкаф, как скрипнули вешалки, как вжикнула молния спортивной сумки. Той самой, синей, с которой Андрей когда-то ходил в бассейн по четвергам, пока не бросил.
Галина Павловна перестала улыбаться.
«Андрей, ты что делаешь?» — крикнула она в коридор. Ответа не было. Тогда она повернулась к Марине и заговорила тише, почти шёпотом: «Ты довольна? Довела?»
«Я вам предложила то же, что и вы мне», — ответила Марина. «Вы сами сказали: либо так, либо так.»
Свекровь открыла рот, но ничего не сказала. Потом быстро собрала документы в папку, аккуратно, уголок к уголку, будто это сейчас было важнее всего.
Из детской выглянула Катя. Ей было одиннадцать, она делала уроки и, конечно, всё слышала — стены в новых домах тонкие, хоть и называются монолитом.
«Пап, ты куда?» — спросила она, когда Андрей вышел в коридор с сумкой.
«К бабушке», — сказал он, завязывая шнурки. «Ненадолго, Кать. Я тебе завтра позвоню.»
На жену он так и не посмотрел. Галина Павловна надела пальто, поправила шарф перед зеркалом и уже в дверях сказала, ни к кому не обращаясь:
«Правильно. Пусть посидит одна, подумает.»
Дверь закрылась. Марина вернулась на кухню и начала мыть чашки. Их было три, но она мыла их долго, пока вода не стала совсем горячей и не начала обжигать пальцы. Потом выключила кран и пошла проверять у Кати математику.
«Мам, а папа правда ненадолго?» — спросила Катя, не поднимая головы от тетради.
«Не знаю», — честно сказала Марина. «Давай дробями займёмся.»
Утром она отвела Катю в школу и поехала на работу. Марина работала экономистом в компании, которая торговала отделочными материалами, и в конце месяца там всегда был завал: сверки, отчёты, поставщики, которые забывали прислать акты. В половине двенадцатого пришло сообщение от Андрея.
«Задаток взяли. Сто тысяч. Сделка четырнадцатого.»
Больше ничего. Ни «как ты», ни «прости», ни «давай поговорим». Марина перечитала сообщение, положила телефон экраном вниз и вернулась к таблице. Через десять минут перевернула его обратно и открыла календарь. До четырнадцатого оставалось двадцать шесть дней.
Она поняла, что свекровь не отступит. Не потому, что так уж хочет жить в их гостиной, а потому, что отступить теперь — значит признать, что невестка её переиграла. Сто тысяч задатка превратили разговор на кухне в дело, которое уже нельзя было отменить без потерь. Если Галина Павловна откажется от продажи, ей придётся вернуть покупателям двойную сумму. Двести тысяч. Марина знала, что таких денег у свекрови нет — после похорон мужа она сама занимала у Андрея на памятник.
Ответ Марина так и не написала.
Первые дни прошли странно спокойно. Никто не оставлял носки у дивана, никто не спрашивал, где зарядка, никто не разговаривал по телефону с мамой, закрывшись в ванной. Марина готовила на двоих, и еды всё равно оставалось слишком много. Однажды она по привычке купила йогурты, которые ел только Андрей, и потом долго стояла у холодильника, не зная, куда их деть.
Андрей звонил Кате каждый вечер ровно в девять. Катя уходила с телефоном к себе и закрывала дверь. Марина не подслушивала, хотя очень хотелось.
В четверг Катя пришла на кухню, когда Марина чистила картошку, и села на табуретку.
«Мам, а бабушка может жить у меня в комнате», — сказала она. «А я в гостиную пойду, на диван. Мне не жалко. Честно.»
Марина положила нож.
«Кать, дело не в комнате.»
«А в чём?»
Марина хотела объяснить, но поняла, что не знает, как сказать это одиннадцатилетнему ребёнку. Что дело в том, как это было сделано. Что её поставили перед фактом в собственной квартире, за которую она пятнадцать лет будет платить банку. Что муж пошёл показывать, где удобнее поставить мамин комод, а ей сказал «поговорим потом».
«Это папа тебе предложил? Про комнату?» — спросила она.
«Нет. Я сама придумала.» Катя помолчала. «Вы из-за меня разводитесь?»
«Мы не разводимся.»
«А папа где тогда?»
На этот вопрос у Марины ответа тоже не было. Она обняла дочь, та терпеливо подождала, а потом сказала, что картошку уже можно ставить, а то вода выкипит.
В субботу Андрей забрал Катю с плавания. Марина приехала к бассейну раньше и ждала в машине. Когда Катя вышла с мокрыми волосами, она увидела отца у крыльца, побежала к нему и уже потом, через его плечо, помахала матери. Андрей что-то сказал дочери, та кивнула и пошла к киоску с выпечкой. А он подошёл к Марининой машине и постучал в окно.
«Можно сесть?»
Марина разблокировала двери. Он сел на пассажирское сиденье, положил руки на колени и какое-то время смотрел на приборную панель.
«У тебя давление в шинах горит», — сказал он наконец.
«Я знаю.»
«Надо подкачать.»
«Андрей.»
Он потёр лицо ладонями. Выглядел он плохо: небритый, в той же куртке, в которой ушёл, и свитер под ней был мятый, как будто он спал в нём.
«Я не её выбрал», — сказал он. «Я просто… Я не знал, что сказать. Ты встала, она сидит, бумаги эти. И я подумал: если я сейчас останусь, она прямо отсюда поедет и откажется от сделки, и ей потом двести тысяч отдавать, а их нет. А если уйду — ну, как-то потом разберёмся.»
«То есть ты ушёл из-за задатка», — сказала Марина.
«Нет. Не знаю. Может быть.»
Он помолчал.
«Позавчера просыпаюсь ночью, а она стоит в дверях моей комнаты. Просто стоит. Я говорю: мам, ты чего? А она: ничего, я смотрю, дышишь ты или нет. И ушла. Я до утра не спал.»
Марина ничего не сказала.
«Папа же ночью умер. Ты знаешь, что от сердца, но я тебе не говорил… я сам не знал, как было. Она мне только сейчас рассказала. Он встал ночью, пошёл на кухню и там упал. А она спала. Утром вышла — он на полу. Врачи потом сказали, что под утро, часов в пять. Она до семи спала, Марин. Два часа.» Андрей отвернулся к окну. «Она год мне звонила каждый вечер, а я думал, ей просто скучно.»
Катя стояла у киоска и выбирала между булкой с корицей и пирожком. Продавщица терпеливо ждала.
«Ей не гостиная нужна», — сказал Андрей. «Ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Чтобы если что — не два часа.»
«И поэтому она решила жить с нами.»
«Она решила, как умела.»
Марина повернулась к нему.
«А ты? Ты как решил?»
Он достал телефон, что-то открыл и протянул ей. Объявление: однокомнатная квартира, тридцать восемь метров, пятый этаж, лифт, балкон. Адрес — их же жилой комплекс, соседний корпус. Четыре миллиона девятьсот.
«Мамину оценили в пять шестьсот», — сказал он. «Если всё правильно сделать, риэлтор говорит, можно провести в один день: продать и сразу купить. И ещё останется немного.»
Марина долго смотрела на фотографии. Светлая кухня, пустые стены, на балконе — чья-то забытая сушилка для белья.
«Ты ей сказал?»
«Нет ещё. Сначала тебе.»
«Месяц назад ты мне сначала ничего не сказал.»
«Знаю.»
«Она будет приходить каждый день.»
«Будет.»
«Без звонка.»
«Я с ней поговорю.»
Марина вернула ему телефон.
«Ты с ней уже поговорил. Тогда, в гостиной. "Мам, может, стоило сначала обсудить". Я слышала, дверь была открыта.»
Андрей покраснел — медленно, от шеи. Он хотел что-то сказать, но Катя уже шла к машине с пакетом в руках.
«Сначала реши, где ты сам живёшь», — сказала Марина. «А потом уже маму расселяй.»
Катя открыла заднюю дверь и забралась на сиденье.
«Пап, я тебе тоже взяла. С вишней. Ты же любишь с вишней?»
«Люблю», — сказал Андрей, взял пирожок и вышел из машины.
Марина ждала звонка весь следующий день. Позвонил Андрей только в понедельник вечером, после девяти, когда поговорил с Катей.
«Я ей сказал», — начал он.
«И?»
«Плохо.» Он невесело хмыкнул. «Сказала, что я её, как собаку, в будку у забора селю. Что она мне жизнь отдала, а я ей однушку. Что это ты всё придумала.»
«Я?»
«Я сказал, что я. Не поверила.»
Марина прислонилась к подоконнику. Внизу, во дворе, мужчина в шапке-ушанке уже минут десять пытался припарковаться между двумя машинами.
«А потом?»
«А потом она сказала, что откажется от сделки. Что пусть лучше вернёт двойной задаток, но в будку не поедет. И попросила у меня двести тысяч.»
Марина молчала. Они оба знали, что двести тысяч у Андрея есть — на накопительном счёте, который они вместе откладывали на Катины брекеты и на летний отпуск.
«Я сказал нет», — сказал Андрей. «Сказал: мам, ты сама продавала, сама задаток брала, сама и решай. Первый раз в жизни ей так сказал, представляешь.»
«И что она?»
«Трубку положила. В смысле — вышла из кухни и дверью хлопнула. Второй день со мной не разговаривает.» Он помолчал. «А мы в одной квартире живём, Марин. Она мне суп наливает и молчит. Я говорю "спасибо" — она молчит. Как в кино.»
Марина неожиданно для себя засмеялась. Андрей тоже засмеялся, коротко и устало.
«Смешно тебе», — сказал он.
«Немножко.»
Через два дня позвонила сама Галина Павловна. Марина стояла в очереди на кассе в строительном гипермаркете — Катя сломала полку в шкафу, и нужно было купить новые крепления.
«Ты его настроила», — сказала свекровь без приветствия.
«Я его неделю не видела», — ответила Марина.
«Не ври. Он раньше никогда мне не отказывал. Никогда. А теперь — "сама решай". Это твои слова, я же слышу.»
Кассирша пробила крепления и посмотрела на Марину. Марина достала карту, приложила её к терминалу и отошла в сторону.
«Галина Павловна, это его слова. Я про двести тысяч узнала, когда он уже отказал.»
«А мне теперь что делать? Задаток взяла, люди ждут, у них ипотека одобрена. Он мне говорит: смотри однушку. Я, Марина, сорок лет в своей квартире прожила. Там Андрюша вырос. Там… там всё.»
Она замолчала, и Марина услышала, как на том конце кто-то включил воду.
«Вы её смотрели? Однушку эту?» — спросила Марина.
«Ещё не хватало.»
«Посмотрите. Не понравится — будете решать дальше. Это ваши деньги и ваша квартира. Я правда не могу вам сказать, что делать.»
«Ну конечно, — сказала Галина Павловна. — Ты-то у себя дома.»
И повесила трубку.
Однушку она всё-таки поехала смотреть. Марина узнала об этом от Кати: в пятницу Галина Павловна неожиданно забрала внучку из школы — с разрешения Андрея, но без звонка Марине, и Марина полчаса стояла у школьных ворот, пока Катя не догадалась написать: «Мам, я с бабушкой, мы квартиру смотрим».
Марина разозлилась, но сдержалась. Вечером Катя рассказывала взахлёб:
«Там балкон большой! Больше, чем у нас. И видно наш дом, если с краю встать. Я бабушке показала, где моё окно. Она сказала, что будет смотреть, когда у меня свет выключается, и если я поздно не сплю — позвонит тебе и наябедничает.»
«А ещё что сказала?»
«Что кухня маленькая. Шесть метров. И что дедушкин комод не влезет.»
В субботу около двенадцати в домофон позвонили. Марина посмотрела на экран: Галина Павловна стояла у подъезда с пакетом в руке. Андрей в это время возил машину в шиномонтаж — Марина всё-таки попросила его подкачать колёса, и он с готовностью согласился, будто ждал, что его о чём-нибудь попросят.
Марина открыла дверь подъезда. Через пару минут свекровь стояла в прихожей и снимала сапоги, держась за стену.
«Пирог принесла», — сказала она. «С капустой. Андрюша любил, когда маленький был. Сейчас не знаю.»
«Любит», — сказала Марина. «Проходите.»
Они сели на кухне. Катя выглянула, поздоровалась, получила кусок пирога и ушла к себе. Галина Павловна сидела на том же месте, где две недели назад раскладывала свои документы, и смотрела на стол, будто искала их.
«Смотрела я эту квартиру», — сказала она наконец. «Дом хороший. Лифт тихий. Соседка на площадке — медсестра, представляешь? В поликлинике работает. Сказала, если что — стучите.»
«Это хорошо.»
«Кухня шесть метров», — продолжила свекровь. «Комод не влезет. Николай его сам делал, когда Андрюше было пять. Там его рубашки лежат, я так ничего и не разобрала.» Она помолчала. «Двести тысяч мне взять негде. Андрей не даст. Значит, соглашаться придётся.»
Марина молчала. Она понимала, что свекровь пришла не за советом.
«Ключ мне дашь?» — спросила Галина Павловна, глядя прямо на неё. «От этой квартиры. Я же рядом буду, мало ли. Катю из школы встретить, суп вам сварить, если заболеете.»
«Нет», — сказала Марина.
Свекровь кивнула, как будто ждала именно этого ответа.
«Так я и знала.»
«Я у вас попрошу ключ», — сказала Марина. «От вашей новой. Чтобы, если вы трубку не берёте, мы могли прийти и открыть. Андрей или я. Сразу, а не через два часа.»
Галина Павловна медленно подняла глаза. Долго смотрела на Марину, и её лицо, обычно собранное, даже чуть надменное, вдруг стало старым и растерянным.
«Рассказал, значит», — сказала она.
«Рассказал.»
Свекровь взяла со стола салфетку, сложила её вдвое, потом ещё раз.
«Он в пять умер. Врачи сказали. А я до семи спала. У меня будильник на семь стоял, я его сорок лет на семь ставлю.» Она разгладила салфетку ладонью. «Я теперь не могу одна спать, Марина. Я засыпаю, а потом вскакиваю и иду на кухню — проверить. А там никого. И так каждую ночь.»
Марина встала, налила воды в стакан и поставила его перед свекровью. Та выпила половину.
«А если я позвоню, а вы не откроете?» — спросила она.
«Если позвоните — откроем. Если придёте без звонка — не открою. Даже если с пирогом.»
«Строгая ты.»
«Какая есть.»
Галина Павловна почти улыбнулась.
«А комод?» — спросила она. «Николаев. Его ведь выкидывать придётся, или чужим людям отдавать.»
Марина посмотрела в сторону гостиной. Там стоял диван, который они с Андреем выбирали три выходных подряд, а у стены было пустое место — они собирались поставить туда стеллаж, но так и не нашли подходящий.
«Пусть у нас стоит», — сказала она. «В гостиной. Рубашки только разберите. А ящики Катя займёт, ей для рисунков давно надо.»
Свекровь не поблагодарила. Она надела сапоги, застегнула пальто и уже в дверях сказала:
«Четырнадцатого сделка. Скажи Андрею, пусть отпросится. Там документов много, я в них путаюсь.»
«Сами ему скажите», — ответила Марина. «Он же у вас живёт.»
«Мы не разговариваем», — сердито сказала Галина Павловна и вышла.
Сделку провели в один день, как и обещал риэлтор. Утром в банке Галина Павловна продала свою двухкомнатную, после обеда у нотариуса купила однушку в соседнем корпусе. Марина не ездила — у неё был квартальный отчёт. Андрей писал ей короткие сообщения: «Подписали», «Ждём банк», «Деньги перевели», «Всё».
Переезжали шестнадцатого. Грузчики принесли в однушку диван, шкаф, коробки с посудой и телевизор. А комод отвезли в другой корпус и поднялись с ним на девятый этаж. Марина сама показала им, куда его поставить. Комод был тяжёлый, тёмный, с латунными ручками, и в светлой гостиной выглядел немного чужим, будто зашёл в гости и не знает, где сесть. Катя сразу открыла верхний ящик и сказала, что там пахнет деревом и немного лекарствами.
Вечером, около десяти, в дверь позвонили. Марина посмотрела в глазок. Андрей стоял на площадке с той же синей сумкой.
Она открыла. Он не стал заходить сразу.
«Можно?»
Марина отошла в сторону. Андрей зашёл, поставил сумку у стены и долго снимал ботинки, хотя шнурки были не завязаны.
«Мама спит?» — спросила Марина.
«Не знаю. Я ей телефон настроил, чтобы у неё одна кнопка на меня была и одна на тебя. Она сказала, что на тебя нажимать не будет.» Он замолчал. «Ключ её я на твою связку повесил. Жёлтый такой, с биркой.»
Марина кивнула.
Катя уже спала. Андрей заглянул к ней в комнату, постоял в дверях и вернулся. Потом прошёл в гостиную, посмотрел на комод, провёл ладонью по крышке.
«Я думал, она его никому не отдаст», — сказал он.
«Она и не отдала. Он просто у нас стоит.»
Той ночью они лежали в одной кровати, но не касались друг друга. Марина долго смотрела в потолок, потом спросила:
«Если бы я тогда сказала "ладно", пусть живёт, — ты бы что сделал?»
Андрей долго молчал, так долго, что Марина решила, что он заснул.
«Не знаю», — сказал он наконец. «Правда не знаю. Наверное, ничего. Наверное, так бы и жили.»
Марина повернулась на бок, спиной к нему. Ей было обидно, что он не соврал, и одновременно хорошо от того, что не соврал.
Утром в воскресенье она проснулась от запаха кофе. Андрей стоял у плиты в той самой мятой футболке и жарил сырники — неумело, слишком толсто, так что они подгорали снаружи и оставались сырыми внутри. Катя сидела за столом и честно говорила ему, что с каждым сырником у него получается всё хуже.
Около одиннадцати у Андрея зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и включил громкую связь.
«Андрюш, я внизу стою», — сказала Галина Павловна. Голос у неё был недовольный, как будто это её заставили ждать. «Я пирог испекла. В новой духовке, она у меня всё пересушивает, я пока не приноровилась. Можно подняться?»
Андрей посмотрел на Марину и прикрыл телефон ладонью, хотя свекровь всё равно слышала, что он ничего не говорит.
Марина вытерла руки полотенцем. Подумала о том, что у Кати в два часа математика с репетитором, что пол в прихожей не мыт, что ей не хочется никакого пирога. Посмотрела на мужа, который стоял с телефоном и ждал.
«Пусть поднимается», — сказала она. «Но до часа.»
«Мам, поднимайся, — сказал Андрей в трубку. — До часа, потом у Кати занятия.»
«Ну хоть до часа», — сказала Галина Павловна.
Андрей нажал кнопку домофона и ещё секунду держал её, пока внизу не хлопнула дверь подъезда.
