Проходная завода встретила Елену привычным гулом и запахом, который, казалось, въелся в память навсегда — смесь машинного масла и металлической стружки. Смена выдалась тяжелой. Начальник цеха, Степаныч, лютовал с самого утра из-за возврата партии, и Елена, как старший контролер ОТК, весь день провела на ногах, перебирая ледяные заготовки.
Поясница ныла, ноги гудели. Ей хотелось только одного: снять форму, встать под горячий душ и выпить чаю. В тишине.
По дороге она зашла в супермаркет. Корзина наполнялась привычным набором: курица по акции, макароны, молоко, хлеб. У витрины с сырами Елена задержалась. Рука потянулась к твердому сыру — маленькому брусочку, дорогому, но такому желанному. Она посмотрела на ценник, прикинула остаток на карте и положила сыр обратно. «В следующем месяце», — пообещала она себе. Сейчас нужно было оплатить коммуналку и отложить на зимние сапоги — у старых подошва расклеилась, картон внутри промокал насквозь.
Квартира встретила её тяжелым, застоявшимся духом. Окна, конечно, никто не открывал. В узкой прихожей валялись кроссовки мужа, перегораживая проход.
— Олег, я дома! — громко сказала Елена, опуская пакеты на пол.
В ответ — тишина, разбавляемая частыми щелчками мыши. Елена прошла на кухню. В раковине громоздилась гора посуды, на столе — крошки и липкие пятна от сладкого чая.
Елена сжала зубы. Она терпеливая. Она понимающая. Так она убеждала себя последние два года.
Год назад Олег обещал устроиться после Нового года. Полгода назад он «почти подписал контракт с крупным заказчиком». Три месяца назад он «ждал ответа по тендеру». Обещания сыпались, как конфетти, а холодильник по-прежнему наполняла она.
Переодевшись в халат, она заглянула в единственную жилую комнату. Олег сидел за компьютерным столом в углу, спиной к ней. На мониторе что-то ярко вспыхивало — знакомая картинка из онлайн-игры. Но стоило ей войти, как он быстро нажал комбинацию клавиш, и на экране развернулась таблица Excel.
— Как успехи? — спросила она ровно. — Есть новости от заказчиков?
Олег медленно повернулся. Вид у него был утомленный, словно он только что разгрузил вагон угля, а не провел день за компьютером.
— Как смена? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на участие. — Тяжело?
— Как обычно, — коротко ответила Елена.
— Лена, на рынке сейчас затишье, — начал он своим привычным тоном эксперта. — Все демпингуют. Хотят дизайн за копейки. Я не собираюсь ронять планку и работать за еду. Я веду переговоры с серьезным клиентом, но там долгий процесс согласования.
— Ты ведешь эти переговоры третий месяц, — заметила Елена. — А интернет, который нужен тебе для переговоров, оплачиваю я. И еду в холодильник тоже кладу я.
— Опять ты начинаешь? — Олег поморщился. — Я ищу себя. В офисе я выгораю, ты же знаешь. Я не могу работать по графику, мне нужен творческий поток.
Елена молча развернулась и пошла на кухню. Спорить сил не было.
За ужином Олег оживился. Он с аппетитом уплетал жареную курицу, забыв о своем выгорании.
— Кстати, Лен, мать звонила, — начал он, макая хлеб в подливку. — Расстроилась ужасно. У нее стиральная машинка встала. Окончательно. Мастер был, сказал — ремонтировать бесполезно, там всё сгнило.
— Сочувствую, — кивнула Елена. — Неприятно.
— Не то слово. Она плачет, давление скачет. Руками стирать ей нельзя, суставы.
— И что она решила? Будет рассрочку брать?
Олег отложил вилку.
— Лен, какая рассрочка? У нее пенсия смешная. Ей нельзя волноваться из-за кредитов. Мы должны помочь.
— Мы?
— Ну да. Я посмотрел модели, есть отличный вариант, надежный. Сорок тысяч. С доставкой и подключением в сорок пять уложимся.
Елена поставила чашку на стол чуть громче, чем следовало.
— Сорок пять тысяч? Олег, у нас до аванса пятнадцать. И мне нужны сапоги, я в осенних хожу, а на улице минус.
— Сапоги еще сезон потерпят! — отмахнулся муж. — В ремонт отнесешь. А мама — пожилой человек. Лен, я знаю, у тебя есть отложенные. В томике Пушкина, на полке.
Елена замерла. Она действительно откладывала. По крупицам прятала туда деньги на отпуск. Пять лет она не видела моря. Пять лет вычеркивала из списка покупок всё, кроме самого необходимого, чтобы отложить хотя бы тысячу в месяц.
— Ты рылся в моих вещах? — тихо спросила она.
— Не рылся, а искал свой паспорт, случайно наткнулся. Лен, не будь жадной. Это же форс-мажор. Я как только получу оплату за проект, сразу всё верну. Честное слово.
— Ты два года это обещаешь, Олег.
— Ну сейчас-то ситуация критическая! Мать — это святое. Ей стирать нечем!
— Пусть твоя святая мама попросит сына заработать эти деньги. Иди грузчиком, курьером, хоть что-нибудь. Заработай сорок пять тысяч и купи ей хоть промышленную прачечную.
— Не смей указывать мне! — голос Олега сорвался на фальцет. — Я не для того получал образование, чтобы коробки таскать!
— А есть за мой счет тебе образование не мешает?
Олег вскочил, опрокинув стул. Кричал, что Елена меркантильная, что она не понимает ценности семьи. Елена молча домыла посуду. Внутри что-то оборвалось. Не с треском, не со скандалом — просто устало отпустило.
Утром она забрала конверт из книги. Вытащила и свой старый блокнот, где аккуратным почерком записывала каждую отложенную сумму: «Январь — 800 р., февраль — 1200 р., март — 500 р.». Страница за страницей. Два года её жизни, пропущенных через таблицу Excel лжи.
Она унесла конверт на завод, спрятав в личный шкафчик в раздевалке.
Прошла неделя. Олег играл в молчанку, но исправно ел. Свекровь, Тамара Игоревна, звонила ежедневно. Елена не брала трубку.
На третий день молчания Степаныч вызвал её в кабинет.
— Петрова, ты чего кислая ходишь? — спросил он, наливая чай из термоса. — Семейное?
Елена пожала плечами.
— Да ты не парься, — начальник неожиданно улыбнулся. — Ты у нас лучший контролер за пять лет. Вчера с главного офиса звонили, твою работу отметили. Так что держи нос выше. Ценные кадры — это ты, а не кто-то там.
Елена вышла из кабинета с непривычным ощущением. Её ценят. Её работа важна. Не Олег с его таблицами Excel и обещаниями — она.
В пятницу вечером Елена вернулась домой и увидела в прихожей знакомые грузные туфли.
Тамара Игоревна сидела на кухне, по-хозяйски расположившись во главе стола. Увидев невестку, она демонстративно схватилась за поясницу.
— Явилась, — процедила она. — А я вот еле сижу. Спину так скрутило после стирки в тазу, что хоть скорую вызывай.
— Добрый вечер, Тамара Игоревна.
— Не добрый, Лена, ой не добрый. Олег сказал, ты деньги зажала. Пожалела для матери.
Елена медленно вымыла руки, вытерла их полотенцем и посмотрела на мужа. Олег сидел, уткнувшись взглядом в пустую тарелку.
— Олег сказал? — переспросила она. — А Олег не сказал вам, что эти деньги я заработала в две смены? Пока он «искал себя» в компьютерных играх?
— Не наговаривай на сына! — повысила голос свекровь. — Он старается! У него тонкая натура, ему поддержка нужна. В семье бюджет общий. И решения принимает мужчина. Раз Олег сказал — надо купить машинку, значит, доставай деньги.
Елена посмотрела на Олега. Он молчал. Не заступался, не защищал — просто сидел, ожидая, что она сдастся, как всегда.
Что-то внутри щелкнуло окончательно.
— Запомните: мой кошелек — не касса взаимопомощи для ваших родственников, — твердо сказала Елена, глядя мужу в глаза. — Хотите помогать маме — идите работать.
— Как ты разговариваешь с матерью?! — покраснел Олег. — Немедленно извинись и дай деньги! Иначе...
— Иначе что? — спросила Елена.
Повисла тишина. Секунда. Вторая. Третья.
Елена не отводила взгляда. Она ждала этих слов. Может быть, ждала их два года.
— Иначе мы разведемся! — выпалил Олег. — Я не могу жить с женщиной, которая ненавидит мою семью! Кому ты нужна будешь, работяга заводская?
Елена усмехнулась.
— Давай, — сказала она.
Олег открыл рот и закрыл его. Тамара Игоревна перестала держаться за поясницу.
— Что «давай»? — переспросил он.
— Разводиться давай. Ты предложил, я согласна.
Он явно ждал другого: слёз, крика, того, что она побежит в комнату за книжкой. Однажды так уже было. Три года назад он хлопнул дверью из-за её отпускных, и Елена полночи звонила его друзьям, а утром сама отдала деньги на «курсы по моушн-дизайну». Курсы он бросил на третьем занятии.
— Ты сейчас на эмоциях, — сказал Олег уже тише.
— Нет. Я на эмоциях была два года. А сейчас я просто устала.
Первой опомнилась свекровь. Она поднялась, одёрнула кофту и сразу выпрямилась. Спина, похоже, прошла.
— Собирайся, сынок, — объявила она. — Поедешь ко мне. Нечего тут унижаться. Пусть поживёт одна, посмотрит, каково это. Через неделю сама позвонит.
— Квартира, между прочим, моя, — сказала Елена, — бабушкина. Так что собирайся правда.
Олег ещё посидел, глядя то на мать, то на жену. Потом пошёл в комнату, и оттуда долго доносилось шуршание пакетов, стук, ругань вполголоса. Системный блок он вынес на руках, прижимая к груди, как ребёнка. Монитор завернул в плед. Плед был Еленин, но она промолчала.
— Такси я вызвала, — громко сообщила Тамара Игоревна из прихожей, будто совершила подвиг. — Восемьсот рублей, между прочим. Из своей пенсии.
— Спасибо, — сказала Елена.
— Не тебе делаю.
Кроссовки из прихожей Олег забрал, а зимняя куртка осталась висеть на крючке. Дверь закрылась. Елена постояла в коридоре, потом пошла на кухню и открыла окно настежь. С улицы потянуло морозом и выхлопами, и после застоявшегося воздуха квартиры это было почти приятно.
Утром, в субботу, телефон пискнул уведомлением с Госуслуг: «Супруг подал совместное заявление о расторжении брака. Подтвердите заявление». Отправлено в 01:47 ночи.
Елена долго смотрела на экран. Представила, как Олег сидит у матери на кухне, злой, и тычет в телефон, а Тамара Игоревна стоит над ним: «Подавай, подавай, пусть знает». Он хотел её напугать. Это была та же угроза, что и вчера, только с гербом. Он был уверен, что она не подтвердит.
Она подтвердила. Выбрала дату регистрации — ближайшую свободную, через месяц, двадцать шестое декабря, одиннадцать тридцать. Потом поставила чайник и стала есть бутерброд прямо над раковиной, не садясь, как привыкла за два года. Спохватилась, села.
Первая неделя была странной. Елена приходила со смены и по привычке прислушивалась: щёлкает ли мышь. Не щёлкала. Посуда стояла так, как она её оставила утром, — одна чашка, одна тарелка. Курицы, купленной в понедельник, хватило до четверга. Она даже пересчитала чеки: выходило, что на еду она тратит почти вдвое меньше. Ничего особенного она не ела. Просто никто больше не доедал ночью колбасу и не заказывал пиццу с её карты, «потому что закончились продукты, а ты же не хочешь, чтобы я голодал».
В среду она позвонила провайдеру и перешла с тарифа на пятьсот мегабит на самый простой. Олег когда-то доказывал, что для работы с графикой меньше нельзя. Оператор предложил сохранить скорость со скидкой, Елена отказалась. Разница была шестьсот рублей в месяц. Она записала их в блокнот, на новую страницу.
Олег молчал. Зато в четверг написал короткое: «Куртку мою не выкидывай». Она ответила: «Висит. Приезжай, забирай». Он не приехал.
В раздевалке Галя из соседнего участка, которая развелась лет десять назад и с тех пор говорила об этом охотно и весело, выслушала её и сказала:
— Главное, Ленка, ничего у него не бери и ничего ему не давай. Они потом всё припоминают. Мой через три года пришёл за перфоратором. Три года, представляешь? Жил без перфоратора, а тут вспомнил.
— Мне нечего ему давать.
— Это тебе так кажется, — сказала Галя и закрыла шкафчик.
Елена тогда не поняла, о чём она.
На третью неделю, во вторник, на проходной её окликнули. Тамара Игоревна стояла у турникета в своём пальто с песцовым воротником, который помнил ещё девяностые. Охранник Витя поглядывал на неё с подозрением.
— Пять минут, — сказала свекровь. — Я на автобусе час ехала.
Они вышли за ворота, к остановке. Мело. Елена переступала с ноги на ногу: осенние ботинки опять промокли, пальцы замёрзли.
— Машинку я купила, — начала Тамара Игоревна без предисловий. — В рассрочку. На тридцать шесть месяцев. Три года буду платить, в мои-то годы.
— Ну вот, — сказала Елена. — Купили же.
— Купила. — Свекровь поджала губы. — Ты не думай, что я пришла скандалить. Я поговорить.
Елена ждала.
— Олежек работает, — сказала Тамара Игоревна и почему-то посмотрела в сторону. — Курьером. На велосипеде, от этой… с зелёными сумками. Я ему сказала: сынок, я тебя на пенсию кормить не нанималась, у меня рассрочка. Он поорал, два дня со мной не разговаривал, а потом пошёл.
Елена не нашлась, что ответить. За два года она сказала Олегу про курьера раз двадцать. Хватило двух недель у матери.
— Приходит мокрый весь, — продолжала свекровь. — Колени болят. Спит на раскладушке на кухне, в комнате-то у меня не развернуться. Ест всё подряд. Я ему суп на три дня варю, а он за вечер. Лена, он же понял всё. Мужику нельзя без жены, он опускается. Ты его прими обратно. Он теперь другой.
— Он вам сказал, что хочет вернуться?
— Да что там говорить, я мать, я вижу.
— То есть не сказал.
Тамара Игоревна поправила воротник.
— Я ж тебе как лучше, — сказала она. — Ты одна останешься, тебе сорок скоро. Кто тебя возьмёт? А тут свой, привычный. Работает теперь.
— Мне тридцать шесть.
— Ну вот, скоро сорок.
Подошёл автобус. Свекровь не двинулась с места, и Елена поняла, что главное ещё не сказано.
— И вот что, — Тамара Игоревна понизила голос, хотя на остановке, кроме них, никого не было. — Ты не думай, что мы не знаем. У меня соседка в суде тридцать лет секретарём проработала. Деньги, которые в браке накоплены, — общие. Все. Хоть в книжке, хоть под матрасом. Половина Олежкина. Так что ты подумай хорошенько, что тебе выгоднее.
Она села в следующий автобус, даже не попрощавшись. Елена смотрела ему вслед и думала про Галю и перфоратор.
Вечером она полезла в интернет и за полчаса убедилась, что соседка-секретарь не соврала. Зарплата, которую получаешь в браке, — общее имущество. Отложенная из неё тоже. Неважно, кто сколько приносил в дом. Можно доказывать в суде, что муж не работал без уважительной причины, и иногда суды это учитывают, но это заявление, пошлина, заседания, свидетели. И Олег с его маминой соседкой, которые будут считать каждую копейку в её блокноте.
Она достала конверт, который неделю назад забрала из шкафчика домой, и пересчитала. Пятьдесят одна тысяча четыреста. Потом пересчитала ещё раз, будто сумма могла измениться. Два года. Январь — восемьсот, февраль — тысяча двести. Премия за квартал, которую она ни на что не потратила. Три субботы подряд, отработанные за Галю, когда у той болел внук.
Спала она плохо.
Утром Степаныч, проходя через участок, остановился у её стола.
— Петрова, ты в чём ходишь? — спросил он, глядя вниз.
— В ботинках.
— Вижу, что не в тапках. Минус пятнадцать на улице. Ты у меня ноги застудишь, а мне потом кого на приёмку ставить? Пашку? Он мне опять партию с перекосом пропустит.
— Куплю, Степаныч.
— Когда?
— С аванса.
Он хмыкнул и ушёл, но через час в табеле на декабрь у неё появились две оплачиваемые субботы с двойным тарифом. Елена не стала спрашивать, его ли это рук дело. Взяла обе.
Олег позвонил двадцать пятого, в половине одиннадцатого вечера. Она уже лежала, и когда на экране высветилось «Олег», первым движением было сбросить. Не сбросила.
— Лен, — сказал он. Голос был хриплый, простуженный. — Не спишь?
— Уже почти.
— Я быстро. Лен, я… — Он замолчал, и она услышала, как на заднем плане шумит вода и Тамара Игоревна что-то говорит про полотенце. Потом хлопнула дверь, стало тише. Видимо, ушёл в ванную. — Лен, давай не пойдём завтра.
— Куда?
— Ну в ЗАГС. Давай отменим. Там же можно, я читал, можно просто не прийти, и всё.
— Можно, — сказала Елена. — Но я приду.
— Лен, ну послушай. — Он заговорил быстро, сбиваясь, будто боялся, что она положит трубку. — Я понял всё, правда. Я сейчас работаю. Каждый день. Ты знаешь, как это? Я сегодня на девятый этаж без лифта, заказ на четыре тысячи, а мне оценку в тройку поставили, потому что суп пролился. Я не виноват, что у них пакеты такие. Я вот как прихожу вечером, как сяду… Я теперь понимаю, как ты приходила. Честно. Я раньше не понимал.
Елена молчала. Ей вдруг стало его жалко, и это было хуже всего. Он и правда говорил искренне. Она слышала это по голосу, по тому, как он шмыгает носом, по тому, что он ни разу не сказал «тендер».
— Мать меня пилит с утра до ночи, — продолжал он. — Раскладушка эта. У меня спина. Лен, я домой хочу. Пусти, а? Я посуду буду мыть. Я всё буду.
— А работать?
— Что?
— Если я тебя пущу. Ты будешь работать?
Пауза была короткой. Но Елена её услышала.
— Ну, Лен, я же… Курьером-то это не жизнь, ты сама понимаешь. Это я сейчас, чтоб мать не орала. А дома я бы спокойно портфолио доделал, там немного осталось. Я Серёге писал, у него знакомый в агентстве, он обещал посмотреть. Мне просто нужны условия, понимаешь? Нормальные. А у матери какие условия, я на кухне сплю…
Елена села на кровати. В комнате было свежо: форточку она теперь не закрывала даже на ночь.
— Олег, — сказала она. — Нет.
— Что — нет?
— Не пущу.
Он задышал в трубку. Потом голос у него изменился, будто кто-то другой взял телефон. Хотя, возможно, так и было: дверь ванной снова хлопнула, и Елена отчётливо услышала: «Про деньги скажи».
— Ладно, — сказал Олег. — Ладно. Тогда давай по-честному. По закону. Половина накоплений моя. Ты же сама всё записывала, у тебя там всё по месяцам. Сколько там?
— Пятьдесят одна четыреста.
Она сказала это сразу, не задумываясь, и сама удивилась. Олег, кажется, тоже.
— Ну вот. Двадцать пять с чем-то моих. Мне телефон нужен нормальный, этот в приложении виснет, меня штрафуют за опоздания. И за раскладушку матери… Короче, либо ты отдаёшь, либо в суд. Мне сказали, я выиграю.
— Может, и выиграешь, — сказала Елена. — Завтра в одиннадцать тридцать. Приходи, отдам.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Спокойной ночи.
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз и долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, включила на кухне свет и достала конверт. Отсчитала двадцать пять тысяч семьсот. Купюры были разные: мятые сотни, пятисотки, две пятитысячные — те, что с квартальной премии. Она нарочно отдавала половину из каждой пачки, чтобы не выбирать, какие отдать. Сложила их в чистый почтовый конверт, заклеила. Оставшееся убрала обратно в Пушкина.
Потом открыла блокнот и под последней записью написала: «Декабрь — минус 25 700». Посмотрела на цифру. Зачеркнула «минус», потом дописала его снова, потому что так было честнее.
ЗАГС на Садовой работал с девяти. В коридоре пахло мокрыми пальто и чьими-то духами. На банкетке у окна сидела молодая пара с огромным букетом, обоим лет по двадцать, девушка в белом пуховике. Они ждали своей регистрации в соседнем зале и хихикали. Елена села на другой конец банкетки.
Олег пришёл в одиннадцать двадцать пять. Прямо со смены или перед сменой, она не поняла: за спиной у него торчал зелёный короб, на куртке блестели нашивки. Куртка была не его зимняя, а какая-то тонкая, форменная. Лицо обветренное, нос красный. Он похудел, это было видно даже через куртку.
— Мать не пришла? — спросила Елена.
— Она в поликлинике. — Он сел рядом, короб стукнулся о стену. Девушка в белом пуховике покосилась на него. — Лен, ну может, всё-таки…
— Мы же вчера всё обсудили.
— Ты обсудила.
— Нет, Олег. Мы обсудили.
Он потёр руки. Пальцы были красные, в цыпках. Елена раньше видела у него только мягкие ладони человека, который держит мышку.
— Перчатки купи, — сказала она. — Нормальные, с пальцами.
— С пальцами экран не нажимается.
— Есть специальные. Для сенсора.
— Знаю я. — Он помолчал. — Дорогие.
Их вызвали ровно в одиннадцать тридцать. Женщина за столом, немолодая, с аккуратной причёской, ничего не спрашивала и ничего не уговаривала. Проверила паспорта, дала расписаться в двух местах. Олег задержал ручку над бумагой, и Елена подумала, что сейчас он скажет: «Я передумал». Женщина тоже, видимо, подумала, потому что подняла глаза и чуть наклонила голову.
Олег расписался.
Свидетельства им выдали каждому своё. В паспорта поставили штампы. Вся процедура заняла минут десять, меньше, чем очередь в поликлинике.
В коридоре молодые с букетом уже ушли. Елена достала из сумки конверт и протянула ему.
— Двадцать пять семьсот. Пересчитай.
Он взял конверт, повертел. Не открыл.
— Ты правда отдаёшь?
— Ты же сам сказал: по закону.
— Я думал, ты будешь… — Он не договорил.
— Ругаться?
— Ну.
— Некогда мне, Олег. У меня смена в два.
Он всё-таки открыл конверт и стал считать, прямо тут, у подоконника, шевеля губами. На пятитысячных задержался, Елена видела, как он узнал их. Он знал, откуда эта премия: она тогда пришла домой радостная, а он сказал, что это хорошо, потому что у него как раз слетела лицензия на программу.
— Всё верно, — сказал он и сунул конверт во внутренний карман форменной куртки. Потом постоял, глядя в пол. — Куртку я заберу. Зимнюю. Можно в субботу?
— В субботу я работаю. В воскресенье после двенадцати.
— Ладно.
— Олег. Телефон купи. Не отдавай матери за раскладушку.
Он дёрнул плечом. Ни да, ни нет. У него пискнул телефон, он посмотрел на экран и сразу подобрался.
— Заказ, — сказал он. — Мне идти надо. Там ресторан через два квартала, если за семь минут не заберу — штраф.
И ушёл. Не оглянулся, короб качался у него за спиной. Елена смотрела в окно, как он отстёгивает велосипед от ограды, путается в замке, роняет перчатку, поднимает. Поехал он, стоя на педалях, по обледеневшему тротуару, и она поймала себя на том, что ждёт, не упадёт ли. Не упал.
До смены оставалось два с половиной часа. Елена вышла на Садовую, прошла мимо остановки и свернула в обувной, который был на углу, сколько она себя помнила, и куда она ни разу не заходила, потому что там было дорого.
Продавщица, девочка с колечком в брови, сначала принесла ей что-то на каблуке, потом, посмотрев на неё повнимательнее, — кожаные, на толстой подошве, с мехом внутри.
— Эти не промокают, — сказала она. — Их даже реагентами не разъедает. У нас их берут те, кто много ходит пешком.
— Я много стою, — сказала Елена.
— Тем более.
Сапоги стоили восемь девятьсот. Елена прошлась в них до зеркала и обратно, постояла, покачалась с пятки на носок. Ноги было тепло, впервые за месяц.
— Беру, — сказала она. — Старые можно у вас оставить? Выкинете?
Девочка кивнула и унесла их за шторку, держа двумя пальцами за голенище.
На проходную Елена пришла на сорок минут раньше. Витя-охранник посмотрел на её ноги, потом на неё.
— Обновка, Петрова?
— Обновка.
— А чего такая довольная?
Она подумала и не стала ничего объяснять. Приложила пропуск к турникету, он пискнул, и она пошла через двор к цеху, по прямой, прямо по снежной каше, в которую ещё утром ни за что бы не ступила.
