Я встретила любовницу мужа в очереди к гинекологу. Мы обе были беременны.
Тест показал две полоски.
Я стояла в ванной комнате, сжимала в пальцах эту маленькую пластиковую полоску и смотрела на неё так, будто она была то ли приговором, то ли чудом. Я сама не могла понять.
Мы с Андреем хотели ребёнка. По крайней мере, когда-то хотели. Мы говорили об этом — давно, примерно год назад. Потом разговоры сами собой сошли на нет. Он всё чаще задерживался на работе. Я постепенно привыкала к пустым вечерам. Мы не скандалили, не били посуду, не хлопали дверями. Просто стали немного дальше друг от друга. Как два человека, которые живут в одной квартире и молча договорились не мешать.
Но ребёнка я всё равно хотела. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое не советуется с разумом.
И вот — две полоски.
Я вышла из ванной. Андрей уже ушёл. На кухонном столе осталась его чашка с недопитым кофе и тарелка с крошками. Последнее время он завтракал один — рано, пока я ещё спала.
Я записалась к гинекологу на понедельник. Решила: сначала схожу сама, всё узнаю, а потом скажу ему. Когда буду уверена. Когда сама пойму, что со мной происходит.
В женской консультации было душно. Очередь небольшая — человек пять. Я села на стул у стены. Рядом девушка листала журнал. Напротив женщина лет сорока прикрыла глаза и полулежала на стуле. Все молчали. В коридорах женских консультаций вообще редко разговаривают.
Я достала телефон. Открыла ленту и просто водила пальцем по экрану, чтобы чем-то занять руки.
И тут вошла она..
Я узнала её сразу, хотя видела всего один раз. В июле, на парковке у «Ленты». Андрей заезжал за водой, я осталась с сумками у багажника и увидела, как из его машины вылезает девушка с короткой стрижкой. Она что-то говорила ему в открытое окно и смеялась. Потом он сказал: коллега, подвозил до метро. Я поверила. Точнее, решила не проверять.
Теперь на ней была бежевая куртка не по погоде и в руках папка с обменной картой. Она села через два стула от меня, положила папку на колени и стала поправлять её края, чтобы лежала ровно.
Я смотрела в телефон. Лента не двигалась, я просто держала палец на экране.
У неё зазвонил телефон. Она ответила негромко, прикрывая рот:
— Да. Нет, я уже сижу... Ну я же говорила, что в двенадцать. Андрей, я не могу сейчас.
И убрала телефон в карман.
Медсестра открыла дверь и позвала:
— Крылова, заходите.
Она встала, поправила куртку и зашла. Женщина напротив приоткрыла глаза, посмотрела на дверь и опять прикрыла.
Я просидела ещё двадцать минут. Потом позвали меня.
Врач была молодая, уставшая, с браслетом-резинкой на руке. Она посчитала по моим числам, сказала: пять недель, может, чуть меньше. Выдала листок с анализами, велела прийти после них. Спросила, первая ли беременность. Я сказала, что первая. Она сказала: тридцать три — не страшно, но тянуть с постановкой на учёт не надо.
Я сказала спасибо два раза, зачем-то.
На крыльце она меня ждала. Стояла у стенда с расписанием и грела руки в карманах.
— Вы Ирина?
— Да.
— Я Алина.
— Я поняла.
Она кивнула, будто мы договорились о чём-то. Потом сказала:
— Он говорил, что вы разводитесь. Что уже документы.
— Нет.
— Что живёте, как соседи, и что осталось формально.
— Как соседи — это правда, — сказала я. — Остальное нет.
Она смотрела куда-то мне в воротник.
— У меня тринадцать недель.
— У меня пять.
Она моргнула и стала дышать чаще. Я думала, она сейчас скажет что-нибудь такое, после чего можно будет её ненавидеть спокойно и с удовольствием. А она сказала:
— Я не хочу быть виноватой. Я не набивалась. Он сам приехал в августе и сказал, что всё решит до Нового года.
— Он и мне много чего говорил.
— Вы ему скажете, что мы виделись?
— Скажу.
Она ещё постояла, потом пошла к остановке. Я пошла в другую сторону, хотя мне тоже было к остановке.
По дороге я зашла в магазин и купила творог. Потом дома обнаружила, что купила две упаковки, и ещё одна, открытая, стоит в холодильнике с пятницы. Я всё это выставила на полку, закрыла дверцу и постояла у холодильника, держась за ручку.
Андрей пришёл в двадцать минут десятого. Разулся, повесил куртку, спросил, есть ли что поесть.
— Я беременна, — сказала я.
Он остановился в коридоре. Потом подошёл, обнял меня и сказал:
— Ир. Ну ты чего молчала.
Он говорил это искренне. Вот что было самое странное. Он держал меня за плечи, у него было живое, растерянное лицо, и он правда обрадовался.
— Я сегодня была в консультации, — сказала я. — Там Алина сидела.
Он опустил руки. Спросил:
— Какая Алина?
Вот после этого стало окончательно понятно, что я не ошиблась.
Он прошёл на кухню, сел на табурет, не разогнувшись до конца, как садятся на минуту. Потом спросил:
— А у тебя какой срок?
— Пять недель.
Он молчал и явно считал. Я видела, как он считает. Тринадцать и пять, август и октябрь, кто раньше, кто позже.
— Ир, я не знаю, что сказать.
— Не говори.
— Я хотел сам. Я собирался. Просто там всё... я не думал, что она...
— Собери вещи до субботы.
Он поднял голову.
— Куда я поеду?
— Мне всё равно.
Он не уехал в субботу. Спал в комнате на диване, а я в спальне. В пятницу принёс мандарины, в воскресенье первый раз за год помыл посуду после ужина, весь стол потом был в воде. Говорил, что ни одного ребёнка не оставит. Говорил, что надо сесть и всё спокойно обсудить, по-взрослому. Я спрашивала, что именно обсудить. Он отвечал: всё.
Уехал он в среду, к матери, на Чкалова. Взял одну сумку и зарядку. Половину рубашек оставил в шкафу, и они висели там до весны.
Тамара Петровна позвонила мне через неделю. Она не кричала и не защищала его, за это я ей до сих какого-то благодарна.
— Ира, я не оправдываю. Мне за него стыдно, я ему это сказала. Но ты подумай. Ты одна останешься с маленьким.
— Я знаю.
— Он дурак, но он не бросит.
— Тамара Петровна, он уже.
Она помолчала и сказала:
— Если что, я по выходным могу. Ты только скажи заранее, у меня давление.
Дальше пошла обычная жизнь, и это оказалось хуже всего. Я вставала в шесть двадцать, ехала на работу, считала чужие деньги. У нас фирма торгует стройматериалами, я там бухгалтер, и в ноябре начинается сезон, когда все вспоминают про акты сверки. Меня тошнило от запаха кофе в офисе, и я стала заваривать в термос шиповник, как бабушка. Лена из отдела продаж узнала раньше всех — по шиповнику, а не по животу.
— Ты сходи к ней, поговори, — сказала Лена в курилке, куда я зачем-то с ней вышла. — Женщина с женщиной всегда договорится.
— О чём?
— Ну чтобы она отступила.
Я ответила, что она не собака, чтобы отступать, и Лена обиделась на два дня.
Ипотеку мы брали четыре года назад, двушка в кирпичном на Восточном, платёж двадцать восемь тысяч. Мы всегда делили пополам. В ноябре он перевёл свои четырнадцать, в декабре четырнадцать, в январе десять и написал: «остальное потом, зарплату задержали». Потом не было. Я закрыла платёж сама, и ещё раз сама, и в феврале поняла, что моих денег хватает ровно до конца месяца, если не заболеть.
Я сходила к юристу, женщине в офисе над магазином запчастей. Отдала три с половиной тысячи за консультацию и полтора часа слушала спокойные, скучные вещи. Что квартиру в ипотеке нельзя просто так разделить, нужно согласие банка и покупатель, который согласится на такую сделку. Что выкупить его долю я могу, но банк должен одобрить меня одну, а с моей зарплатой и с декретом впереди шансов немного. Что алименты при двоих детях от разных матерей делятся: на каждого по одной шестой, и если Алина подаст, моя доля станет меньше. Юрист сказала это ровно, как про НДС.
— То есть чем больше у него детей, тем меньше моему?
— Да.
Я приехала домой, села с блокнотом и посчитала всё на два года вперёд. Декретные, коммуналку, детскую поликлинику, коляску, ипотеку. Получилось, что не получается. Я переписала три раза, разными способами, и всё равно не получалось.
Тогда я впервые подумала про продажу квартиры. И отложила эту мысль, как откладывают счёт, который придёт всё равно.
Он приехал в середине февраля. Без звонка, с мандаринами и пакетом, в котором были чепчики. Два чепчика, оба с зайцами.
— Я в «Детском мире» был, — сказал он. — Там скидки.
Он сидел на кухне и говорил про то, какая Алина, оказывается, тяжёлая на характер, как она плачет каждый вечер, как у неё мать из Балахны звонит и учит его жить. Что он всё испортил. Что он думал, будто у нас с ним уже ничего нет, а теперь понял, что было. Что он не спит.
— Ир, можно я останусь?
Я сказала, что нет. Потом пошла в комнату и не закрыла за собой дверь.
Он пришёл минут через десять. Сел на край постели, погладил меня по спине через футболку, и я лежала и думала, что футболка его, старая, с воротом, растянутым на его шею. Он лёг рядом, обнял, положил руку мне на живот, там ещё ничего не было, только чуть-чуть.
— Какая ты тёплая, — сказал он.
Я повернулась к нему. Он целовал меня так, как целовал в первые годы, когда мы жили в съёмной на Гагарина и у нас не было ни машины, ни ипотеки, ни его коллег. Я помню, что я всё время помнила про Алину и всё равно не остановилась. Это было тихо, торопливо и не очень удобно, у него была холодная пряжка ремня, и он не снял до конца свитер. Потом он лежал и смотрел в потолок, и держал меня за руку слишком крепко, как будто договаривался.
Утром он встал раньше меня. Я слышала, как он в ванной чистит зубы моей щёткой, потому что своя уехала вместе с зарядкой. Я сварила ему кофе. Он выпил стоя, посмотрел на телефон и сказал:
— Мне надо ехать. У Алины в одиннадцать УЗИ, я обещал.
И всё. Даже без лица, без паузы, просто расписание.
Я забрала у него чашку, поставила в раковину и сказала:
— Больше вот так не приезжай.
— Ир.
— Позвонишь — поговорим. Приезжать не надо.
Он спросил, обиделась ли я. Я сказала, что нет, и это была почти правда. Я не обиделась, я перестала на что-то надеяться, а это тише, чем обида.
Он позвонил через две недели и сказал, что квартиру надо продавать.
— У меня кредит, — сказал он. — Я за съём плачу тридцать пять. Мне нужны мои деньги.
— Твоих денег там половина.
— Вот половина и нужна.
Я ждала, что во мне что-то поднимется. А поднялось облегчение, которое я сама себе долго не разрешала. Потому что я уже месяц знала, что сама эту квартиру не удержу, и мне нужно было, чтобы это предложил он.
Мы разговаривали об этом раз шесть, в основном по телефону, один раз в кафе у МФЦ, где он взял солянку и не стал её есть. Он торопил, потому что Алине рожать в мае. Я не торопила, потому что мне рожать в июле и мне надо было куда-то переехать до этого, а не после. Мы оба это понимали и оба делали вид, что уступаем.
Договорились так: продаём, закрываем остаток ипотеки, он получает два миллиона, остальное мне. Он сначала требовал ровно половину, потом я положила перед ним распечатку платежей — шесть месяцев я платила одна, — и он посмотрел, сказал «ну ладно» и отвернулся к окну. Я думала, будет хуже.
Покупатель нашёлся в апреле, семья с материнским капиталом, и всё тянулось долго и нудно: справки, согласие банка, ячейка, риелтор по имени Вадим, который каждый раз говорил «дорогие мои» и опаздывал. Показывали квартиру восемь раз. Я мыла полы перед каждым показом, на шестом месяце, и Вадим говорил: «Ирина, вы прелесть».
Алина позвонила мне в конце апреля. Я не сразу узнала номер.
— Извините. Я хотела спросить. Он вам деньги отдаёт?
Я могла сказать что угодно. Я даже успела подумать, как именно соврать, чтобы ей стало хуже. И сказала как есть:
— С ноября он перевёл мне сорок две тысячи.
Она молчала.
— Он говорит, что всё уходит вам. На ипотеку.
— Ипотеку я плачу сама. Квартиру мы продаём, он получит два миллиона.
Опять молчание. Потом:
— Два?
— Два.
— Он сказал, восемьсот.
Я не знала, что на это отвечать, и не ответила. Она сказала «спасибо» и «извините» и положила трубку. Больше мы не разговаривали никогда.
Андрей позвонил вечером, злой.
— Ты зачем ей всё выложила?
— Она спросила.
— Ты понимаешь, что теперь у меня тут?
— Нет, — сказала я. — И, Андрей, я не хочу понимать.
Он бросил трубку. Потом написал: «спасибо». С маленькой буквы и без точки.
Сын у них родился восьмого мая. Он прислал фотографию: свёрток, полоска лба, его рука с обручальным кольцом, которое он, оказывается, так и не снял. Я посмотрела на фотографию, закрыла телефон, доделала отчёт по контрагенту и ответила на следующий день: «Поздравляю». Тамара Петровна позвонила мне через пару дней сама и сказала, что мальчик крупный, четыре сто, и что она ездила. Голос у неё был другой, тёплый, немножко виноватый за то, что тёплый. Я сказала, что это хорошо. Мы обе понимали, что произошло, и обе не стали это называть.
Сделку закрыли в конце мая. Я в тот же месяц купила однушку в Северном, тридцать четыре квадрата, девятый этаж, лифт, окна на школьный двор. Три миллиона двести, и ещё двести моих, которые я копила непонятно на что три года. Ремонт там был чужой, с бежевыми обоями, и на кухне остались хозяйские шкафы, которые мне не нравятся до сих. От моей работы туда сорок минут с одной пересадкой. Поликлиника через дорогу — я это проверила до того, как посмотрела саму квартиру.
Переезжала я четырнадцатого июня. Тридцать четыре недели, спина не разгибалась, и я наняла двух грузчиков, а они опоздали на два часа и потом просили доплатить за лифт.
Андрей приехал сам. Написал утром: «Помочь?» — и я ответила: «Приезжай к двум». Не потому что я его пожалела. Потому что у меня была разобранная кроватка в коробке, которую я не могла даже сдвинуть, и две сумки с книгами.
Он таскал коробки молча, в старой футболке, и я заметила, что он сильно похудел и что ботинки у него совсем разбитые. Он сказал, что берёт смены в такси по субботам, потому что на два миллиона они взяли ипотеку на студию, и платёж двадцать шесть. Сказал, что Мирон спит только на руках. Сказал, что Алина с ним почти не разговаривает.
— Она с матерью теперь, — сказал он. — В Балахне. Приехала мать помогать и как поселилась.
Я расписывалась в бумажке грузчикам и слушала это, как слушают радио в чужой машине.
Когда всё занесли и он вынес пустые коробки на площадку, он вернулся, вытер руки о футболку и остановился посреди комнаты.
— Ир. Можно я просто посижу немножко? Я не про то. Я правда просто посижу.
Пол был весь в пыли, из мебели стоял только матрас и мой старый стул.
— Нет, — сказала я. — Езжай.
Он кивнул. Не спорил. У двери обернулся и спросил, когда мне срок.
— Двадцать восьмое июля. Плюс-минус.
— Ты позвонишь?
— Позвоню, когда рожу. Приезжать будешь по договорённости, не просто так. У меня тут домофон, я его тебе напишу потом.
Он ушёл. Я слышала, как он в подъезде долго вызывал лифт.
Потом я вышла на балкон, потому что в комнате пахло чужой пылью, и позвонила матери в Волгоград. Она сразу начала говорить, что я сумасшедшая, что переезжать на таком сроке нельзя, что надо было к ней.
— Мам. Записывай адрес.
— Диктуй.
— Северный, Дружбы, дом одиннадцать, корпус два. Квартира сто девять.
— Одиннадцать, два, сто девять, — повторила она. — Дружбы? Через «у»?
— Через «у», мам. Улица Дружбы.
