Им сказали, что у совершенно здоровой девушки ночью просто остановилось сердце, но через три года выяснилось, что на самом деле произошло тогда в комнате молодожёнов Когда Прие исполнилось восемнадцать, она думала совсем не о свадьбе. Девушка хотела продолжить учёбу, найти хорошую работу и однажды сама выбрать мужчину, с которым проведёт жизнь. Но родители решили её судьбу за неё. Семья находилась в тяжёлом положении. Отец задолжал крупную сумму, кредиторы всё чаще приходили к их дому, а денег иногда не хватало даже на самые необходимые вещи.
Именно тогда появился Раджив. Ему был семьдесят один год. Он владел несколькими предприятиями, огромным домом и считался одним из самых богатых людей в округе. Несколько лет назад мужчина овдовел и теперь решил снова жениться. Его выбор пал на Прию. Раджив был старше даже её отца, однако родителей девушки это не остановило. Более того, богатый мужчина согласился взять Прию без приданого и пообещал закрыть большую часть долгов её семьи. Когда родители сообщили дочери, что она станет его женой, Прия расплакалась. Она умоляла их отказаться от этой свадьбы, говорила, что почти не знает Раджива и не хочет становиться женой человека, который годится ей в дедушки. Но отец был непреклонен. — Ты ещё слишком молодая, чтобы понимать. Зато рядом с ним никогда не узнаешь, что такое бедность. Через несколько недель состоялась роскошная свадьба. В тот день Прия почти всё время сидела с опущенной головой. Вокруг играла музыка, гости разговаривали, смеялись и восхищались дорогими украшениями невесты. Но почти никто не обращал внимания на то, что сама Прия за весь вечер ни разу не улыбнулась. Зато Раджив выглядел совершенно счастливым. Он постоянно поглядывал на молодую жену, довольно улыбался и принимал поздравления. Было видно, насколько мужчина гордился тем, что смог жениться на такой молодой красавице. Поздно вечером церемония закончилась. Прию отвели в комнату молодожёнов. Через несколько минут туда вошёл Раджив, после чего дверь закрылась.
Что происходило внутри следующие несколько часов, родственники девушки узнали лишь спустя три года..
Тело привезли в половине шестого утра, когда на улице ещё горел один фонарь у поворота.
Подъехала белая машина, из неё вышли двое мужчин из дома Раджива и водитель. Они внесли Прию во двор на носилках, накрытых белой простынёй, поставили у порога и сказали, что ночью у девушки остановилось сердце. Один из них протянул отцу сложенный лист — заключение доктора Бхатта, семейного врача Раджива. Там было написано про сердечную недостаточность.
Сарита сначала не поняла, что это её дочь. Она вышла с кувшином, подумала, что привезли какие-то подарки, и только потом увидела ступни под простынёй и серебряную цепочку на левой ноге, которую сама надевала Прие вчера вечером.
— Лицо не открывайте, — сказал старший из мужчин. — Так лучше. И кремировать надо сегодня, до полудня.
Сарита всё равно открыла. Она стянула простыню с головы, села на землю и стала вытирать дочери уголок губ краем своего сари, потому что там что-то запеклось. От Прии шёл странный запах — не больничный, а такой, какой бывает от жестянок, которые стоят в поле у арендаторов. Через несколько секунд Мохан взял жену за плечи и оттащил.
— Не позорь нас перед людьми, — сказал он тихо.
К девяти утра во дворе уже сидели родственники. Кто-то привёз гирлянды, кто-то дрова, кто-то громко удивлялся, как же так — совсем здоровая девочка, восемнадцать лет, вчера ещё в красном сари. Мать Прии не плакала в голос, как положено. Она несколько раз уходила в дом, брала мокрую тряпку и протирала стол, на котором ничего не стояло.
Раджив на кремацию не приехал. Приехал его сын Виджай, мужчина лет сорока пяти, в белой рубашке, с телефоном в руке. Он постоял пятнадцать минут, сказал Мохану, что отец в шоке и лежит под капельницей, что такая уж судьба, и что дом Раджива берёт на себя все расходы.
К вечеру всё было закончено.
А через неделю к Мохану пришёл человек от Раджива и привёз расписки. Долг в шестьсот тысяч рупий был закрыт весь, кроме мелочи, которую отец брал у своего же двоюродного брата. Кредиторы перестали приходить. Мохан ходил по двору с этими бумагами и показывал их всем, кто заходил, и говорил одно и то же:
— Он человек слова. Как обещал, так и сделал.
Никто в семье не спросил вслух, за что именно заплатили эти шестьсот тысяч.
Прошло три года.
Дом стал другим. Мохан перекрыл крышу, поставил новую железную калитку, купил холодильник и подержанный скутер, на котором ездил в город. Потом он открыл лавку строительных материалов у трассы — цемент, краска, гвозди, сетка. Первый год шло хорошо, а потом рядом открылся магазин побольше, и мешки с цементом начали лежать у Мохана до тех пор, пока не превращались в камень.
Сарита в первый год почти не выходила из дома. На второй год пошла работать. Сначала помогала на школьной кухне, потом устроилась к портному Салиму — обшивала края, ставила подкладку, пришивала крючки. Платили немного, но платили ей самой. Она складывала деньги в железную коробку из-под печенья, коробку держала в чехле швейной машинки, и за три года там набралось тридцать одна тысяча. Мохан об этой коробке не знал. Не потому, что Сарита что-то задумала. Просто он ни разу не спросил.
Чемодан Прии стоял под кроватью. В нём лежали учебники, тетради за двенадцатый класс, две пары обычных сандалий и справка из колледжа, куда она хотела поступать на бухгалтерский. Сарита пыль с чемодана вытирала, но не открывала.
Меене в год свадьбы сестры было четырнадцать. Теперь ей было семнадцать, а в феврале исполнялось восемнадцать. Она училась в двенадцатом классе, хорошо считала, плохо писала по-английски и мечтала работать в банке, потому что у банка в городе были стеклянные двери и кондиционер.
В ноябре в дом приехал Нареш, тот самый посредник, который в своё время привёл к ним Раджива.
Он сидел на веранде, пил чай с двумя ложками сахара и рассказывал про хорошую семью из Джалны. Жених — Кишор, сорок четыре года, вдовец, свой транспорт, четыре грузовика, дом из двух этажей. Детей от первой жены нет. Отец у него, Рамлал, человек серьёзный, сам приедет смотреть девушку.
— Возраст, конечно, есть, — сказал Нареш. — Но зато не мальчишка. Мальчишки сейчас пьют и по телефону сидят.
Мохан согласился в тот же вечер. Через неделю Рамлал приехал, посмотрел Меену, поговорил про цены на дизель и уехал довольный. А ещё через неделю Мохан привёз из Джалны деньги — двести тысяч рупий аванса. Половину он сразу отдал за долг по лавке, на остальное заказал новую вывеску и заплатил вперёд за тент во двор.
Сарита узнала про это не от него. Ей рассказала соседка, у которой муж возил Мохана в Джалну.
Вечером она спросила прямо:
— Ты уже деньги взял?
— Взял, — сказал Мохан. — Свадьба в марте, после её дня рождения. Всё по закону, восемнадцать будет.
— Ей сорок четыре.
— А мне пятьдесят три. И что? — Мохан отставил тарелку. — Ты хочешь, чтобы она, как в кино, сама себе выбрала? Пусть выбирает. Только пусть сначала скажет, кто за её колледж платить будет.
Меена всё слышала из другой комнаты. Она вышла, постояла в дверях и сказала, что ей ещё экзамены сдавать. Мохан ответил, что экзамены никто не отменяет, сдавай, кто мешает.
На этом разговор кончился. В доме ещё три недели было тихо, будто ничего не решили.
В начале декабря, в субботу, к калитке пришла женщина.
Сарита возвращалась от Салима с пакетом подшитых блузок и увидела, что у калитки, на корточках, сидит худая женщина лет пятидесяти в застиранном зелёном сари, с полиэтиленовым мешком на коленях. Женщина встала и сложила руки.
— Вы мать Прии?
— Да.
— Я Камла. Я двенадцать лет работала на кухне в доме Раджива-сахиба.
Сарита открыла калитку и провела её во двор. Дала воды. Женщина выпила полный стакан, поставила его на землю и не стала пить второй.
— Я слышала от Нареша, что вы младшую отдаёте, — сказала Камла. — Он в Джалне у моей племянницы сватал. Он про вашу семью хорошо говорил. Я тогда два дня не спала и приехала.
— Говори, — сказала Сарита.
Камла говорила минут сорок. Она не плакала и почти не смотрела на Сариту — смотрела на свои руки.
В ту ночь её оставили дежурить у комнаты молодожёнов, потому что в доме было много гостей и кто-то должен был приносить воду и лёд. Прия попросила воды два раза. Во второй раз она попросила Камлу не уходить от двери. Сказала: «Ты стой тут, тётя, ладно?» Камла тогда подумала, что девочка просто боится, и ответила, что бояться нечего, сахиб хороший человек, никогда никого не ударил.
Потом пришёл Раджив. Камла отошла к лестнице, как положено. Дверь была толстая, но слышно кое-что было. Раджив смеялся и что-то говорил про украшения, чтобы она их сняла, и что она теперь хозяйка всего дома. Прия почти не отвечала. Один раз Камла услышала, как она сказала: «Пожалуйста, не надо». Потом стало тихо, потом снова его голос, ближе к двери, потом звук, будто отодвинули кувшин.
Минут через двадцать Прия вышла из комнаты и пошла в умывальную в конце коридора. Шла босиком, украшения были на ней. Камла спросила, нужно ли полотенце. Прия сказала: «Нет, тётя, иди спать».
— Она мне ещё улыбнулась, — сказала Камла. — Один раз за всю свадьбу, и вот тогда.
Ещё через несколько минут в коридоре закричал Раджив. Камла прибежала. Прия лежала на полу у умывальной, на боку, её рвало, и она никак не могла вдохнуть. В коридоре стоял тот самый запах, от жестянок. Маленькая бутылочка из тёмного стекла, из тех, в которых продают средство от насекомых для поля, лежала под её рукой. Пустая.
Раджив сидел на краю кровати в комнате, в своей белой курте, и повторял, что он ничего ей не сделал, что он только сел рядом. Он не подходил к ней близко. Он вообще плохо соображал — ему был семьдесят один год, и он выпил вечером.
Потом пришёл Виджай.
— Я ему сказала: сахиб, машина же во дворе, до больницы двадцать минут, — сказала Камла. — Он стоял в дверях с ключами в руке. Он сказал: если её привезти в больницу, к утру здесь будет полиция. Молодая жена, первая ночь после свадьбы, обязательное дознание, вскрытие, дело. Он сказал: отца посадят, семью закончат. Он позвонил доктору Бхатту. Доктор Бхатт живёт в Айдхане, это сорок минут, и ещё он не сразу трубку взял.
Сарита ничего не спросила. Она сидела и держала пакет с блузками на коленях.
— Она дышала, когда он звонил, — сказала Камла. — Я ей голову держала. Она мне сари в руке зажала, вот здесь, у плеча. Когда доктор приехал, уже всё.
Дальше Камла рассказала совсем коротко. Пол в коридоре мыла она. Бутылочку Виджай унёс сам. Доктор Бхатт сидел с Виджаем на кухне и пил чай, пока писал бумагу. Утром к ней подошёл Виджай, сказал, что девочка была больная от рождения, что об этом лучше не болтать, и дал двадцать тысяч рупий. Потом два года платил за школу её сына. В прошлом году в доме сократили людей, и Камлу отпустили — сказали, что старая, готовить теперь будет повар из города.
— Почему ты три года молчала? — спросила Сарита.
— Потому что мне платили и я боялась, — сказала Камла. — И кто меня будет слушать? Я кухарка. У меня даже бумажки нет. — Она помолчала. — А теперь вы вторую отдаёте. Я подумала: пусть хоть вы знаете, что с первой было.
Она отказалась остаться на ночь. Сарита дала ей на автобус, Камла взяла.
Мохан вернулся из лавки в девятом часу. Сарита рассказала ему всё, стоя, не садясь, и голос у неё не дрожал только потому, что она говорила медленно.
Мохан слушал, снимая рубашку.
— И ты поверила? — сказал он. — Женщина, которую выгнали с работы. Пришла к матери, у которой дочь умерла, рассказала страшное. Завтра придёт за деньгами.
— Она деньги не просила.
— Значит, послезавтра попросит.
Он ушёл во двор, потом вернулся и налил себе воды. И вот тут он сказал то, что Сарита потом вспоминала чаще всего.
— Даже если так. — Он поставил стакан. — Даже если она сама это сделала. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что моя дочь в первую ночь, в чужом доме, отравилась, как... — Он не закончил. — Ты хочешь, чтобы про нашу семью это говорили? У нас ещё одна девочка. Кто её возьмёт?
— Её уже взяли, — сказала Сарита. — За двести тысяч.
Мохан ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула крышка от кастрюли.
— Я эти двести тысяч в лавку вложил! — крикнул он. — Мне их возвращать нечем! Ты в своей коробке столько наберёшь?
Он всё-таки знал про коробку.
В ту ночь Сарита не спала. В четыре утра она пошла в кладовку, включила лампочку и встала перед полкой, где стояли банки с краской, которые остались от ремонта. За банками раньше была тёмная бутылочка с составом для опрыскивания, ещё от отца Мохана, — им никто уже лет пять не пользовался. Сарита это место помнила, потому что сама однажды переставляла банки и подумала, что надо бы выкинуть. Бутылочки за банками не было.
Она стояла там, пока не заболели глаза от лампочки. И вспомнила, как накануне свадьбы Прия долго сидела в кладовке — искала свои старые тетради, чтобы отдать Меене. И вспомнила ещё, как дочь вечером, уже в красном, сказала ей: «Ма, я к нему женой не войду». Сарита тогда ответила: не говори глупости, все так говорят, и я так говорила.
В понедельник Сарита не пошла к Салиму. Она надела чистое сари, доехала на автобусе до города и пошла к дому Раджива.
Её впустили не сразу. Потом вышел Виджай — в тех же белых рубашках он, видимо, ходил всегда. Он узнал её и не удивился.
— Садитесь, — сказал он. — Чай?
Сарита не села.
— Я хочу поговорить с ним.
— Отцу семьдесят четыре. У него после инсульта путается. Он вас не узнает.
— Я хочу.
Виджай пожал плечами и повёл её через двор в боковую комнату. Раджив сидел в кресле у окна, в мягкой шапке, тонкий, с очень чистыми ногтями. Перед ним работал телевизор без звука.
— Папа, это мать Прии, — громко сказал Виджай.
Раджив посмотрел на Сариту, потом на сына, потом опять на Сариту.
— Прия, — сказал он. — Она испугалась. Я ей ничего не сделал. Я только сел рядом. — Он показал рукой на кровать, которой в этой комнате не было. — Я ей браслеты купил, шесть штук. Я старый, но я не зверь. Это она такая была.
Он сказал это спокойно, как повторяют вещь, в которой давно разобрались.
Сарита стояла и смотрела на его чистые ногти.
В коридоре Виджай прикрыл дверь.
— Вы слышали, — сказал он. — Больше ничего нет.
— Камла говорит, у тебя ключи в руке были.
Виджай не стал спрашивать, какая Камла.
— Были, — сказал он. — И знаете, что было бы дальше? Ночь, дознание, магистрат, вскрытие, фотографии в газете. Отца в семьдесят один год под следствие. Здесь работают сто двадцать человек, у меня две дочери, старшая тогда была на выданье. А девочку уже не спасли бы, врач сказал — такое средство, пятнадцать минут.
— Врач приехал через час.
— Врач сказал, — повторил Виджай ровно, — что не спасли бы.
Он достал телефон, посмотрел на экран и убрал.
— Мы вам закрыли шестьсот тысяч. Ваш муж сам торопил с кремацией, я его не заставлял, он боялся разговоров больше меня. Если вам сейчас нужны деньги, скажите цифру. Я не буду делать вид, что мне нечего терять. У меня младшая в марте выходит, и я не хочу, чтобы у её жениха в семье об этом говорили. Назовите сумму, и мы больше не увидимся.
— Сколько ты Камле дал?
— Двадцать тысяч.
— А мне сколько?
Виджай посмотрел на неё и впервые сбился.
— Три лакха, — сказал он.
Сарита подумала о коробке с тридцатью одной тысячей, о двухсот тысячах в лавке, о марте.
— Нет, — сказала она.
Она сказала это не от гордости. Она просто поняла, что если возьмёт, то дома ей придётся молчать уже до конца, и Мохан узнает про эти деньги, и они уйдут туда же, куда ушли шестьсот тысяч.
Из города она поехала не домой, а в полицейский участок.
Там было душно, работал один вентилятор. Помощник инспектора по фамилии Гайквад слушал её минут двадцать, записал в тетрадь имена и даты и потом честно объяснил, как выглядит дело.
Тела нет — кремировали в тот же день. Есть медицинское заключение с подписью лицензированного врача. Прошло три года. Есть показания женщины, которая работала в том доме и была уволена. Заявление он зарегистрирует, дознание начнут, вызовут доктора Бхатта, вызовут сына. Доктор Бхатт, скорее всего, скажет, что состояние было безнадёжным, и медицинского опровержения не будет. Дальше как пойдёт, но обещать он ничего не может, а если ей будут предлагать деньги, чтобы забрать заявление, пусть не удивляется.
— И ещё, — сказал Гайквад, не поднимая глаз. — Первый вопрос вам зададут такой: а вы почему три года молчали?
— Я не знала.
— Вы простыню открывали?
Сарита посмотрела на вентилятор.
— Открывала.
Заявление она написала. Гайквад дал ей номер и печать на копии.
Домой она вернулась в темноте. Мохан сидел на веранде с двоюродным братом, они считали что-то на калькуляторе телефона. Когда брат ушёл, Сарита положила копию заявления на стол.
Мохан прочитал, аккуратно сложил лист и вернул его.
— Ты нас закончила, — сказал он. — Теперь в марте ничего не будет. Рамлал узнает — вернёт девочку, а деньги потребует. Ты понимаешь, что я эти деньги не отдам?
— Понимаю.
— И что ты этим добилась? Прию не вернёшь.
— Прию не верну, — сказала Сарита.
Утром она разбудила Меену раньше обычного и сказала, что они едут в Джалну.
— Зачем? — спросила Меена.
— Я хочу сама сказать его отцу.
Меена молчала всю дорогу, до самой автостанции в Джалне, а там, у чайной, вдруг спросила:
— Ма, а если он всё равно согласится? Ну, узнает и согласится.
— Тогда я тебя туда не отдам.
— А папа?
— А папа пусть подаёт на меня в суд, — сказала Сарита.
Дом Рамлала стоял за складом с грузовиками. Их посадили в комнате с большим вентилятором и телевизором, подали чай и печенье. Пришёл сам Рамлал, пришла его сестра, потом заглянул Кишор — крупный, вежливый, с полотенцем на плече, сказал «намасте» и ушёл, потому что мужчине не полагалось сидеть при таком разговоре.
Сарита рассказала всё. Про Раджива, про шестьсот тысяч, про белую простыню в половине шестого утра, про Камлу, про ключи и про сорок минут. Про то, что теперь в участке лежит её заявление с номером.
Рамлал слушал, не перебивая. Сестра его один раз сказала «Рам, Рам» и закрыла лицо концом сари.
— Зачем вы мне это говорите? — спросил наконец Рамлал.
— Чтобы вы знали, у кого берёте девочку. И чтобы вы понимали, что её отец возьмёт деньги ещё раз.
Рамлал поставил чашку.
— Мой сын хороший человек, — сказал он. — Он никого пальцем не тронул. Его первая жена умерла от родов, а ребёнка тоже не спасли. Мы девочку не обидели бы.
— Может быть, — сказала Сарита. — Только она в банке работать хочет.
Рамлал посмотрел на Меену. Меена смотрела в пол, как когда-то смотрела Прия, и вдруг подняла голову и сказала:
— Я не хочу замуж. Я в марте экзамены сдаю.
Стало слышно вентилятор.
— Аванс, — сказал Рамлал.
— Я его отработаю, — сказала Сарита. — У меня тридцать одна тысяча есть, я отдам сейчас. Остальное буду отдавать частями. Я шью у портного, я в месяц могу по три тысячи. Расписку напишу своей рукой.
— Ваш муж знает, что вы приехали?
— Знает.
Рамлал долго молчал. Потом сказал сестре принести бумагу.
Он взял тридцать одну тысячу, написал расписку на сто шестьдесят девять тысяч и попросил Сариту поставить подпись и приложить палец. Про Раджива он больше не сказал ни слова, только на прощание, у калитки, произнёс:
— Нарешу я сам позвоню. Пусть больше ко мне не приходит.
Домой Сарита и Меена в тот день не поехали. Они сели на вечерний автобус до Пуны, где жила сестра Сариты Уша, — квартира на третьем этаже, две комнаты, муж-электрик и взрослый сын, который жил в Хайдарабаде. Уша три года звала Сариту хоть на неделю, и три года Сарита отвечала, что не может оставить дом.
Мохан звонил первые две недели каждый день. Сначала кричал, потом объяснял, что Рамлал требует деньги и что Сарита его разорила, потом сказал, что заболел. Один раз он позвонил Меене и заговорил спокойно: сказал, чтобы возвращалась, что никакого брака не будет, что он всё понял, что дома всё равно лучше, чем у тётки на полу. Меена ответила, что вернётся после экзаменов, и посмотрела на мать.
Из участка Сариту вызывали дважды. Доктор Бхатт сказал, что помнит случай, что девушка была уже без сознания, что он сделал всё возможное, и что заключение написал по совести. Виджай на второй вызов приехал с адвокатом. Гайквад разговаривал с Саритой в коридоре и сказал честно, что материал, скорее всего, закончится ничем, но что Камлу опросили под протокол и её показания теперь в деле, и это уже не выкинешь.
Камла приехала к Сарите в Пуну в январе, сама. Привезла в мешке лимонов со своего двора и сказала, что боится ходить одна в участок. Сарита стала ходить с ней.
В феврале Меене исполнилось восемнадцать. Ни гостей, ни тента во дворе, ни Нареша с чаем. Уша сварила сладкий рис, сосед притащил гирлянду из бумажных флажков, и Меена весь вечер писала английские слова на обратной стороне календаря.
В марте она сдала экзамены. Не блестяще — по английскому еле вытянула, — но математика и счёт были такие, что учитель сам сказал: пусть подаёт в городской колледж на коммерцию.
Подавали в конце мая, в очереди, вместе с двумя сотнями таких же. Клерк за стеклом взял документы, сверил дату рождения, поставил печать и дошёл до графы, где надо было указать того, кто будет платить и отвечать за студента.
— Отец? — спросил он, не поднимая головы.
Сарита достала из сумки свою расписку от Рамлала, копию заявления с номером и трудовую справку от портного Салима — всё, что у неё было на бумаге со своим именем.
— Пиши меня, — сказала она.
