Оксана только двинулась к матери, как ладонь Руслана легла ей на талию и придержала. До объятий дело так и не дошло — невеста замерла в шаге от Галины.
— Гости уже заждались, — обронил он.
Мгновение назад лицо дочери светилось. Теперь она стояла возле мужа и будто стеснялась показать, до чего соскучилась.
Каравай, привезённый Галиной, зять окинул недовольным взглядом и распорядился унести на кухню. Место матери невесты нашлось у самых дверей. Когда позвали фотографироваться, ей велели подождать: сперва родители, деловые партнёры, уважаемые люди. Её, мол, снимут отдельно.
Отдельного снимка так и не случилось.
Про немодное платье и торговлю на рынке подшучивали весь вечер, и Галина всё сносила: приехала ради дочери и портить ей день не собиралась. А ближе к полуночи Руслан явился к тёще сам — с пальто в руках.
— Машина до станции внизу.
Только уехать не вышло. Десятилетний Даня давно спал наверху, а водитель к тому времени уже развёз остальных. Ночевать Галине разрешили нехотя — у лестницы.
Она так и легла, не раздеваясь. Снизу долетали хохот и стук бутылок. Наверху были молодые.
Часа в два глухо стукнуло. И сразу — короткий вскрик.
Галина поднялась и вышла в коридор. За неплотно прикрытой дверью спальни зло говорил Руслан. Потом зазвенело разбитое стекло.
Она толкнула дверь.
Оксана вжималась спиной в стену и обеими руками пробовала отвести пальцы мужа от своего горла. По щекам катились слёзы. Мать она заметила — и только мотнула головой: голоса уже не осталось.
— Руки убери, — произнесла Галина.
Он разжал пальцы. Дочь сползла на пол, хрипло втягивая воздух. Галина метнулась к ней, но зять шагнул поперёк и толкнул её в плечо.
— Командовать будете у себя на рынке. Тут решаю я.
Снизу опять донёсся смех: праздник шёл своим чередом.
Оксана поднялась и вцепилась в локоть мужа:
— Только маму не трогай…
Руслан крутанулся и снова сдавил ей горло. Вот тут Галина уже не попятилась: перехватила его запястье и придвинулась вплотную. Он всё ещё был уверен, что перед ним лишь перепуганная торговка с рынка.
А тёща одним движением сделала ЭТО..
Она взяла его кисть, как берут неудобный тюк — снизу, всей ладонью, — и вывернула вниз и на себя, налегая плечом. Тридцать лет по шесть коробок за раз, с земли на прилавок, дают не красоту, а хватку. Хрустнуло тихо, почти буднично. Руслан заорал и осел на колени прямо в стекло.
— Палец, — сказал он. — Ты мне палец сломала.
— Вставай, — Галина уже тянула дочь за руку. — Оксана. Встань.
Внизу заиграло что-то громкое, и никто не поднялся.
Она вывела дочь в коридор, поднялась на третий этаж, где спал Даня, и включила свет. Мальчик сел в кровати, щурясь, в футболке с каким-то космонавтом.
— Одевайся. Кроссовки, куртку. Быстро.
— А мама?
— Мама внизу. Быстро, Даня.
Оксана стояла у перил и держалась за горло. Голоса у неё по-прежнему не было, только сип. Она мотала головой и показывала рукой куда-то вглубь дома — то ли на спальню, то ли на свои вещи. Галина взяла с вешалки первое попавшееся пальто, накинула ей на плечи поверх свадебного платья и застегнула сверху одну пуговицу.
В гостиной догуливали человек шесть. Кто-то из друзей Руслана поднял голову, увидел невесту в пальто и мать с мальчиком за руку.
— Ксюш, вы куда?
— В аптеку, — сказала Галина.
— Так я довезу.
— Сидите.
Они вышли через кухню, мимо каравая, который так и стоял нетронутый под полотенцем. На улице было холодно и очень тихо, посёлок спал, фонари горели через один. До трассы шли минут двадцать. Даня нёс свой рюкзак с приставкой, Оксана шла в туфлях и один раз села прямо на бордюр, потому что не могла дышать ровно.
— Мам, — просипела она. — У меня там паспорт.
— Потом.
Такси Галина вызвала с трассы, от указателя. Водитель посмотрел на платье, на босые уже ноги невесты, на мальчика, ничего не спросил и включил печку. До станции ехали сорок минут, первая электричка была в пять сорок, они сидели в зале ожидания, где пахло хлоркой, и Даня заснул у матери на плече.
В свою двушку Галина привезла их в девять утра.
Она сварила бульон, потому что глотать дочь почти не могла, и весь день ходила мимо неё с чем-нибудь в руках: то с полотенцем, то с зарядкой, то с пакетом молока. Говорить не заставляла. К вечеру шея у Оксаны потемнела — не синяк даже, а пятна от пальцев, четыре и один.
— Собирайся, поедем в травмпункт, — сказала Галина.
— Зачем.
— Чтобы записали.
— Мам, не начинай.
— Тебя душили. Дважды.
— Он выпил. Ты видела, сколько он выпил?
Галина постояла, потом взяла телефон и сфотографировала шею дочери. Оксана не сопротивлялась, только отвернулась к окну, и на снимках вышло плохо — смазанно, при жёлтом свете.
Даня вышел из кухни с кружкой.
— Мам, а мы теперь тут живём?
— Пока тут, — сказала Галина.
— А школа?
— Школа в сентябре. До сентября ещё сто лет.
Телефон Оксаны она нашла в кармане пальто, зарядила и отдала дочери на второй день. Через час оттуда пошло: сорок два пропущенных, потом голосовые, потом длинное сообщение, которое Оксана читала минут пятнадцать, шевеля губами.
На четвёртый день Руслан приехал сам.
Он позвонил снизу, и Галина вышла к подъезду, чтобы не пускать его в квартиру. Он стоял у своей машины, левая кисть в лонгете, в правой — цветы, большие, в бумаге, каких на их рынке отродясь не продавали.
— Галина Петровна.
— Что.
— Я приехал не скандалить.
— Ну и хорошо.
— Я был пьяный, — сказал он. — Я такого за собой не знаю. У меня в тот день сорвалась сделка, я весь месяц не спал, а тут ещё... — он дёрнул плечом. — Неважно. Я виноват. Я это признаю.
— Это ты ей скажи.
— Я говорю. Она трубку берёт.
Он переложил цветы в руку с лонгетом, поморщился.
— Палец сломан. Со смещением. Спицу ставили.
— Бывает.
— Я в травме сказал, что дверью.
Галина ждала.
— Пока сказал, — добавил он.
Вот теперь стало понятно, зачем цветы такие большие.
Оксана спустилась через десять минут — в её, Галининой, кофте, с шарфом на шее, хотя стоял июнь. Они с Русланом сидели в машине почти два часа. Галина смотрела сверху, из кухонного окна, и мыла одну и ту же кастрюлю, пока не отошло эмалированное дно.
Вечером Оксана сказала:
— Он не заявит.
— А он уже заявлял?
— Он ездил в полицию на второй день. С травмой. Но заберёт.
— Заберёт, — повторила Галина.
— Мам, ну что ты хочешь? Чтобы тебя посадили?
— Я хочу, чтобы ты сняла шарф и посмотрела в зеркало.
Оксана заплакала, и они не разговаривали до утра.
Участковый позвонил в пятницу, вежливый мальчик лет двадцати пяти, попросил прийти дать объяснение. Галина пришла, села на привинченный стул и рассказала всё как было: зять держал дочь за горло, она перехватила его руку.
— А потерпевшая это подтвердит?
— Спросите у потерпевшей.
— Так кто у нас потерпевшая-то, Галина Петровна, — сказал он без насмешки, устало. — Заявление у меня от него. Медзаключение у меня на него. На вашу дочь ничего нет. Она к врачу обращалась?
— Нет.
— Ну вот.
Он писал долго, от руки, и потом ещё раз переспросил, как правильно — Руслан Ильдарович или Ильдусович.
Заявление Руслан забрал через неделю. Позвонил Оксане при Галине, включил громкую и сказал: «Всё, я съездил, я всё написал, я же обещал». Оксана посмотрела на мать так, будто выиграла спор.
Домой она вернулась на девятый день.
Галина не отговаривала. Она сложила в пакет банку варенья, которую дочь любила, и вынесла к машине сама, потому что Оксана несла сумку, а Даня — рюкзак с приставкой. Даня перед посадкой обернулся:
— Ба, а ты приедешь?
— Приеду.
Руслан вышел, открыл заднюю дверь мальчику, кивнул тёще через крышу машины. Ни спасибо, ни до свидания. Лонгета на руке уже не было, был пластырь.
Лето шло обычное, июль был мокрый, торговля никакая. Галина держала на рынке точку с постельным бельём и полотенцами — восемь квадратов под навесом, сверху ещё три места на стеллаже. Напарница Люба сидела с ней через прилавок с трикотажем и весь июль ныла, что надо брать вторую точку у выхода, пока её не перехватили.
— Галь, там проходняк. Там за три месяца отобьёшь.
— На что брать-то.
— Возьми в банке. Ты ж не пьёшь, не куришь, тебе дадут.
Галина считала. Получалось впритык: залог, товар, первый взнос. Она даже съездила в банк, ей одобрили, и она неделю носила в сумке бумажку с суммой и сроком, а потом положила её в ящик к квитанциям и не позвонила.
Оксана звонила по вторникам и субботам. Голос был весёлый, немного слишком. Рассказывала, что они ездили на озеро, что Руслан подарил ей машину — маленькую, красную, «для города», что она записалась на курсы маникюра, но пока не ходит, потому что жарко. Один раз сказала:
— Он не пьёт совсем. С той ночи ни капли.
Галина промолчала, и Оксана добавила:
— Мам, ну скажи что-нибудь.
— Даня как?
Даня приезжал два раза сам, на электричке, с пересадкой, ему разрешали. В первый раз они ходили в кино и ели картошку фри, во второй он весь день просидел на складе за прилавком, помогал считать наволочки и вдруг спросил:
— Ба, а если человек один раз сделал плохо, а потом больше не делает, он хороший?
— Смотря что сделал.
— Ну, например, накричал.
— Накричал?
Даня повозил пальцем по упаковке.
— Он просто громко говорит. Он вообще громкий.
Больше ничего не сказал. Вечером Галина посадила его на электричку и дала с собой два пирожка, которые он съел ещё на платформе.
В середине августа Оксана позвонила не во вторник и не в субботу, а в четверг, днём, когда на рынке было людно.
— Мам, ты сидишь?
— Стою.
— Руслан Даню в кадетку определил. Школа-интернат, под Казанью, там сильная очень, туда по конкурсу берут, а он через знакомых. Там форма, там английский, там бассейн.
Галина отошла за стеллаж, где потише.
— Он спросил тебя?
— Он сказал вчера. Мам, это правда хорошая школа, я смотрела сайт.
— Ему десять.
— Одиннадцать в октябре.
— Одиннадцать в октябре, — повторила Галина. — А выходные?
— На выходные забирать можно. Не каждые.
Оксана замолчала, потом сказала быстро, будто заранее приготовила:
— И ещё. Если я не соглашусь... Мам, он говорит, мальчик его не слушается, он говорит, в доме должен быть один хозяин. Он не орёт, он спокойно говорит. Я думаю, может, Даня пока у тебя поживёт? До Нового года. Я приезжать буду.
Мимо прошла покупательница, поворошила простыни, спросила про двуспальный комплект. Галина ответила: восемьсот пятьдесят, бязь, есть в трёх расцветках. Женщина ушла.
— Нет, — сказала Галина в трубку.
— Что?
— Нет. Даню одного я не возьму.
— Мама.
— Ты меня услышала. Приезжайте вдвоём и насовсем — хоть сегодня. Я вам отдам комнату, я вам на работу место найду, Люба его хоть завтра к себе возьмёт на подмену. А спрятать у меня ребёнка, чтобы тебе было удобно жить с этим человеком, — этого не будет.
— Он мне муж!
— Он тебе муж два месяца. А Даня тебе сын одиннадцать лет.
— Ты хочешь, чтобы я осталась ни с чем.
— Я хочу, чтобы ты не сдавала сына в камеру хранения.
Оксана положила трубку.
Не звонила девятнадцать дней. Галина считала не нарочно, просто в тетради, где она отмечала приход товара, стояли числа, и она каждый раз видела, сколько прошло.
Первого сентября Даня пошёл в свою прежнюю школу — Оксана всё-таки отбила сентябрь, интернат переносили на вторую четверть, документы что-то не успели. Об этом Галина узнала не от дочери, а от самого Дани: он позвонил вечером и сказал, что у них новая математичка и что ему купили телефон с двумя камерами.
— А в кадетку?
— В ноябре, — сказал он спокойно. — Там форма красивая. Ба, ты не думай, я не боюсь.
— Я и не думаю.
— Мама сказала, это на год всего.
Он помолчал, и было слышно, как он дышит в трубку.
— Ба, а ты правда меня не хотела к себе взять?
Галина села на табуретку в прихожей.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я слышал.
Она посмотрела в стену. На стене висел календарь с котятами, который ей каждый год дарили в оптовом складе.
— Я хотела взять вас двоих, — сказала она. — Вместе с мамой. Одного не хотела. Это правда.
— Понял, — сказал Даня.
И, помолчав:
— Ба, а можно я в субботу приеду?
— Можно.
В субботу он не приехал. В субботу Руслан увёз их в аквапарк, и Оксана прислала фотографию: она в халате, мокрые волосы, Даня с трубочкой, и на заднем плане Руслан, вполоборота, в телефоне.
А в среду, в конце сентября, в половине седьмого утра, когда Галина только раскрывала товар, у прилавка встала Оксана. С двумя чемоданами. Рядом стоял Даня в школьном пиджаке и с рюкзаком, из которого торчала проводная мышь.
— Электричка в пять двадцать была, — сказала Оксана. — Мы на первой.
Люба вылезла из-за трикотажа, посмотрела на чемоданы, на шею Оксаны, на которой не было ничего, кроме цепочки, и молча ушла за кофе в три стаканчика.
Говорили они только вечером, когда Даня уснул на диване в большой комнате.
— Он оформил документы, — сказала Оксана. — В понедельник. Сам отвёз, сам подписал, там нужна была моя подпись, он сказал, я тебе привезу, поставишь. И привёз.
— И?
— И я поставила.
Галина ничего не сказала.
— Поставила, мам. Вот этой рукой. А во вторник он за ужином Даньке говорит: ну что, боец, через месяц поедешь, там из тебя человека сделают. И Данька на меня смотрит и спрашивает: мам, ты знала? А я говорю — нет. — Оксана растёрла лицо ладонями. — Я при нём соврала. Он на меня посмотрел и пошёл руки мыть. Три раза за ужином вставал руки мыть.
Она достала из сумки мятую пачку сигарет, повертела и убрала обратно.
— Он меня пальцем с тех пор не тронул. Ни разу. Я всё ждала, я, честно, даже иногда думала — ну ударь ты уже, что ли, чтобы понятно было.
— Оксан.
— Я не жалуюсь. Я говорю, как было.
Утром они поехали в школу, в ту, где Даня учился до переезда, и завуч сказала, что место есть, но в четвёртом «Б» тридцать четыре человека и что личное дело надо забрать. Личное дело лежало в интернате под Казанью.
Забирать ездила Оксана, одна, на электричке и автобусе, потому что красную машину она оставила в гараже вместе с ключами и брелоком от ворот. Вернулась поздно, с папкой в файле, и сказала только:
— Там нормально всё, кстати. Чисто. Мальчишки в форме ходят.
Руслан позвонил Галине через неделю. Первый раз за всё время — ей, а не дочери.
— Галина Петровна, я не буду ничего требовать. Я хочу, чтобы вы понимали: я пальцем её не тронул с июня.
— Я знаю.
— Я дал ей всё. Дом, машину, поездки. Пацана в лучшую школу.
— Не спросив её.
— Она бы не решилась, — сказал он. — Она никогда ничего не решает, вы же знаете свою дочь.
Галина переложила трубку к другому уху.
— А сейчас решила.
Он помолчал.
— Пусть заберёт вещи. Я на неделе в Москве, ключи оставлю у охраны. И передайте: я на развод не пойду, пусть сама подаёт.
— Передам.
— И ещё, — сказал он. — Тогда, в мае, вы ведь не растерялись совсем. Ни секунды.
— У меня рынок, — сказала Галина. — У меня по субботам двое таких, как ты, за место дерутся.
Она отключилась первой.
Заявление о разводе Оксана отнесла сама, в середине октября. Детей общих нет, имущества, которое она согласна делить, тоже нет — всё записано на него, и ей ничего не надо, так и сказала в мировом суде. Развели их в ноябре, за шесть минут, без него: приехал юрист с доверенностью.
Про ту ночь Оксана заявление писать не стала. Галина спросила один раз и больше не возвращалась.
Вторую точку у выхода к тому времени взяла не Галина, а женщина с обувью. Люба ворчала на неё до самого Нового года.
— Взяла бы, Галь. Теперь-то вдвоём тянули бы.
— Теперь и тянем.
Оксана вышла на рынок с ноября: сначала подменяла, потом села на стеллаж с полотенцами. Считала быстро, покупателям улыбалась легко — у неё это выходило лучше, чем у матери. С деньгами было туго, за квартиру платили с двух зарплат, Дане на зимнюю куртку заняли у Любы и отдавали до февраля.
В декабре Руслан прислал Оксане перевод. Двадцать тысяч, с подписью «мальчику на праздники». Оксана показала телефон матери, подержала палец над экраном и вернула деньги обратно, тем же вечером, и ничего не написала.
А в конце февраля, в воскресенье, когда они вдвоём разбирали поступление — тридцать коробок махры, которые надо было перебрать по цветам до открытия, — Оксана вдруг сказала:
— Мам, я сегодня Дане сказала, что в мае он поедет к отцу в Самару на две недели. Он спросил, я ли так решила. Я сказала — да, я.
— И?
— И всё. Поедет.
Она вытащила из коробки сиреневое полотенце, посмотрела на ценник, отклеила и приклеила ровно.
— Ты кривые лепишь, — сказала она. — Люба вчера говорила.
— Ну лепи сама, — сказала Галина и подвинула ей пачку ценников.
