— Когда тебя не станет, мой сын наконец сможет начать нормальную жизнь и создать настоящую семью.
Эти слова заставили меня замереть прямо возле двери спальни.
В тот день я вернулась домой значительно раньше запланированного. Из-за сильной головной боли пришлось отменить встречу, поэтому никто не ожидал моего появления. Поднимаясь наверх, я услышала странный шорох и невольно остановилась.
Дверь была приоткрыта.
Сквозь щель я увидела свою свекровь. На её руках были плотные перчатки, а рядом лежал большой мешок. Что-то внутри активно двигалось.
Через секунду она осторожно вытряхнула содержимое на кровать и длинной ручкой швабры подтолкнула гремучую змею под одеяло, прямо туда, где я спала каждую ночь.
Затем она спокойно расправила покрывало и улыбнулась, словно ничего необычного не произошло.
У меня похолодели руки.
Последние годы я содержала не только мужа, но и его мать. Оплачивала счета, помогала с лечением и никогда не отказывала в поддержке. Однако после того, как врачи сообщили, что мне будет трудно иметь детей, отношение свекрови изменилось.
Она редко говорила что-то прямо. Обычно ограничивалась колкими намёками и тяжёлыми вздохами.
Несколькими днями ранее я оформила страховой полис на 200 млн. рублей. Документы случайно остались на столе, и, похоже, именно тогда она узнала о существовании огромной выплаты.
Теперь всё стало на свои места.
Я тихо отступила от двери и решила не показывать, что раскрыла её замысел.
Позже вечером свекровь как ни в чём не бывало предложила мне отправиться отдыхать, подчеркнув, что сама подготовила постель.
Я лишь кивнула.
Но вместо этого поступила по-своему.
Прошло несколько часов.
Дом погрузился в тишину.
А затем её разорвал оглушительный женский крик.
Казалось, его услышали все соседи вокруг.
Через несколько часов по дому разнёсся отчаянный крик свекрови.
Настолько громкий и испуганный, что все сразу поняли: произошло что-то серьёзное..
Я сидела на кухне в темноте, с остывшим чаем, и третий час не могла решить, что буду делать утром.
За ужином я сказала, что лягу в гостевой. Голова не проходила, а там окно на север и не слышно дорогу. Тамара Ивановна переспросила дважды. Первый раз обычно, второй — слишком спокойно. Потом сказала: «Ну как знаешь», собрала со стола и ушла к себе.
Крик был короткий и рваный, будто ей не хватило воздуха на конец.
Я поднялась наверх. В спальне горел свет, дверь была распахнута. Свекровь сидела на полу в коридоре, привалившись к стене, и держала правую руку за запястье. Одна перчатка была на ней, вторая лежала рядом с мешком.
— Оно меня достало, — сказала она. — Оно меня достало, Марина.
Кирилл выскочил из кабинета — он второй год спал там, с тех пор как начал работать по ночам и жаловаться на шею. Он был в футболке и трусах, с телефоном в руке, и минуты полторы просто стоял и смотрел на мать.
Я позвонила в сто двенадцать. Диспетчер долго не мог понять, что я говорю.
— Укус змеи. Гремучая змея. Да, гремучая. Нет, я не шучу. Посёлок Ольгино, Садовая, двенадцать.
— Какая гремучая? — сказал Кирилл. — Марин, ты чего?
— Она в нашей спальне, — сказала я. — Спроси у мамы.
Тамара Ивановна закрыла глаза и стала раскачиваться. Рука у неё на глазах менялась, кисть тяжелела, пальцы разошлись, как у резиновой перчатки, которую надули. Я сказала ей не шевелить рукой и ничего не перетягивать. Кирилл принёс воды, расплескал половину на лестнице. Я закрыла дверь в спальню и подпёрла её стулом.
Скорая ехала сорок минут. Всё это время свекровь повторяла одно и то же:
— Я не хотела. Я не хотела так.
Кирилл держал её за левую руку и говорил «мам, мам, всё нормально». На меня он не смотрел.
В районной больнице её продержали до утра и увезли в Москву, в токсикологию. Там врач, молодой, с красными глазами после смены, объяснил нам в коридоре, что сыворотки против яда именно этой змеи у них нет и в стране её, скорее всего, взять негде, что лечить будут так, как могут, и что рука — это отдельный разговор, потому что ткань уже пошла.
— Откуда у вас вообще гремучник? — спросил он. — Это же экзотика. Это покупают.
— Вот и я хочу знать, — сказала я.
Кирилл вышел на улицу и не возвращался сорок минут.
Домой мы приехали в двенадцатом часу. У ворот стояла машина участкового, а через двадцать минут приехали двое из МЧС и мужчина лет пятидесяти в жилетке с эмблемой какого-то серпентария. Змею нашли за батареей в спальне, за шторой. Мужчина в жилетке работал минут пять, потом вынес контейнер и сказал, что это техасский гремучник, взрослый, и что держать такое дома запрещено, и что ему уже третий раз за год приходится ездить по частным домам.
Соседка с той стороны забора стояла и снимала на телефон. К вечеру про нас знала вся улица.
Кирилл сел на ступеньки крыльца и сказал:
— Расскажи ещё раз. Только медленно.
Я рассказала. Как вернулась раньше, как услышала шорох, как стояла у щели и видела перчатки, мешок и швабру. Как она подоткнула одеяло и расправила покрывало.
Он слушал, глядя в землю.
— Она тебя ненавидит, я знаю, — сказал он наконец. — Она мне про тебя такое иногда говорит, что я трубку кладу. Но это... Марин, это же убить надо человека. Она в церковь ходит.
— Я знаю, куда она ходит. Я ей на такси давала.
— Может, ты что-то не так поняла. Было темно.
— В спальне горел свет, — сказала я. — Она включила бра.
Он замолчал. Потом сказал, что пойдёт поспит хоть два часа, и пошёл в дом. Я осталась на крыльце и поняла, что в спальню я больше не зайду вообще никогда, даже за своими вещами.
Следователь приехал на следующий день, фамилия Захаров, лет тридцати пяти, в свитере, с папкой. Он сначала осмотрел дом, потом сел со мной в кухне и попросил рассказать всё по порядку, и я рассказала в третий раз.
Через два дня он позвонил и попросил приехать в отдел.
— Марина Сергеевна, — сказал он, когда я села. — Ваша свекровь дала объяснение. Она говорит, что змею в постель положили вы. Что вы давно её выживаете, что она пошла ночью поправить вам кровать, потому что вы, цитирую, «бросили всё как попало», и её укусило.
Я минуту молчала.
— Она это серьёзно?
— Она это в больнице сказала. Под капельницей. И сыну то же самое повторила.
Домой я ехала в электричке, потому что машину оставила у больницы, и всю дорогу думала не про змею и не про Тамару Ивановну, а про то, как она в первый год моей жизни с Кириллом привозила нам банки с огурцами и говорила соседкам, что у сына жена «с головой».
Кирилл ждал меня в кухне. Перед ним стояла тарелка с макаронами, к которой он не притронулся.
— Она не в себе, — сказал он с порога. — Ты понимаешь? Ей шестьдесят восемь, она вторые сутки в реанимации, ей руку могут отрезать. Она сейчас что угодно скажет.
— Она сказала, что я пыталась её убить.
— Марин. — Он отодвинул тарелку. — Давай так. Ты пойдёшь и скажешь этому Захарову, что не уверена. Что тебе показалось. Что, может, кто-то из работяг притащил, они у нас забор меняли. Дело закроют, мы её выпишем, я отвезу её к Ленке в Тверь, и всё.
— То есть я должна сказать, что мне показалось.
— Ты должна сказать, что не уверена, — повторил он. — Это разные вещи.
— А если я уверена?
Он посмотрел на меня так, как смотрел, когда я спрашивала, почему он опять не поехал к заказчику в Одинцово.
— Тогда мою мать посадят, — сказал он. — За покушение. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты хоть раз сказал вслух, что она сделала.
— Я не могу выбрать, — сказал Кирилл. — Не заставляй меня выбирать, ладно? Это нечестно.
Я поднялась, достала из шкафа в прихожей чемодан, поднялась на второй этаж и в гостевой сложила то, что там было: два свитера, джинсы, зарядку, документы из сейфа. Кирилл стоял в дверях и говорил, что я устраиваю спектакль. Я сказала, что вернусь за остальным, когда в доме никого не будет.
Квартиру я сняла в Балашихе, в пятнадцати минутах от цеха. Однушка с чужим диваном, чужими шторами и запахом чужого кота. В первый вечер я купила чайник, кружку и удлинитель и легла спать в девять.
На работе шёл запуск новой линии. Мы взяли кредит, двести миллионов, под фасадное производство, и банк, как положено, потребовал страхование жизни на всю сумму — я тогда подписала полис не читая, вместе с ещё сорока бумагами, и привезла экземпляр домой, потому что в машине было некуда деть папку. Он и пролежал на столе три дня.
В цеху меня спрашивали, правда ли, что у нас в доме ловили змею. Я говорила, что правда. Больше не спрашивали.
Лена, сестра Кирилла, позвонила через неделю. Мы с ней всегда нормально общались — она сдержанная, работает в поликлинике, у неё двое.
— Марин, я к тебе приеду, — сказала она. — Не в дом, ты не бойся. Куда скажешь.
Мы встретились в кафе у вокзала. Она долго размешивала сахар и говорила про мать: что та лежала в реанимации четыре дня, что руку спасли, но два пальца пришлось убрать, что она почти не разговаривает и всё время смотрит в стену.
— Я не буду тебе врать, — сказала Лена. — Я в это верю. В то, что ты рассказала. Она мне ещё весной говорила, что ты Кирилла «держишь», что он при тебе как прислуга. Я думала, это возраст и обида.
— Обида на что?
— На то, что она у тебя живёт. — Лена подняла глаза. — Марин, она квартиру в Твери продала и мне на ипотеку отдала. Всё до копейки. Себе ничего не оставила. И потом три года жила в твоём доме и понимала, что если ты завтра скажешь «до свидания», ей идти некуда. Она из-за этого у тебя даже суп попросить не могла, наливала себе, когда ты уедешь.
— Я ни разу не сказала «до свидания».
— Я знаю. — Она отодвинула чашку. — Я не оправдываю. Я объясняю, почему она с ума сошла... Марин, забери заявление. Я тебя очень прошу. Я её к себе заберу, она отсюда не выйдет, я клянусь.
— Я не писала заявления, — сказала я. — Следователь мне сам позвонил, из больницы сообщили. Такие дела не забирают.
Лена смотрела на меня и не верила. Ей казалось, что это отговорка, что есть какая-то бумага, которую я могу написать, и всё исчезнет. Я объяснила ещё раз. Она заплакала, быстро вытерла лицо салфеткой и сказала, что ей на электричку.
Кирилл приехал ко мне в конце месяца, вечером, без предупреждения. Привёз моё зимнее пальто, папку с документами по цеху и сумку с обувью. Стоял в коридоре с этим пальто на руке и не знал, куда его деть.
— У тебя тут пусто, — сказал он.
— Мне хватает.
Он остался. Мы выпили вина, которое он же и привёз, он рассказывал про мать: что её выписали, что она живёт пока в доме одна, что ходит в перчатке, чтобы никто не видел руку, что вызывает его по десять раз в день. Потом рассказывал, что на линии полетел контроллер, и он два дня искал по Москве такой же. Он умел про это интересно рассказывать, всегда умел.
В какой-то момент он взял меня за руку и не отпустил. Я не отняла.
Мы легли на этом чужом диване, который раскладывался с грохотом, и всё было знакомое до мелочи — как он дышит, как торопится, как потом обязательно накрывает меня одеялом до плеч, а сам лежит сверху. Я плакала, и он вытирал мне щёку большим пальцем и говорил «ну всё, всё, тихо». Мне было хорошо и стыдно одновременно, и я думала, что вот сейчас можно будет как-то жить дальше.
Он полежал молча минут десять, а потом сказал в потолок:
— Захаров вызывает на очную ставку. Мариш. Скажи, что было темно и ты стояла в коридоре. Ты же правда стояла в коридоре.
Я встала и пошла в ванную. Включила воду и стояла, пока не начало ломить руки.
Когда вышла, он сидел на диване в джинсах и искал вторую кроссовку.
— Езжай, — сказала я.
— Марин.
— Езжай, Кирилл. Пальто спасибо.
Он ушёл. Пальто так и осталось лежать на табуретке в коридоре, и я его потом три недели не вешала.
Очная ставка была в декабре. Тамара Ивановна пришла в пуховике и вязаной перчатке на правой руке, села напротив и смотрела мимо меня. Она повторила то же самое: пошла ночью поправить кровать, наклонилась, её укусило, откуда взялась змея — не знает. Голос у неё был ровный. Я сказала то, что видела. Захаров записывал.
Когда нас выпустили в коридор и Кирилл пошёл вниз за курткой, она вдруг повернулась ко мне.
— Ты бы его всё равно бросила, — сказала она. — Через год, через два. Ты уже сейчас с ним как с работником разговариваешь.
— Тамара Ивановна, вы положили мне в постель змею.
— Ему сорок один год, — сказала она, как будто не услышала. — У него ребёнка нет. Ничего нет. Дом твой, машина твоя, работа твоя. Что у него останется, когда ты его выгонишь?
И ушла к лестнице, придерживая руку.
Продавца нашли в январе. Захаров сказал мне об этом по телефону, коротко: мужчина из Люберец, держал дома террариумы, продавал через объявления, деньги она перевела со своей карты, девяносто тысяч, одним платежом. Сказала ему, что берёт для сына-биолога. Ему тоже что-то предъявили, я не запомнила что. Дело переквалифицировали, я не помню точную формулировку, там было про покушение. Суд назначили на весну.
К февралю я решила продать дом. Не из принципа — я просто посчитала: ездить туда я не могу, сдавать чужим людям дом, о котором вся улица знает такое, тоже не получится, а платить за него и за съёмную квартиру бессмысленно. Риелтор сказала, что цена будет ниже рынка, и я согласилась.
Кирилл узнал от неё же, когда она приехала фотографировать комнаты. Он позвонил вечером.
— Ты продаёшь дом.
— Продаю.
— А мать куда? А я куда?
— Лена её заберёт. Вы с ней это уже обсуждали, я знаю.
— Марин, ну подожди хотя бы до суда, — сказал он. — Дай ей до суда пожить по-человечески.
Я сказала, что до суда ещё три месяца и что покупатель нашёлся сейчас. Он положил трубку.
Через неделю он написал заявление по собственному. Сам, я его не просила. Принёс, положил на стол в кабинете и сказал, что ему тяжело здесь ходить и что в марте выходит в контору к своему приятелю, в поставки. Я подписала. Потом сказала, что «Тигуан» оформлен на фирму и его надо вернуть.
— Я знаю, — сказал он. — Я привезу.
Он привёз в субботу, на парковку у цеха. Февраль был мокрый, снег лежал только на бордюрах. Кирилл вышел, вытащил из багажника коробку со своими тряпками, поставил на асфальт и протянул мне два комплекта ключей — от машины и от дома, на одном кольце.
— Там бензин полный, — сказал он.
Мы постояли. Он переступал с ноги на ногу.
— Она мне сказала, что читала твою страховку, — сказал он вдруг. — Только сейчас сказала. Что там двести миллионов.
— Там двести миллионов, — согласилась я. — Выгодоприобретатель — банк. Это кредит на линию. Если бы я умерла, банк закрыл бы долг и всё. Тебе бы не досталось ни рубля, Кирилл. Даже цех бы не достался, его бы за полгода растащили без меня.
Он посмотрел на ключи в моей ладони, потом куда-то на ворота цеха.
— Ей дадут срок?
— Не знаю. Ей шестьдесят восемь и рука. Захаров говорит, может быть условно.
— Ага, — сказал он. — Ну ладно.
Он поднял коробку, прижал её боком и пошёл к остановке, и я видела, как он на ходу перекладывает её с руки на руку, потому что она была тяжёлая и неудобная.
Я села в машину. На светофоре у выезда вспомнила, что в бардачке остались его солнечные очки, и не стала разворачиваться.
