Идеальный во всем: красивый, обеспеченный, умный...» Я искренне порадовалась и попросила показать фотографию счастливчика. Взглянув на экран, я буквально остолбенела — с фото на меня смотрел мой собственный муж. В этот самый момент у нее зазвонил телефон, высветилось его имя, и я, мгновенно справившись с шоком, решила начать свою игру.....….
До того утра моя жизнь держалась на привычных мелочах: детская каша, забытая обувь для школы, бумаги на экскурсию, быстрый кофе мужа и его вечное «посмотрю, если встреча не затянется».
Вадим вышел из дома собранный, пахнущий дорогим одеколоном, в рубашке, которую я сама гладила накануне. Он поцеловал дочь, бросил сыну пару взрослых фраз и исчез за дверью так спокойно, будто впереди у него был обычный рабочий день.
А через несколько часов я сидела в душном коридоре медицинского центра, ждала своей очереди и думала только о больном плече, отчетах и том, как успеть забрать детей. Именно там меня окликнули по девичьей фамилии.
Веронику я не видела почти двадцать лет. Мы обнялись, начали вспоминать школу, осторожно обменялись новостями. Она говорила быстро, сияла глазами и вдруг призналась, что встретила мужчину, рядом с которым снова почувствовала себя живой.
Он был взрослый, красивый, обеспеченный, внимательный. Он говорил с ней о книгах, водил в ресторан, писал нежные сообщения и обещал будущее так уверенно, что она сама боялась спугнуть свое счастье.
Я искренне улыбнулась и попросила показать его фотографию.
На экране был мой муж.
Тот самый Вадим. В той самой светлой рубашке. С теми самыми часами на запястье. Рядом с ним счастливо улыбалась Вероника, не подозревая, что женщина напротив знает этого мужчину не по случайным встречам, а по двенадцати годам брака, двум детям и сотням оплаченных счетов.
Я успела спрятать дрожь в пальцах раньше, чем она заметила мое лицо. А потом ее телефон завибрировал, на экране вспыхнуло его имя, и я поняла, что сейчас нельзя кричать, обвинять и рушить все одним движением.
Я улыбнулась, предложила ей ответить на звонок и в этот самый момент решила начать свою игру..
Вероника отошла к окну, но недалеко, и я слышала почти всё. Голос у неё стал другой — мягкий, чуть ниже. «Да, я в центре, на Октябрьской... плечо у меня, ерунда... нет, не надо меня встречать, я потом сама наберу. Я тут с одноклассницей случайно». Пауза. «И я тебя».
Из телефона доносился знакомый мне до последней интонации голос. Тот же, которым он утром сказал Тимофею: «Портфель собери сегодня сам, ты не маленький».
Вероника вернулась, села рядом, спрятала телефон в сумку и почему-то поправила волосы.
— Извини. Он всегда звонит в обед.
— Заботливый, — сказала я.
— Он такой. Марин, ты не представляешь, я уже не верила, что так бывает. Мне тридцать девять.
Меня назвали моим именем, и это было почти смешно. Я спросила, давно ли они вместе. Полгода, ответила она, с февраля, познакомились на выставке, он подошёл к ней у картины, о которой она что-то знала, а он — нет, и они проговорили два часа.
Меня вызвали в кабинет раньше, чем я успела задать следующий вопрос. Я попросила её номер, сказала, что обязательно надо встретиться нормально, без этой очереди, и она обрадовалась и записала мой в свой телефон, и подписала, я видела — «Марина, школа».
Врач посмотрел снимки, потрогал моё плечо, велел поднять руку. Рука поднялась до середины и остановилась.
— Разрыв частичный. Артроскопия. По квоте будете ждать до зимы, если повезёт. Платно — сто восемьдесят, плюс наркоз, плюс реабилитация.
Я сказала, что подумаю, и вышла на улицу, и минут пять стояла у входа, перебирая в голове не Веронику, а отчёт по третьему кварталу, который надо было сдать в пятницу. Так мне было легче.
Потом я забрала Лизу с продлёнки, купила ей пачку наклеек, чтобы не спрашивала, почему я молчу, и мы поехали домой.
Вадим пришёл в девятом часу. Поел, рассказал, что встреча затянулась, что заказчик тянет с подписанием, что надо бы поменять зимнюю резину заранее, пока цены. Я налила ему компот. Он взял телефон и сел в кресло, и я видела, как он печатает — двумя большими пальцами, быстро, а потом убирает экран от меня. Он это делал и раньше. Я просто раньше не смотрела.
Ночью я открыла приложение банка. На накопительном, который мы завели «на операцию и на машину», лежало двести восемьдесят три тысячи. В марте там было шестьсот девяносто. Я листала выписку: ресторан, ресторан, ювелирный на восемьдесят шесть, отель в Суздале на две ночи, опять ресторан. Между ними — оплата репетитора Тимофея и шины, которые он всё собирался купить.
Я досмотрела до конца, закрыла приложение и пошла на кухню пить воду. Он спал, отвернувшись к стене, и во сне дышал так же спокойно, как за завтраком.
Первые два дня я действительно играла. Я написала Веронике, что была очень рада, и спросила, как её плечо, хотя плечо было у меня. Она ответила сразу, длинно, с восклицательными знаками. Я задавала вопросы, а она отвечала.
Он в разводе два года. Живёт с матерью в Химках, потому что квартиру оставил бывшей — «он сказал, там дети, он не будет их выгонять». Дети у него по выходным, мальчик и девочка, он про них мало говорит, ему больно. Он не любит, когда она звонит первой в рабочее время, но всегда перезванивает. В августе они поедут в Крым, он уже смотрел варианты.
Я сидела в переговорной у себя на работе, ела творожок и читала это с экрана.
«По выходным» — это была суббота, когда он возил Тимофея на футбол и оставался там смотреть, и я всегда думала, какой у меня нормальный муж.
В четверг мы встретились в кофейне у её работы. Она преподаёт английский в языковом центре на Профсоюзной, взрослым группам, вечерами. Пришла в красивом синем платье, подстриглась. Я заказала латте и не смогла его выпить.
Она говорила час. Про то, как он запомнил, что она не любит гвоздики. Про то, что он читает, представляешь, настоящие книги, и они спорили о Трифонове. Мне стало нехорошо от этого места, потому что я не помнила, когда мы с Вадимом последний раз о чём-то спорили, кроме того, кто вызовет мастера к бойлеру.
А потом она сказала:
— Я, наверное, с сентября уйду из центра.
— Куда?
— Пока никуда. — Она засмеялась и стала мять салфетку. — Вадим говорит, что не хочет, чтобы я мотылялась по группам до десяти вечера. Хочет снять нам квартиру нормальную, ближе к центру. Я думаю частные уроки взять, но их сначала набрать надо... Марин, я понимаю, как это звучит.
— Звучит, что ты останешься без денег и без работы.
— Он не такой.
Я держала чашку и понимала, что могу сейчас сказать четыре слова и всё закончится. Её счастье, моя игра, обед в этой кофейне. И я не сказала. Я сказала другое:
— Не увольняйся пока. Хотя бы до Крыма.
Она кивнула, обиженно и благодарно одновременно, как кивают, когда совет не нравится, но его дали по-дружески.
Мы попрощались на улице, она обняла меня и попросила номер мужа — «ты про мужа вообще не рассказываешь, всё про детей». Я сказала, что расскажу в следующий раз.
Домой я ехала в троллейбусе, стоя, потому что с плечом не могла нормально держаться за поручень сидя, и уже точно знала, что никакой игры не будет. Играть с Вадимом мне было нечем. У меня не было ни рычагов, ни желания смотреть, как он выкручивается. У меня был отчёт в пятницу, рука, которая не поднималась, и двести восемьдесят три тысячи, которые пока ещё лежали на месте.
В пятницу утром я перевела всё на свой счёт. Потом позвонила в клинику и записалась на двадцать третье, и внесла предоплату пятьдесят тысяч, и мне прислали список анализов.
У нас в фирме юрист — Наталья, тётка сорока пяти лет, циничная и быстрая. Я зашла к ней с вопросом, который сформулировала как «у знакомой ситуация», и она посмотрела на меня поверх монитора и сказала: «Марин, мне не надо про знакомую, мне надо даты». Я села и рассказала. Квартира куплена в браке, ипотеку закрыли два года назад, машина на нём, гараж на нём, дети на мне. Она записала, повздыхала и сказала: главное — не делать глупостей и не орать, потому что орущую жену потом в суде очень удобно описывать как истеричку.
Вадим обнаружил перевод в субботу вечером. Он зашёл на кухню с телефоном в руке.
— Ты сняла деньги с накопительного.
— Я оплатила операцию. Двадцать третьего.
— Какую операцию?
— На плече. Я в понедельник от врача пришла и тебе говорила.
Он помолчал. Он правда не помнил, и по его лицу было видно, что он пытается сообразить, было ли это.
— Марина, там не только твои деньги. Там часть в деле была, я Игорю обещал занести к первому.
— Какому Игорю?
— Ну Игорю. С которым мы... — Он махнул рукой. — Ты не вникаешь, а потом решения принимаешь.
— Сколько ты обещал Игорю?
— Двести.
Я сказала, что двухсот там уже давно нет, и назвала сумму, которая была в марте, и сумму, которая была в среду. Он посмотрел на меня, и я видела, как он выбирает между двумя вариантами. Он выбрал третий — злость.
— То есть ты меня проверяешь.
— Я бухгалтер, Вадим. Я не проверяю, я вижу.
Он ушёл в комнату, включил телевизор громче, чем нужно, и через двадцать минут вернулся и сказал, что мы обсудим это, когда я буду в состоянии разговаривать. Я не была не в состоянии. Я просто домывала кастрюлю, в которой уже нечего было мыть.
Всё закончилось не из-за меня. Во вторник Вероника, видимо, рассказала ему как следует про встречу с одноклассницей — с фамилией, со школой, с плечом. Может, даже сказала, что хочет нас познакомить.
Он приехал домой в половине седьмого, чего не делал никогда. Дети были дома. Он позвал меня в спальню и закрыл дверь.
— Ты с ней виделась.
— Виделась.
— Зачем?
Вопрос был такой неожиданный, что я даже растерялась. Он спрашивал не «почему ты молчала» и не «что ты знаешь». Он спрашивал, зачем я полезла.
— Она сама меня окликнула в поликлинике. И показала твою фотографию. И сказала, что у вас в августе Крым.
Он сел на край кровати и провёл рукой по лицу.
— Мы ничего не... Марина, это не то, что ты думаешь. Это ничего не значит.
— Ты сказал ей, что живёшь у матери и что у тебя дети по выходным.
— Я не знаю, что я ей сказал. — Он вдруг поднял голову. — А ты, значит, сидела и слушала. Неделю. Специально.
— Не неделю. Два раза.
— Это подло.
Я стояла у шкафа и думала, что он, наверное, первый раз за много лет сказал мне что-то совершенно искреннее. Ему действительно было противно. И самое неприятное — я его в этом понимала, потому что мне тоже было противно, когда я в кофейне кивала и пила чужой латте.
— Ты ей скажешь? — спросил он.
— Я не решила.
— Не надо. Я сам. Я с ней закончу, и всё. Марина, у нас дети, у нас двенадцать лет, у нас, блин, ремонт в санузле недоделанный. Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал?
— Я хочу, чтобы ты сегодня поспал на диване.
Он поспал на диване. И на следующий день, и потом ещё. Лизе мы сказали, что у папы спина. Тимофей на третий вечер зашёл ко мне, когда я складывала белье, постоял и спросил:
— Вы разводитесь?
Ему одиннадцать. Он выше меня на полголовы и до сих пор не умеет завязывать шнурки нормально.
— Я пока не знаю.
— Все всегда говорят «не знаю».
— Потому что иногда правда не знают.
Он ушёл. Я не пошла за ним. Мне казалось важным не догонять его с объяснениями, которых у меня нет.
Вероника написала мне в субботу, поздно: «Марина, скажи честно. Он после твоего имени сразу отменил четверг и не берёт трубку. Что между вами было?»
Я долго смотрела на это сообщение. Я набрала «Ничего», стёрла. Набрала «Позвони мне», стёрла. Потом позвонила сама.
Она взяла сразу.
— Вадим — мой муж, — сказала я. — Мы живём вместе двенадцать лет. Дети — Тимофей и Лиза. Никакого развода два года назад не было.
Она сначала не поверила. Она сказала: «Ты что, шутишь?», а потом: «Это неправда, я была у него в квартире, там мебель его матери». Я спросила, был ли у него на левом колене шрам от старого шва, длинный. Она замолчала. Потом сказала — очень тихо, очень спокойно:
— В поликлинике. Ты сидела и смотрела фотографию. И ничего не сказала.
— Да.
— Ты позволила мне рассказывать тебе, какой он.
— Да.
— И ещё раз в кофейне. Ты же специально пришла.
Я хотела объяснить, что пришла не за этим, вернее, сначала за этим, а потом уже нет. Что если бы я не пришла, она бы уволилась. Но это звучало как оправдание, потому что и было оправданием.
— Я ненавижу тебя даже сильнее, чем его, — сказала она. — Ты понимаешь, что это ненормально?
— Понимаю.
Она отключилась. Я ещё минут десять сидела в тёмной кухне, а потом пошла проверять, выключила ли утюг. Утюг был выключен.
Двадцать третьего меня прооперировали. Артроскопия, час с чем-то, к вечеру я уже была в палате, а на следующий день меня отпустили домой с рукой на косынке и списком, чего нельзя делать шесть недель. Нельзя было почти всё, включая мыть голову нормально.
И тут выяснилось, что Вадим хороший.
Он взял отпуск за свой счёт на четыре дня. Он возил Лизу в школу и Тимофея на футбол, варил суп, сходил в химчистку, куда я не могла дойти три месяца, помыл мне голову над ванной, и делал это аккуратно, и спросил, не горячо ли. Он ни разу не заговорил про Веронику. Он вёл себя как человек, который решил, что молча всё исправит, и я видела, что он в это верит.
На пятый день вечером он лёг рядом со мной, а не на диван, и обнял со стороны здоровой руки, и я минуту лежала и ничего не делала, потому что мне было тепло и потому что я устала. Потом он потянулся, отвёл мои волосы и поцеловал в шею, и рука его пошла вниз, и я сказала:
— Не надо.
— Марин.
— Не надо, Вадим.
Он убрал руку. Полежал. Потом сказал в потолок:
— Значит, вот так теперь.
— Ты мыл мне голову не для того, чтобы вот это.
— Я не для этого. — Он сел, свесив ноги, и потёр шею. — Просто я не знаю, сколько ещё так. Я неделю сплю в зале. Я всё делаю. Я звонки её заблокировал, хочешь — покажу. Что ещё-то?
— Я не устраивала тебе испытательный срок.
— А что ты устраивала?
— Ничего. Я живу.
Он ушёл курить на балкон. Я слышала, как он там разговаривает по телефону — негромко, с кем-то по работе, про смету.
Я лежала и честно пыталась представить, как остаюсь. С рукой, которая заживёт, с квартирой, с отдельным бюджетом, с отпуском в августе на дачу. Люди так живут, миллион людей так живёт, и в этом нет ничего позорного. И я не смогла представить главное — как я потом верю его «встреча затянулась». Не «прощаю», а просто верю. Не получалось никак. Не из гордости. Как будто сломали не плечо, а вот именно эту вещь, и её артроскопией не собирают.
В начале октября я пошла к Наталье во второй раз и уже с датами.
Мы считали на её калькуляторе. Квартира — двухкомнатная в Ясеневе, по нынешним ценам около двенадцати. Его половина — шесть, которых у меня, естественно, нет. Машина, гараж, его старый мотоцикл, который стоит у отца в деревне. Наталья сказала: продавать и делить — самое чистое, но детей тогда придётся тащить в однушку у МКАДа, и через год я приду её проклинать.
В итоге разговор с Вадимом мы вели на кухне, в десять вечера, с листочком. Я предложила: квартира остаётся мне, я выплачиваю ему три миллиона двести — часть сразу, часть в рассрочку на пять лет, у меня есть накопления родителей и материнские, плюс возьму потребительский. Машина, гараж и мотоцикл — ему, без претензий. Алименты по нотариальному соглашению — сорок тысяч, чтобы не через суд и без справок о его серой части.
— Три двести — это мало, — сказал он. — Половина — шесть.
— Половина — шесть, если я тебе выплачиваю деньгами, которых нет. Тогда продаём, и ты получаешь шесть, а дети переезжают в Бутово. Хочешь — давай продавать.
Он взял листок, посмотрел на мои цифры. Я забыла, что он вообще-то хорошо считает.
— А если я не соглашусь?
— Тогда суд. Он поделит квартиру пополам, и мы будем жить в ней вместе с тобой ещё два года, пока не продадим.
Он положил листок. Мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное, но он сказал:
— Резину я всё-таки поменяю на твоей. До холодов.
— Спасибо.
Он собрал две сумки и коробку, и уехал к матери в Химки. Оказалось, что там действительно есть комната и мебель его матери. Лизе он сказал сам, что теперь будет живёт у бабушки Тани и приезжать в субботу, и Лиза плакала не тогда, а через три дня, из-за пенала.
Соглашение мы подписали у нотариуса на Профсоюзной, недалеко от того самого языкового центра, — так вышло, я не выбирала. Он приехал в пальто, побритый, с папкой. Нотариус читала вслух, мы кивали. Он расписался первым.
На улице он не стал сразу идти к машине.
— Марин. А если через полгода я... если мы попробуем?
— Не надо через полгода.
— Ты меня разлюбила, что ли?
Странно, но на это у меня ответа не было — ни «да», ни «нет». Я сказала:
— Первый платёж будет пятнадцатого. Я скину на тот же счёт, что алименты, или тебе на другой?
Он посмотрел на меня секунды три и сказал, что на тот же.
Вероника написала мне в конце октября, один раз. Без «привет». «Не увольнялась. Взяла вторую смену. Не пиши мне больше, я просто чтобы ты не думала, что я совсем дура».
Я не стала писать.
А в ноябре Тимофей за ужином спросил, знала ли я заранее. Он не уточнял, о чём. Лиза сидела рядом и выковыривала из плова морковку.
Можно было сказать «это взрослые дела» и закрыть тему, и он бы даже не стал спорить.
— Знала, — сказала я. — С августа. Я месяц думала, что делать, и не сразу придумала.
Он помолчал, гоняя вилкой рис.
— А почему не сразу?
— Потому что я не знала, как правильно. Я и сейчас не уверена, что правильно.
— Ясно, — сказал он и добавил, что в субботу отец обещал взять его в гараж менять масло, и можно ли ему поехать туда прямо с футбола, потому что иначе два раза мотаться.
Я сказала, что можно.
