Валентина Петровна всегда заходила в нашу квартиру так, будто это был не дом её сына и невестки, а филиал её личного суда.
Без звонка. Без улыбки. Без “как дела”.
Просто ключ в замке, тяжелый вздох в прихожей и её привычное:
— Ну что, опять у вас тут бардак?
В тот день я с самого утра крутилась на кухне. У Олега был день рождения, сорок один год. Не круглая дата, но мне хотелось сделать ему вечер по-домашнему тёплым: без ресторанов, без чужого шума, без показухи. Только мы, дети, его мать и стол, за которым всем будет хорошо.
На кухне пахло запечённой курицей, чесноком, свежим укропом и горячим тестом. На окне остывал пирог с яблоками. В духовке доходил картофель с грибами. На столе стояла миска салата, рядом — тарелка с нарезанным сыром и колбасой. Я даже достала мамину скатерть, белую, с маленькими вышитыми васильками по краям.
Эта скатерть пережила больше праздников, чем некоторые семьи переживают зим.
Я накрывала на стол и думала: пусть сегодня всё будет спокойно. Хотя бы сегодня.
Но спокойствие закончилось в тот момент, когда в прихожей щёлкнул замок.
Валентина Петровна вошла в длинном бордовом пальто, с аккуратно уложенными седыми волосами и выражением лица, будто уже заранее нашла повод быть недовольной. В руках у неё была маленькая сумка, на губах — тёмная помада, на пальце — тяжелое кольцо, которым она любила постукивать по столу, когда кого-то отчитывала.
— Здравствуйте, — сказала я, вытирая руки о полотенце. — Олег скоро будет.
Она прошла на кухню, даже не разувшись как следует, оглядела стол и скривилась.
— Это что?
— Ужин.
— Ужин? — она подняла брови. — Для моего сына?
Я промолчала.
С годами я научилась выбирать битвы. Не каждая фраза свекрови заслуживала крови.
Она подошла к плите, приподняла крышку с кастрюли, понюхала, поморщилась. Потом заглянула в духовку. Потом провела пальцем по краю стола.
— Пыль.
— Я утром вытирала.
— Значит, плохо вытирала.
Я глубоко вдохнула.
Валентина Петровна умела делать это мастерски: взять обычную вещь — ложку, кастрюлю, пятно на полотенце — и превратить её в доказательство того, что я “не такая жена”.
Не такая хозяйка. Не такая мать. Не такая женщина. Не такая, какую она “мечтала” для своего Олежки.
— Он у меня раньше всегда был чистенький, сытый, довольный, — сказала она, поправляя вазу на столе. — А теперь посмотришь на него — усталый весь. Глаза потухшие. Это от семейной жизни такой, да?
Я разложила вилки.
— Он много работает.
— Мужчина работает, когда дома есть ради кого возвращаться, — отрезала она. — А когда дома жена с кислым лицом и вечными претензиями, он стареет раньше времени.
Вот тут я остановилась.
В комнате дети смотрели мультики. Старшая дочка рисовала открытку папе, младший собирал из конструктора какую-то кривую башню. Я не хотела скандала. Не хотела, чтобы они слышали, как бабушка снова унижает их мать.
— Валентина Петровна, давайте сегодня без этого, — тихо сказала я. — У Олега праздник.
Она усмехнулась.
— Конечно. Когда сказать правду — сразу “без этого”. А кто ему жизнь испортил, тоже молчать?
Я повернулась к раковине и стала мыть нож. Медленно, очень аккуратно. Вода шумела, но голос свекрови всё равно резал по спине.
— Мой сын мог бы жить совсем иначе. Его на работе ценят, женщины на него смотрят, а он тут… с тобой. В ипотеке, с детьми, в заботах. Ты его к себе привязала, вот и всё.
Эта фраза была не новая.
По её мнению, я не вышла замуж за Олега — я его “окрутила”. Не родила ему детей — “посадила на крючок”. Не создала семью — “забрала сына у матери”.
Я выключила воду.
— Я никого не забирала.
— Забрала, — резко сказала она. — Раньше он мне каждый день звонил. Каждый! А теперь раз в неделю, и то на бегу. Раньше суп мой ел и нахваливал. А теперь твои эти запеканки, салатики… тьфу.
Она взяла ложку, попробовала салат и поставила её обратно с таким видом, будто совершила подвиг.
— Пересолено.
Я нахмурилась.
— Я ещё не солила салат.
Она на секунду замолчала. Потом быстро отвернулась к окну.
И вот тогда я впервые почувствовала что-то странное.
Не просто обиду. Не злость. А липкое, неприятное предчувствие.
Через полчаса пришёл Олег.
Уставший, с букетом в одной руке и пакетом мандаринов в другой. На щеках морозный румянец, шарф сбился набок, глаза добрые, немного виноватые — он всегда так смотрел, когда понимал, что его мать уже успела что-то сказать.
— Мои девочки, — улыбнулся он, обнимая дочь. — Ну что, праздник?
Я улыбнулась в ответ, хотя внутри всё уже дрожало.
Мы сели за стол. Дети радовались, Олег разливал сок, Валентина Петровна сидела прямо, как директор школы на линейке. Я поставила горячую курицу, картофель, салат.
Олег взял вилку, попробовал и сказал:
— Маш, как вкусно. Ты с утра готовила?
Я не успела ответить.
Свекровь громко положила ложку на стол...
— С утра, — сказала она. — Конечно с утра. Целый день у плиты — и всё равно курица сухая.
— Мам, вкусно же, — сказал Олег.
— Я тебе мать сорок один год. Мне можно сказать как есть.
Она поправила салфетку, которая лежала ровно, и постучала кольцом по столу. Два раза. Я знала этот звук лучше, чем звонок в дверь.
— Ты мне вот что скажи, Олежка. Премию свою куда дел?
— На зимние шины, — ответила я. — И Соне на пластинку копим.
— Я тебя не спрашивала.
Соня в этот момент как раз принесла открытку. Она рисовала её два вечера: домик, папа с чемоданом инструментов, четыре головы в окне и кривая надпись «ПАПА ТЫ САМЫЙ». Она держала её двумя руками, как документ.
— Молодец, — сказала Валентина Петровна. — Хоть кто-то в этом доме об отце думает.
Соня постояла секунду. Потом положила открытку рядом с тарелкой Олега и сказала:
— Я потом.
И ушла в комнату.
Олег дожевал, вытер рот, отложил вилку. Встал, вышел в прихожую, вернулся с телефоном. Сел. Положил телефон на мамину скатерть, рядом с васильками.
— Мам, послушай.
— Что ты мне включаешь?
Он нажал.
Из телефона пошёл шум воды, звон посуды, и её голос — тонкий, жестяной, но узнаваемый до последней буквы.
«Мой сын мог бы жить совсем иначе… Ты его к себе привязала, вот и всё».
Пауза. Шаги. Стук кольца по столу.
«А теперь твои эти запеканки, салатики… тьфу».
Я стояла с прихваткой в руках и слушала себя со стороны: как я выключаю воду, как говорю «я никого не забирала» тем ровным голосом, которым разговаривают с пьяными в автобусе.
Камеру мы повесили на кухне в сентябре, после того как Гриша один раз сам включил плиту. Маленькая, белая, на верхней полке рядом с банками. Я про неё забыла так, как забывают про счётчик.
— Выключи, — сказала Валентина Петровна.
Олег не выключил.
— Выключи, я сказала.
Он дослушал до конца и убрал телефон в карман.
Стало слышно, как в комнате дочка тихо переставляет фломастеры.
— Ты мать записываешь, — сказала свекровь. — В своём доме. Мать.
— Оно само пишется. Я тебе про камеру говорил, мам. В сентябре.
— Ничего ты мне не говорил.
— Говорил. Ты ещё сказала, что это слежка и что при Брежневе такого не было.
Она положила руки на стол, одну на другую. Кольцо теперь молчало.
— Я такого не говорила, — сказала она.
И посмотрела на меня.
Вот это было новое. Она не отпиралась, как человек, которого поймали. Она смотрела на меня так, будто это я могла объяснить ей, откуда на кухне взялся её голос.
— Валентина Петровна, — начала я и не знала, что сказать дальше.
Она встала, пошла в прихожую и стала надевать пальто прямо на кофту, не расстёгивая. Один рукав не нашёлся сразу.
— С днём рождения, сынок, — сказала она от двери. — Дай бог тебе здоровья.
И вышла.
В прихожей остался её пакет. Олег достал оттуда рубашку в целлофане, голубую, в мелкую клетку. Сорок восьмой размер. Он носил пятьдесят второй уже лет шесть.
Из комнаты вышел Гриша.
— А бабушка торт не будет?
— Не будет, — сказал Олег. — Нам больше.
Мы съели пирог. Соня отдала открытку, Олег повесил её на холодильник магнитом от пиццерии. Потом дети легли, и мы сидели на кухне, где всё ещё пахло курицей.
— Не надо было при детях, — сказал он.
— Детей ты отправил.
— Всё равно не надо было.
Я вытирала одну и ту же чашку минуты две.
— Мне было хорошо, — сказала я. — Полторы минуты было очень хорошо, Олег. А потом перестало.
Он кивнул. Сложил рубашку обратно в пакет и убрал пакет на шкаф, наверх, к чемоданам.
Три недели она не брала трубку. Потом стала брать и говорить про давление и про то, что в аптеке подорожал корвалол. Про тот вечер — ни слова. Олег ездил к ней по субботам один, иногда брал Гришу. Возвращался и говорил: «Нормально». Я не спрашивала подробнее.
И у меня было стыдное, тихое облегчение. Я перестала вздрагивать от щелчка в замке. Я пекла сырники и не думала, правильной ли они формы. В январе мы первый раз за четырнадцать лет встречали Новый год без неё — Олег отвёз детей второго, на два часа, с мандаринами и бенгальскими огнями.
Второго вечером он сказал:
— Она спросила, где я работаю.
— И что?
— Я сказал. Она говорит: а, на заводе. Я на заводе в две тысячи девятом был.
Он сказал это и пошёл курить на балкон, хотя бросил в октябре.
Четырнадцатого января, во вторник, я работала из дома. У меня закрытие квартала, Гриша дома с сопливым носом, на столе ноутбук и две кружки. В половине двенадцатого щёлкнул замок.
Она вошла в бордовом пальто, застёгнутом через одну петлю, и поставила на пол пакет мандаринов.
— Олежка где?
— На работе, Валентина Петровна. Он до семи.
— Как на работе? — она даже растерялась. — У него же день рождения.
Я закрыла ноутбук.
— День рождения был в декабре. Шестого.
— Не говори глупостей, — сказала она резко и оглянулась на стену, где висел календарь с собаками. Смотрела на него долго. Потом сняла пальто и повесила на крючок Сони. — Духота у тебя тут. Вот от этого голова и кругом.
Я налила ей чай. Она держала кружку двумя руками и грела ладони, и я вдруг увидела, что ногти у неё не покрашены. Она двадцать лет ходила с тёмным лаком, даже в поликлинику.
— Я числа перепутала, — сказала она в кружку. — Бывает.
Мандарины она забрала обратно, сказала — «это Олежке», и я поехала с ней домой, потому что она собралась идти на автобус, а автобус номер шесть, на который она собралась, отменили года три назад. Мы взяли такси, Гриша всю дорогу дышал ртом мне в плечо.
В её квартире было чисто. Она всегда была чистоплотная до злости. На плите стояла кастрюля с выгоревшим дном, эмаль внутри пошла чёрными пятнами. В холодильнике — пять пачек сметаны и половина батона. В прихожей на трюмо лежали четыре связки ключей и три пары очков.
А на дверце холодильника, под магнитом с Ялтой, висел листок в клетку. Её почерком, тем самым, которым она подписывала мне на свадьбе открытку:
«Олег приходил. Суббота. Ел борщ.»
И ниже, другим днём, криво:
«Спросить у Тамары какое число.»
Я стояла и читала этот листок, и мне было так, будто я открыла её сумку без разрешения.
Она сама писала себе записки. Месяцами. И никому не сказала. Ходила к нам, проверяла пыль на столе, попробовала несолёный салат и сказала «пересолено» — и отвернулась к окну, чтобы я не видела её лица.
Вечером Олег приехал к ней прямо с объекта. Мы сидели у неё на кухне втроём, и он сказал:
— Мам, надо к врачу.
— Я в декабре была. Давление сто сорок на девяносто.
— К другому врачу.
Она поняла сразу. Она не была глупой, никогда.
— К психиатру, значит, — сказала она. — Сдавать меня будете.
— Мам.
— Я знаю, как это делается. У Тамары сестру так. Сначала врачи, потом бумажки, потом квартиру продали и в интернат. — Она посмотрела на меня. — Это её идея?
— Моя, — сказал Олег.
— Твоя, — повторила она. — Ну да. Твоя.
Пошла она через две недели, и то потому, что Олег сказал: съездим, там скажут, что всё в порядке, и я успокоюсь. Платный центр на Восстания, три восемьсот за приём. Невролог, женщина лет пятидесяти, спокойная, как диспетчер. Просила запомнить три слова, нарисовать часы с половиной двенадцатого, назвать сегодняшнее число.
Часы Валентина Петровна нарисовала. Все цифры у неё собрались в правой половине круга.
Потом МРТ, потом второй приём. Слово «Альцгеймер» врач не сказала. Сказала: сосудистые изменения, умеренное когнитивное расстройство, наблюдение, повтор через три месяца, вот препараты, вот режим, гулять каждый день.
И сказала ещё, глядя на Олега:
— Одну с газом — нельзя. Совсем. И никаких документов, доверенностей, кредитов, договоров. Если кто-то придёт с «выгодным предложением» — не подписывать. Объясните ей это десять раз, и всё равно объясняйте.
В машине она сидела сзади и молчала. У её подъезда сказала:
— Я всё поняла. Не дура.
И хлопнула дверью.
Газ перекрыли через неделю. Олег привёз ей индукционную плитку с двумя кругами, из тех, что сами выключаются через час. Она устроила скандал такой, что позвонила соседка Тамара Ильинична и спросила, всё ли у нас в порядке.
— Я на этой плите сыну картошку жарила, когда он в первый класс шёл, — кричала свекровь. — А вы мне железку какую-то!
— Мам, она безопасная.
— Мне шестьдесят девять лет, а не девяносто.
В феврале она залила Никитиных. Открыла воду в ванной, ушла в комнату к телевизору и уснула. Никитины живут под ней, у них два месяца назад натяжной потолок и новый шкаф в коридоре.
Шестьдесят тысяч.
Мы отдали пятьдесят восемь. Это были деньги на Сонину пластинку — ортодонт сказал ставить до лета, пока не пошли постоянные. Соня выслушала и сказала: ну ладно. Она всегда так говорит, и от этого «ну ладно» мне хочется что-нибудь разбить.
Разговор, после которого уже нельзя было жить как раньше, случился в тот же вечер, в половине первого ночи, на кухне.
— Давай перевезём её к нам, — сказал Олег.
Я знала, что он это скажет. Я знала это ещё в машине от Никитиных.
— Куда?
— В зал. Или Соню с Гришей вместе, а мама в детскую.
— Олег.
— Маша, она моя мать.
— Она твоя мать, — сказала я. — И она двенадцать лет объясняла мне, что я плохая жена. Приходила без звонка и водила пальцем по столу. Говорила Соне, что о её отце в этом доме никто не думает.
— Она больная.
— Она больная. — Я поставила чашку. — И она меня не любила ещё здоровая. Болезнь это не отменяет, но и не добавляет, понимаешь? Ты хочешь, чтобы я её мыла и переодевала и слушала то же самое каждое утро. Я не смогу. Я не буду.
Он сидел, положив локти на стол, и смотрел в скатерть. Не мамину, обычную, клеёнчатую.
— То есть я должен выбрать, — сказал он.
— Нет. Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что выбирать не надо. Что можно ничего не решать, и всё как-нибудь устроится, потому что рядом есть я.
— Я не делаю вид.
— Делаешь. Ты ездишь по субботам и говоришь «нормально». А листок на её холодильнике полгода висел.
Это было нечестно с моей стороны, и он это проглотил, и мне потом было за это стыдно неделю.
Он ушёл спать в зал. Я сидела до двух и считала в приложении: платёж по ипотеке, садик, бензин, пластинка, которой теперь не будет. Потом открыла в телефоне объявления и стала читать про сиделок.
Утром я сказала:
— Сиделка. Четыре часа в день, пять дней в неделю. Приготовить, проследить, таблетки, прогулка. Тридцать две тысячи в агентстве. Её пенсия двадцать шесть, пятнадцать из неё возьмём, остальное наше. И я беру на себя врачей, аптеку, документы и среды.
— Среды?
— Я буду приезжать по средам. Вечером. Ты — суббота и воскресенье. Жить она будет у себя.
Олег долго молчал.
— Она чужую бабу в дом не пустит.
— Пустит или не пустит — это будет её решение, а не моё.
Первую, Любу, она выгнала на шестой день. Сказала, что Люба украла три ложки из набора. Ложки потом нашлись в тумбочке под телевизором, но Валентина Петровна сказала, что это Люба их туда положила, чтобы запутать.
Вторая, Галина Ивановна, шестьдесят два года, бывшая медсестра из железнодорожной больницы, приехала знакомиться в кофте с блёстками и с порога сказала: «Валентина Петровна, у меня характер тоже не мёд, будем как-нибудь».
С ней свекровь была вежливая.
Вот что меня подкосило сильнее всего. Не листок, не кастрюля, не залитые Никитины. А то, как она с Галиной Ивановной разговаривала: «Спасибо, голубушка», «не беспокойтесь», «вы садитесь, у вас ноги». Всё воспитание, вся выдержка, всё уважение — всё это у неё было. Просто не для нас.
Один раз она назвала её Тамарой, а меня — «эта, которая с Олежкой».
В марте она приехала к нам сама, в семь утра, в субботу. Я открыла в халате, Гриша спал, Соня спала, Олег уехал на халтуру в шесть — он теперь по субботам монтирует вентиляцию на частных объектах, чтобы вытянуть сиделку.
— Я звонила, никто не берёт, — сказала она. — Я подумала, что-то случилось.
Она стояла на площадке, и у неё в руке была наша связка ключей — с брелоком-подковой, который я подарила Олегу на первую годовщину.
Я двенадцать лет хотела забрать этот ключ. Я репетировала этот разговор в автобусе, в очереди, в душе. У меня было заготовлено слов на двадцать минут.
— Валентина Петровна, отдайте мне, пожалуйста, ключ.
Она посмотрела на связку и протянула её мне, не сказав ни слова. Как отдают в гардеробе номерок.
Потом спросила:
— Чай есть?
Я сварила ей кофе, потому что чай у нас кончился, и она выпила кофе, хотя ей нельзя, и рассказала, как Олег в четвёртом классе принёс домой ежа. Эту историю я слышала раз сто. В этот раз ёж был в шапке, а раньше — в портфеле.
Ключ я положила в ящик с документами. Никакого удовольствия не было. Совсем.
В апреле мы поставили ей на дверь ключницу с кодом, потому что свои ключи она теряла или закрывалась и не открывала Галине Ивановне. Код — год рождения Олега. Его она помнит лучше своего.
Соне пластинку поставили в июне: Олег отработал восемь суббот. Я эти субботы провела одна с двумя детьми, и в четвёртую сорвалась на Грише из-за разлитого компота так, что потом сидела в ванной и умывалась холодной водой. В пятую я позвонила своей маме в Тулу и сказала, что мне тяжело. Мама сказала: приезжай на неделю. Я не поехала. Но мне стало легче от того, что позвонила.
Про запись она вспомнила один раз. В мае, в среду, я привезла ей таблетницу на неделю и сидела раскладывала по ячейкам, а она вдруг сказала:
— Он мне тогда мой голос включил.
Я подняла голову.
— Включил, — сказала я.
— Голос как у старухи.
Она подумала.
— Я тебя не любила, — сказала она. Спокойно, как про погоду. — Я думала, он лучше найдёт.
Извинений не было. Их и не будет, я это уже поняла где-то между вторым неврологом и натяжным потолком Никитиных.
— Я знаю, — сказала я.
— Курица у тебя тогда правда была сухая.
И я засмеялась. Первый раз при ней за много лет, по-настоящему, до слёз, и она смотрела на меня с подозрением, а потом тоже усмехнулась одной стороной рта, как Олег.
Сейчас июль. Галина Ивановна приходит с десяти до двух, я — по средам, Олег — в выходные, дети — когда хотят, Гриша любит у неё сидеть, потому что она разрешает есть сушки прямо из пакета. Про интернат она больше не говорит, но доверенность подписывать отказалась и правильно, наверное, сделала: пусть у неё будет хоть одно окончательное «нет», которое все обязаны уважать.
В прошлую среду я приехала в семь, разложила таблетки, выбросила из холодильника вчерашний суп, который Галина Ивановна честно варит, а она честно не ест. Проверила, выключена ли плитка. Написала на листке под магнитом с Ялтой: «Среда. Маша приходила. Таблетки выпиты. В субботу Олег.»
Она стояла в дверях кухни и смотрела, как я пишу.
— Плохая ты всё-таки хозяйка, — сказала она. — Тряпку не там держишь.
— Ага, — сказала я и повесила тряпку туда, где она держала.
— Но ты приходи.
Я закрыла за собой дверь, подёргала, проверила код на ключнице и пошла вниз. На площадке между этажами набрала Галину Ивановну и сказала, что на следующей неделе приеду не в среду, а в четверг: у Сони ортодонт.
