Лидия не плакала так, как от неё ожидали. В доме стоял тяжёлый запах цветов, мокрой одежды и воска. Люди говорили вполголоса, осторожно касались её плеча, повторяли одни и те же слова соболезнования, но она будто не слышала. Сидела неподвижно, смотрела на гроб посреди комнаты и сжимала пальцы так сильно, что ногти оставляли следы на ладонях.
Все считали, что она сломана. Что после ночного звонка, после найденной у реки разбитой машины, после страшных слов о том, что Роман, скорее всего, не выжил, в ней не осталось ничего, кроме пустоты. Но чем ближе подходило время прощания, тем яснее Лидия понимала: она не верит.
Слишком быстро всё решили. Слишком уверенно ей объяснили, что больше нечего искать. Свидетели путались в словах, фотографии с места происшествия не совпадали друг с другом, а в официальной версии было что-то холодное, гладкое и неправдоподобное.
Она никому не говорила о своих подозрениях. Лишь молча наблюдала — за теми, кто отводил глаза, за теми, кто слишком старательно изображал скорбь, за теми, кто торопил церемонию, будто хотел как можно быстрее закрыть крышку не только гроба, но и всей этой истории.
Когда гости начали подходить для последнего прощания, Лидия медленно поднялась. В комнате сразу стало тише. Кто-то подумал, что она сейчас не выдержит и упадёт на колени от горя. Кто-то уже приготовился подхватить её за руку.
Но Лидия шла спокойно.
Каждый шаг давался ей тяжело, но лицо оставалось неподвижным. Она остановилась у гроба, посмотрела на цветы, на тёмную крышку, на людей вокруг. Потом перевела взгляд туда, где заранее оставила небольшое ведро.
Родственники переглянулись. По комнате прошёл напряжённый шёпот. Лидия медленно наклонилась, взяла ведро обеими руками и подняла его над гробом.
Никто не успел её остановить…
Вода ударила по крышке, разлетелась по гвоздикам, по бордовой обивке, по полу. Ведро Лидия набрала ещё утром, из-под крана, и весь день оно стояло в кухне у её ноги, и никто не спросил, зачем. Кто-то ахнул. Соседка у окна выронила платок и не стала поднимать. Костя дёрнулся с места, но опоздал — вода уже стекала с лакированной крышки на паркет, тонкими струйками затекала под венок, и в комнате остро запахло мокрым дерматином.
— Вставай, — сказала Лидия негромко. — Ты же всегда вставал.
Она сказала это так спокойно, как говорят через дверь ванной. И именно от этого спокойствия по комнате прошёл шорох — люди начали переступать, отодвигаться, кто-то потянул за руку своего ребёнка к выходу.
— Лида. Лида, ну что ты, — Костя перехватил у неё пустое ведро, будто в ведре было дело. — Люди же.
— Открывай.
— Что?
— Крышку открывай.
Ритуальный агент, Сергей Павлович, в серой курточке поверх костюма, шагнул вперёд с тем лицом, с каким обычно объясняют, что время вышло и машина ждёт.
— Лидия Витальевна, не надо бы. Вы поверьте, там ничего хорошего. Мы всё как положено сделали, мы же не звери.
— Я его не видела, — сказала она. — Меня в морге к нему не пустили. Костя сказал — не смотри, я сам. И я не смотрела.
— Я тебя берёг, — сказал Костя.
— Открывай.
Он стоял и дышал. За его спиной тётя Валя шептала что-то про грех и про то, что покойника трогать нельзя, а Ира, жена Кости, тянула Лидию за локоть и говорила: «Лидочка, пойдём, пойдём, тебе давление надо». Лидия локоть не отдала.
— Я не поеду на кладбище, — сказала она в комнату. — Хоть все поезжайте. Я здесь останусь с закрытым гробом и буду сидеть, пока кто-нибудь не откроет.
Сергей Павлович посмотрел на Костю, Костя — в пол. Потом всё-таки взял у агента короткую отвёртку и стал отворачивать шурупы, по одному, и в тишине слышно было только это железное поскрёбывание и как капает с крышки. Он поднял её сам, неловко, боком, и прислонил к стене.
Лидия подошла.
Это был Роман. Слева, от виска к скуле, лежал плотный грим, и от воды он потёк, и в этом месте лицо было чужое, вылепленное. Но правая сторона была его, с той складкой у глаза, которая появилась ещё до Насти. И мизинец на левой руке, сросшийся криво после того, как он в две тысячи девятом уронил себе на руку домкрат, лежал так же криво.
Она стояла долго. Кто-то за спиной начал плакать в голос — ту самую, обычную, положенную ноту, которой весь день не было.
— Закрывай, — сказала Лидия. Провела ладонью по его мокрому лбу, вытерла руку об юбку и отошла к своему стулу.
На кладбище её вели под руки с двух сторон, как и собирались с самого начала. Земля была октябрьская, тяжёлая, лопаты входили в неё с чавканьем. Лидия смотрела не в яму, а на свои сапоги, и думала о том, что надо было надеть другие, эти протекают у левого носка.
Поминки делали в столовой комбината — Лидия там двадцать три года работала в бухгалтерии, и ей дали зал за полцены. Она сидела на углу, у окна, в тарелке лежала кутья, и она её не тронула. Люди говорили правильные слова: работящий, рукастый, любого на ноги поставит, машину с того света вытащит. Вадим, его напарник, сказал: «Мы с Ромой десять лет в одном боксе», — и сел, и больше не вставал.
Костя нашёл её в коридоре, у титана с кипятком.
— Ты хоть понимаешь, что ты там устроила?
— Понимаю.
— Мать Ирина до сих пор трясётся. Люди по всему городу теперь рассказывать будут.
— Пусть рассказывают.
Он сунул руки в карманы, отвернулся, снова повернулся.
— Ты что вообще думала? Что мы тебе чужого мужика привезли? Ты в кино этого насмотрелась?
— Я думала, что мне врут, — сказала Лидия. — И до сих пор думаю.
— Да кто тебе врёт-то! — Он повысил голос и сразу оглянулся на дверь зала. — И так на него наговорили выше крыши, а ты ещё…
— Кто наговорил? — спросила Лидия.
Костя посмотрел на титан, будто тот сейчас закипит и всё за него скажет.
— Никто. Иди поешь.
Первые дни ушли на бумаги, и это было хорошо: бумаги надо носить, а не чувствовать. Свидетельство о смерти, справка о причине, снятие с регистрации, переоформление лицевого счёта за квартиру. В кабинете у нотариуса ей объяснили про полгода, про заявление, про то, что вместе с имуществом переходят и долги. Лидия кивала. Долг она знала лучше нотариуса: девятьсот тысяч, пять лет, платёж двадцать одна тысяча четыреста, взяли в марте прошлого года на второй подъёмник и на сход-развал, потому что Вадим сказал — с одним подъёмником они больше не вытянут, а к нему уже и «Газели» ездят. Кредит оформляли на Романа, Лидия шла созаёмщиком. Подписывала сама, ручкой с логотипом банка, и ещё пошутила тогда, что теперь у неё есть доля в подъёмнике.
Страховая ответила через две недели. Письмо было вежливое, на двух страницах, и в середине второй страницы стояло: событие не является страховым случаем, поскольку смерть наступила в состоянии алкогольного опьянения, и дальше — ссылка на пункт правил и цифра из акта. Две целых одна десятая промилле.
Лидия прочитала письмо четыре раза. Потом сходила в магазин, купила хлеб, картошку и стиральный порошок, вернулась, поставила сумку в прихожей и прочитала ещё раз.
Он не пил два года и четыре месяца. Она помнила дату, как помнят дни рождения: в июне позапрошлого года, после того, как он на чужой свадьбе уснул в кустах и Настя, тогда ещё школьница, ходила его искать с фонариком телефона. Он тогда сам сказал: всё, хватит, мне стыдно перед дочерью. И не пил. Ни на её юбилей, ни на Новый год, ни когда бокс затопило.
Следователь, к которому она пришла с этим письмом, оказался молодой, с простуженным носом, и говорил с ней терпеливо, как с матерью.
— Лидия Витальевна, я понимаю. Но у нас нет других версий. Дорога от Заводской к мосту, скорость, встречных нет, тормозного пути нет вообще. Никто его не подрезал, никто не толкал. Машина ушла с насыпи в воду. Экспертиза есть, я вам её показывал.
— Он не пил.
— Кровь — это кровь, — сказал следователь и высморкался. — Я вам могу только одно сказать по-человечески: людям такое иногда очень долго удаётся прятать. Иногда от жены — в первую очередь.
— От меня бы не спрятал.
Он не стал спорить. Отдал ей копии и сказал, что если появится что-то новое, она может написать заявление, и он его примет, и его рассмотрят.
Она написала. Дома, на кухне, от руки, потом переписала на компьютере у Иры, потому что от руки выглядело как жалоба сумасшедшей. И не отнесла. Положила в папку, где лежали справки, и папку поставила на полку рядом с квитанциями.
В бокс на Заводской она поехала в субботу, через три недели после похорон. Раньше приезжала сюда раз в год, привозила ему термос, если он оставался ночью, и всегда стеснялась заходить внутрь: там пахло резиной и было слишком громко.
Ворота были открыты, внутри работал только Славик — двадцатичетырёхлетний, в чёрной от масла куртке, с руками, которые он всё время вытирал и не мог вытереть. Он увидел её и поздоровался, и сразу стал искать, куда деть гайковёрт.
— Вадима нет, он в город уехал за резиной.
— Я к тебе, — сказала Лидия и сама удивилась, что это правда.
Славик кивнул и опустил глаза, и на этом всё, собственно, стало понятно. Он не умел не показывать.
— Слав. С каких пор?
— Что?
— С каких пор он пил.
Он молчал так долго, что за это время в боксе успел шумно щёлкнуть компрессор.
— С июня примерно, — сказал он. — Может, с конца мая.
— И вы его прикрывали.
— Лидия Витальевна, ну а что мы, — он всё-таки положил гайковёрт и выпрямился. — Он же не то что… Он работал. Просто он с обеда уже… ну, ровный такой становился. Мы с Вадимом его два раза домой отвозили. Один раз я его до подъезда довёл и сказал, что мы задержались.
— Ты мне это говорил. В августе. Ты в трубку говорил, что вы движок собираете.
— Он рядом стоял, — сказал Славик.
Лидия прошла между подъёмниками, к стене, где стояли покрышки — стопками, до потолка, старые, на выброс. Славик шёл за ней и что-то говорил про то, что они всё убрали ещё до похорон. В третьей стопке, если сунуть руку вглубь, в дыру покрышки, стояла бутылка. Не полная, на треть. Она вытащила её, посмотрела и поставила на верстак.
— Мы не всё нашли, — сказал Славик.
Вадим приехал через час, увидел бутылку на верстаке, потом Лидию на табуретке рядом, и сел на вторую табуретку, не снимая куртку.
— Я думал, ты позже придёшь. Через полгода, когда бумаги.
— Я и приду.
— Лид, я не буду тебе врать. — Он потёр лицо. — Я ему говорил. Я ему в июле сказал: или ты берёшь себя за шиворот, или я тебя выкупаю и работай где хочешь. Он смеялся. Говорил: Вадь, у меня всё под контролем, я же за руль не сажусь. И правда почти не садился. Славик его возил.
— Почему ты мне не позвонил?
— А что я тебе скажу? — Вадим посмотрел на неё зло, первый раз за всё время. — Здравствуй, Лида, твой муж опять квасит? Он мне десять лет как брат. Я думал, это две недели. Потом думал — месяц. Потом уже стыдно было звонить, потому что уже четыре месяца получалось, и получалось, что я четыре месяца молчал.
Лидия кивнула. Про оборудование она начала сама, потому что для этого и приехала — а бутылку нашла случайно, и от бутылки теперь было тяжело в руках.
— Подъёмник и сход-развал куплены на кредит, — сказала она. — Кредит на нас с Ромой. Платить мне. Оформлено всё на твоё ИП.
— Оформлено на меня, — согласился Вадим. — А кредит я не потяну целиком, Лид. У меня своё висит за «Газель».
— Я не прошу целиком.
Он смотрел на неё и явно ждал слёз или крика, а она достала из сумки листок в клетку, где всё было расписано её почерком: остаток долга, сумма, срок, платёж.
— Шестьсот тысяч, — сказала она. — Оборудование остаётся у тебя. Платишь мне по двадцать пять в месяц, двадцать четыре месяца. Расписка. Первого числа.
— А почему шестьсот, а не девятьсот?
— Потому что на эти деньги ещё покрасочную камеру ставили и Роме зубы делали, — сказала Лидия. — Я считать умею, Вадь. Я на комбинате двадцать три года считаю.
Вадим посмотрел на листок, потом на бутылку на верстаке, потом опять на листок.
— Двадцать по двадцать пять и потом четыре по двадцать пять? — переспросил он зачем-то.
— Двадцать четыре раза по двадцать пять.
— Ладно, — сказал он. — Только давай с декабря. Мне ноябрь надо резину отбить.
— С декабря.
Расписку они написали тут же, на верстаке, и Славик подписался свидетелем, старательно, как в школе. Лидия сложила листок вдвое и убрала в сумку, и бутылку с верстака забирать не стала.
Настя приехала на девятый день и осталась, взяла в своём колледже свободную неделю. Ей было девятнадцать, она училась в Ярославле на технолога и весь этот год звонила матери раз в неделю, по воскресеньям, а отцу, как выяснилось, чаще.
Они мыли посуду после того, как разошлись люди. Настя вытирала, Лидия мыла, и одну и ту же чашку Лидия держала под водой, наверное, минуту.
— Мам.
— М.
— Он мне звонил в августе. Ночью. — Настя поставила чашку на стол, не на сушилку, и сама не заметила. — Пьяный звонил. Говорил, что у него всё плохо с деньгами и что ты не должна знать. Что ты сразу начнёшь. Я ему сказала — пап, я маме скажу. А он сказал: Настька, не надо, я сам, я до сентября всё закрою.
Лидия закрыла воду.
— И ты не сказала.
— Я думала, он справится. Он же уже один раз справился.
— Ты в августе приезжала. Ты тут четыре дня жила.
— Я знаю.
— Ты со мной на рынок ходила за сливами. Мы полбагажника сливы привезли, ты варенье варила.
— Мам, я знаю, — сказала Настя, и голос у неё поехал. — Я ему обещала.
Лидия постояла, потом взяла с сушилки тарелку и стала её вытирать, хотя вытирала Настя. Тарелка была уже сухая.
— Значит, я одна в этом доме не знала, — сказала она.
— Мам…
— Иди спать. Половину вымою, половина до утра постоит.
Ночью она сидела на кухне, открыла приложение банка и листала выписку за лето, месяц за месяцем. Она и раньше видела эти списания: аптека, магазин у бокса, магазин у бокса, магазин у бокса. По триста, по четыреста рублей. Она думала — сигареты, вода, шоколадка Славику. Она даже помнила, как в июле сказала ему: Рома, ты в этом своём ларьке больше оставляешь, чем я на продуктах.
Костя пришёл сам, в четверг, без звонка, с пакетом, в котором были мандарины и банка сгущёнки — то, что берут, когда не знают, что брать. Сел на табуретку, снял кепку и положил её на колено.
— Ты на меня злишься.
— Я тебя не звала и не гнала.
— Лид, я тогда, на похоронах… я не имел права так с тобой. Ты имела право посмотреть. Я неправильно сделал.
— Ты не за это пришёл, — сказала Лидия.
Костя покрутил кепку.
— Я с ним в тот вечер был, — сказал он. — В боксе.
Она не удивилась. Это было самое неприятное — что она не удивилась.
— Дальше.
— Мы сидели. Он бутылку достал, я не отказался. — Костя говорил медленно, и это была не заготовленная речь, он просто искал слова и не находил. — Он у меня денег просил, сто пятьдесят. Говорил, до Нового года отдаст. А у меня Ирка на курсы младшего копит, и я знал, куда эти сто пятьдесят уйдут. Я сказал — не дам. Он говорит: ну и иди тогда. Я забрал у него ключи, он у меня их из кармана вытащил, вот прямо так, рукой. Говорит: Костян, я триста метров до моста и по берегу, там ГАИ никогда нет. Я сказал… — Он остановился. — Я сказал: делай что хочешь. И пошёл домой пешком. Двадцать минут шёл. Я даже не оборачивался.
Лидия смотрела на его руки. Руки были как у Романа, та же широкая кисть.
— И в полиции ты сказал, что тебя там не было.
— Меня никто и не спрашивал. Там никто ничего не спрашивал, Лида, там всё было ясно с первой минуты. — Он поднял голову. — Я поэтому и торопил. Я не хотел, чтобы ты у морга стояла и слышала, как санитары между собой говорят. И не хотел, чтобы потом весь город… Я думал, закроем, отплачем, и пусть его помнят нормальным.
— Это ты про меня заботился или про себя?
— Про себя, — сказал Костя. — Наверное, про себя.
Он ждал крика. Она видела, как он ждёт: сидит прямо, приготовился. Лидия встала, налила себе воды из-под крана, выпила полстакана и поставила стакан в раковину.
— Костя, а зачем ты мне это сейчас рассказываешь?
— Затем, что ты заявление написала.
— Кто сказал?
— Ира с Танькой из паспортного говорила. — Он усмехнулся без веселья. — Ты его подала?
— Нет.
— Не подавай, — сказал он быстро. — Лид, там же ничего не изменится. Он сам за руль сел. Меня максимум по голове погладят, что не отобрал. Только имя его ещё раз повозят.
— Я не из-за тебя не подала, — сказала Лидия. — Я его написала, когда думала, что мне соврали. А мне не соврали. Мне просто никто ничего не сказал. Это, оказывается, разные вещи, я раньше не знала.
Костя сидел ещё минут десять. Говорил про то, что зиму надо продержаться, что он может помочь с платежами, что у него есть «Нива» девяносто восьмого года и он её всё равно собирался продавать. Лидия слушала и думала, что ей надо в субботу на комбинат за расчётным листком и что на балконе до сих пор стоят его зимние шины, которые надо кому-то отдать.
Сороковой день она делать не стала. Позвонила тёте Вале и сказала, что дома не будет ни стола, ни людей, что она поедет на кладбище утром, одна, и после обеда пойдёт на работу, у неё квартальный. Тётя Валя сказала: «Лида, так не положено». Лидия ответила, что положено или нет, а она так решила. Потом позвонила Ира и говорила двадцать минут, и Лидия дважды сказала «да», ничего не пообещав.
На кладбище было сыро, крест ещё стоял деревянный, временный, а венки совсем раскисли, и она их сняла и отнесла к бочке. Постояла. Сказала вслух одну фразу — не про любовь и не про прощение, а: «Ты у Кости сто пятьдесят просил, а у меня нет». И пошла к автобусу, потому что до автобуса оставалось двенадцать минут, а следующий через час.
Костя приехал в начале декабря и привёз двести тысяч, в конверте из-под коммунальных квитанций. «Ниву» он продал. Лидия конверт взяла, пересчитала при нём, ушла в комнату и вернулась с общей тетрадью, где с ноября вела всё: остаток по кредиту, расписку Вадима, платежи.
— Я запишу как взнос в долг, — сказала она. — Не как помощь.
— Мне без разницы, как ты запишешь.
— Мне не без разницы. — Она написала дату, сумму, «от К. В.» и закрыла тетрадь. — И ещё. Ты приезжай на кладбище, когда хочешь, это твой брат, я тебе там не хозяйка. А сюда пока не надо. Не потому, что я тебя выгоняю. Просто я тебя посажу за стол, ты начнёшь про футбол, а я буду весь вечер думать, как ты домой пешком шёл.
Костя надел кепку.
— Год пройдёт — можно будет?
— Не знаю, — сказала Лидия. — Спроси через год.
Настя приехала на зимние каникулы двадцать пятого, с сумкой и с пакетом мандаринов — все несли в этот дом мандарины. На кухне было тепло, оттаивала курица в тазу, на подоконнике стояли две банки прошлогоднего сливового варенья, которое так и не открыли.
Они сидели долго, и Настя рассказывала про общежитие и про то, что её поставили старостой, а потом замолчала и стала ковырять скатерть.
— Мам, ты меня простила?
— Нет, — сказала Лидия. — Но это дело времени, ты мне дочь, куда я денусь.
Настя кивнула, вытерла глаза ладонью и засмеялась от того, что вытерла.
— Одно только, — сказала Лидия. — Если тебе ещё раз кто-нибудь в этой семье скажет «маме не говори» — хоть отец, хоть дядя Костя, хоть я сама, — ты говори. Вслух и сразу. Меня не надо жалеть. Меня жалели полгода, и я за это теперь плачу по двадцать одной тысяче четыреста в месяц.
— Договорились, — сказала Настя.
Лидия встала, вынула курицу из таза и начала её разделывать, потому что тридцать первого всё равно надо что-то ставить на стол, хоть их и двое.
