— Я продал вашу дачу за долги младшенького, — заявил свёкор. Через час я вызвала полицию и сменила замки
— Ноги вытирайте, тут ламинат дорогой! — крикнула я из коридора, услышав тяжелые шаги. Я бросила пакеты с продуктами на тумбочку. Банка горошка глухо стукнулась о дерево. Я вошла в зал нашей дачи. Нашего идеального загородного дома. Посреди комнаты стоял чужой мужик в грязных ботинках. В руках — лазерная рулетка. Красный луч бегал по свежим обоям. Рядом переминалась с ноги на ногу крашеная блондинка в пуховике. — Вы кто такие? — я замерла у в дверном проеме.
Мужик опустил рулетку. Блондинка поправила воротник. — А вы, простите, кто? — скривила губы женщина. — Мы покупатели. Дом на продаже. Виктор Петрович нам ключи дал. Сказал, пустой стоит. Под моими ногами хрустнула строительная пыль. Этот ламинат Сережа укладывал сам. Все майские праздники. На коленях. Со стертыми в кровь пальцами. — Ошиблись адресом, — ровным голосом сказала я. — Дом не продается. Пошли вон отсюда. Женщина хмыкнула. Полезла в сумочку. Достала свернутый вдвое лист формата А4. Сунула мне прямо в лицо. — Задаток уплачен. Семьсот тысяч рублей. Вчера вечером. Воздух стал вязким. Я схватила телефон. Набрала мужа. Гудки били по барабанным перепонкам. — Сережа, — я не узнала свой голос. — Твой отец продает нашу дачу. — Ань, ты чего придумываешь? — рассмеялся в трубку Сергей. — Какая продажа? Я ему только вчера деньги на краску для забора скинул. — Здесь люди с рулеткой, Сереж. Они дали ему задаток. В трубке повисла тишина. Только тяжелое, хриплое дыхание.
Мы ворвались в квартиру Виктора Петровича через сорок минут. Сережа забыл закрыть машину. Я хлопала дверью так, что в подъезде зазвенели стекла. Свекор сидел на кухне. Спокойно помешивал чай. Ложечка методично звякала о фарфоровый край чашки. Дзинь-дзинь. — Папа, что происходит? — Сергей шагнул к столу. — Кто эти люди в нашем доме? Виктор Петрович даже не поднял глаз. Сделал глоток. Вытер усы салфеткой. — Это мой дом, Сережка, — отрезал отец. — И земля моя. По документам. — Но строили-то мы! — я не выдержала, вышла вперед. — Вы же сами сказали: оформляем на вас, чтобы налоги не платить! Восемь лет, Виктор Петрович! Восемь лет мы туда все выходные вбухивали! Я хлопнула по столу ладонью. Чашка свекра подпрыгнула. Чай пролился на липкую клеенку. — Мы три с половиной миллиона туда вложили! — кричал Сергей. Его лицо пошло красными пятнами. — Я два кредита брал! Я крышу крыл! Анька полы мыла ночами! Ты что натворил, батя? Свекор медленно поднялся. Сложил руки на груди. Смотрел на нас с ледяным спокойствием. — Дениске помощь нужна, — твердо сказал старик. — Выкручиваться парню надо. Дениска. Младшенький. Тридцать два года мальчику. — Снова долги? — Сергей схватился за голову, оседая на табуретку. — Запутался парень, — голос свекра дрогнул, но тут же окреп. — В контору какую-то вложился. Прогорел. Кредиторы звонят. Угрожают. — И сколько он должен в этот раз? — процедила я сквозь зубы. — Пять миллионов, — тихо сказал Виктор Петрович. — Если до конца месяца не отдаст, квартиру заберут. Жену на улицу выкинут. — А нас, значит, можно? — Сергей вскинул голову. Глаза красные. — Мой дом продать можно? Мои деньги спустить на этого идиота? — Не смей так про брата! — рявкнул свекор. Стукнул кулаком по столу. — Ты сильный, Серега! У тебя работа хорошая! Жена хваткая! Вы себе еще заработаете. А Дениска пропадет! Его спасать надо. Кровь не водица! — Я тебе эти кредиты пять лет еще платить буду, — прошептал Сергей. — За чужой дом. — Справишься, — отрезал отец. — Завтра сделка. Покупатели берут за наличку. Все, разговор окончен. Сергей молча встал, развернулся и вышел из квартиры. Я смотрела на старика. На его уверенное лицо. Он искренне верил, что поступил правильно. Отрезал кусок мяса от старшего сына, чтобы скормить младшему.
Вечером телефон мужа мигнул на кухонном столе. Сергей курил на балконе. Я смахнула экран. Серега, батя сказал, вы там обиделись. Не психуй. Мне нужнее было. Одолжи сотку до зарплаты, а то на переезд не хватает. — 22:15 Я заблокировала экран. Внутри все клокотало. Денис даже не извинялся. Он требовал еще. На следующий день я приехала к офису Дениса. Ждала его на парковке. Он вышел в легкой курточке. Крутил на пальце брелок от чужой машины. — О, Анюта, — он нагло улыбнулся. — Чего приехала? Сотку привезла? Я шагнула к нему вплотную. — Слушай сюда, Денис, — тихо сказала я. — Ты лишил брата дома. Ты забрал наши три с половиной миллиона. Если ты еще раз напишешь Сергею и попросишь хоть копейку, я пойду в полицию. Напишу заявление о мошенничестве. Денис рассмеялся. Запрокинул голову. — Какое мошенничество, Нюрка? Земля батина была. Дом батин. Вы сами лохи, что на себя не оформили. Кто вам доктор? — Там чеки все на Сергея, — я достала из сумки пухлую папку. Потрясла перед его носом. — На каждый гвоздь. На каждую балку. — Ну и судитесь с батей, — ухмыльнулся Дениска. — С родным папочкой судиться будете? Сережа не позволит. Он оттолкнул меня плечом и пошел к машине. — Деня! — крикнула я ему вслед. — Мы с тебя не слезем. — Да пошла ты, — бросил он, даже не обернувшись. В тот вечер Сережа пришел с работы чернее тучи. Сел на диван. Стянул галстук. — Дом продали, — глухо сказал он. — Покупатели уже замки сменили. Соседи звонили. Сказали, наши вещи на улицу вынесли. В мешках. Я подошла к нему. Обняла за плечи. Он уткнулся лицом мне в живот. Его плечи тряслись. Мой сильный, спокойный Сереженька. Человек, который ради семьи готов был свернуть горы. В этот момент я поняла, что больше никаких родственников у нас нет.
Прошло полтора месяца. Был холодный апрельский вечер. Мы ужинали на нашей тесной кухне в ипотечной двушке. Звонок в дверь разорвал тишину. Долгий. Настойчивый. Я пошла открывать. На пороге стоял Виктор Петрович. В поношенном пальто. В руках — две огромные клетчатые сумки. Челночные баулы, забитые под завязку. — Пусти, Аня, — прохрипел старик, протискиваясь мимо меня в коридор. Бросил сумки на пол. Запахло нафталином и старой кожей. На шум вышел Сергей. Замер. — Папа? Ты чего здесь? Виктор Петрович тяжело опустился на пуфик. Расстегнул пальто. — Жить к вам приехал, — обыденным тоном заявил он. — Принимайте отца. — В смысле? — Сережа растерянно посмотрел на меня, потом на баулы. — А твоя квартира? — Продал я квартиру, — вздохнул свекор. Снял шапку, начал теребить в руках. — Дениске пяти миллионов не хватило. Там пени набежали. Еще полтора миллиона требовали. Пришлось и квартиру отдать. Я прислонилась спиной к обоям. Медленно сползла вниз. — Вы продали свое жилье? — спросила я. Голос звенел. — И отдали все Денису? — А что делать? — агрессивно ответил старик. — Убьют же парня! Я ему все долги закрыл. Теперь он чистый. — Так почему вы не поехали жить к чистому Денису? — я встала в полный рост. Свекор отвел глаза. Начал расстегивать пуговицы на рубашке. — У Дениски съемная теперь. Однушка. У них там с женой тесно. И кот линяет. Мне там не место. — А здесь вам, значит, место? — Сергей сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Ты старший сын! — заорал старик на весь коридор. — Ты обязан! Я вас растил! Я ночами не спал! Теперь ваша очередь долг отдавать. Комнату мне освободите, ту, что под детскую держите. Мне покой нужен. Сергей молчал. Он всегда перед ним робел. Воспитание. Родная кровь. Я шагнула к сумкам. Взяла одну за ручки. Потянула к двери. — А ну брось! — рявкнул свекор. — Аня, стой, — тихо сказал муж. — Пусть останется. Куда он пойдет на ночь глядя. Я отпустила ручки. Сумка тяжело шлепнулась на линолеум. — Месяц, — сказала я, глядя старику прямо в глаза. — Ровно месяц. Пока не найдете комнату в общежитии. Это была моя самая большая ошибка.
Свекор превратил нашу жизнь в ад за три недели. Он установил свои порядки. В семь утра телевизор орал на всю квартиру — новости. На мои просьбы сделать тише он отвечал: — Я в своем доме имею право. В вашем доме, Петрович? В нашем доме, за который мы платим банку шестьдесят пять тысяч рублей каждый месяц. Суп всегда был пересолен. Полотенца висели не так. Моя зарплата тратилась неправильно. Но самым страшным было другое. Он постоянно просил у Сережи деньги. То на лекарства, то на новые очки, то на специальную обувь. И Сережа давал. Две тысячи. Пять. Семь. Денис не появился ни разу. Не позвонил. Не прислал отцу ни копейки. Двадцать восьмого мая я вернулась с работы пораньше. Отменили последнее совещание. Тихо повернула ключ в замке. Вошла. В коридоре пахло корвалолом. Из кухни доносился голос свекра. Он говорил по телефону. — Деня, сынок. Перевел тебе сегодня пятнадцать тысяч. Да, с Сережкиной карточки снял. Я замерла. Сумка медленно сползла с плеча. — Ну потерпи, сынок, — ворковал старик в трубку. — Найжешь работу. Ты главное кушай хорошо. Жена-то стерва твоя ушла, тяжело тебе одному. Я еще стрясу с них. Серега тюфяк, он даст. Аня его стервозная, конечно, ну ничего, перетопчемся. Он замолчал, слушая. Потом засмеялся. — Кредит? На Серегу взять? Да можно попробовать. Скажу, на операцию мне надо. Он поверит.
Меня затрясло. Мелкой, противной дрожью. Я шагнула на кухню. Свекор вздрогнул. Телефон чуть не выпал из его рук. Экран погас. — Подслушиваешь, змея? — попытался он пойти в атаку. Я молча подошла к столу. Взяла кувшин с водой. И просто вылила его ему на колени. Ледяную воду из холодильника. Виктор Петрович завизжал. Подскочил со стула. — Ты что творишь, ненормальная?! Я развернулась. Прошла в комнату. Достала из шкафа его клетчатые баулы. Сгребала с полок рубашки, носки, лекарства. Бросала в сумки вперемешку. — Я Сереже позвоню! — кричал свекор, прыгая вокруг меня в мокрых штанах. — Он тебя вышвырнет! — Звони, — рычала я, запихивая в сумку его ботинки. — Прямо сейчас. Звони! Он схватил телефон. Трясущимися пальцами набрал номер. — Сынок! Твоя бешеная меня избивает! Выгоняет на улицу! Приезжай срочно! Через сорок минут Сергей влетел в квартиру. Запыхавшийся. В расстегнутой куртке. Свекор сидел на пуфике, изображая предынфарктное состояние. Держался за сердце. — Сереженька... — завыл старик. — Спаси отца. Сергей посмотрел на меня. — Аня, что случилось? Я молча достала телефон. Нажала кнопку воспроизведения. В нашей квартире установлена камера в коридоре. Она пишет и звук с кухни. Голос свекра из динамика заполнил прихожую. — Я еще стрясу с них... Серега тюфяк... Скажу, на операцию надо, он поверит.
Сергей слушал.
Запись шла дальше. Там свёкор ещё смеялся и говорил, что Аня отходчивая, покричит и остынет. Потом кашлял. Потом обещал Дениске перевести ещё в пятницу.
Сергей забрал у меня телефон. Отмотал назад. Прослушал ещё раз, с самого начала. В прихожей стало слышно, как у соседей сверху работает стиральная машина.
— Это монтаж, — сказал Виктор Петрович. — Это она склеила. У них теперь программы такие, я в передаче видел.
— Пап.
— Я отец тебе или кто?
— Это твой голос, — сказал Сергей. — Ты пятнадцать тысяч с моей карты снял.
— Да я взял! — старик всплеснул руками. — Взял, а не украл! Я у сына взял! Ты мне что, чужой?
Сергей прошёл в комнату мимо него. Взял с пола баул, который я не успела застегнуть. Из него торчал рукав фланелевой рубашки.
— Ты чего? — свёкор поднялся с пуфика. Про сердце он забыл. — Ты чего делаешь, Серёга?
Муж молча вынес сумку на площадку. Вернулся за второй. Свёкор вцепился в ручку.
— Не отдам! Тут документы мои! Пенсионное!
— Всё твоё, — сказал Сергей. — Всё до последней тряпки твоё. Забирай.
Старик вцепился в дверной косяк и заорал на весь подъезд. Что родного отца выгоняют на улицу. Что он войну не видел, но голод видел. Что таких сыновей земля не носит. Из квартиры напротив вышла Раиса Марковна в халате, посмотрела и ушла. Дверь у неё щёлкнула два раза.
Он не уходил. Сел на свои баулы на площадке между этажами и сидел. Час. Я вынесла ему воду в стакане, он выплеснул её на кафель.
Тогда я вызвала полицию. Наряд приехал через сорок минут, двое молодых. Проверили паспорт, прописку, поняли, что прописан он был в проданной квартире, а тут никто. Один из них сказал:
— Отец, вам ехать надо. Сын к себе не пустит, это его право.
— Я к младшему поеду, — вдруг с достоинством сказал Виктор Петрович. — Меня младший ждёт.
Вызвали такси. Он уехал, не попрощавшись. Той же ночью я позвонила в круглосуточную службу, и к утру у нас в двери стоял новый замок, а старые ключи лежали в мусорном ведре под картофельными очистками.
Через два дня он стучал в эту дверь в половине двенадцатого ночи. Не звонил — стучал, ладонью. Сергей стоял в трусах в коридоре и смотрел на дверь. Я стояла рядом.
— Дениска его не пустил, — сказал Сергей.
— Не открывай.
— Я и не открываю.
Стучал минут пятнадцать. Потом ушёл. Утром выяснилось, что ночевал он у той самой вдовы Тамары Ильиничны, с которой они раньше в санаторий вместе ездили. Она нам сама позвонила, обстоятельная такая, вежливая. Сказала: пусть побудет, у меня комната пустая, только вы бы за него платили, у меня пенсия тоже не резиновая.
Сергей перевёл ей десять тысяч в тот же день.
А я поехала в банк.
Я думала, там пятнадцать. Или тридцать. Девочка в отделении распечатала мне выписку по карте мужа за апрель и май — Сергей написал доверенность, я не воровка. Восемь листов.
Сто восемьдесят семь тысяч четыреста рублей за двадцать четыре дня. Снятия по семь, по десять, по пятнадцать. Три перевода на «Денис Викторович К.». Оплата в аптеке на четыреста двадцать рублей — это, видимо, корвалол.
И заявка. Двадцать шестого мая, в приложении, с телефона, который Сергей оставлял заряжаться в коридоре, — заявка на кредит наличными на триста тысяч рублей. Банк её отклонил, потому что не прошла видеоидентификация. Дед не сообразил, что надо показать лицо в камеру.
Я сидела в машине на парковке и смотрела на эти восемь листов, пока не запотели стёкла.
Вечером я положила выписку на стол перед мужем.
— Пиши заявление, — сказала я.
— Куда?
— В полицию. Кража с банковского счёта. Потерпевший ты, не я. Я не могу.
Сергей отодвинул листы. Взял вилку. Положил.
— Ань, ему семьдесят три года.
— Ему семьдесят три, а не пять.
— Его посадят.
— Не посадят. Дадут условно, потому что он старый и первый раз. А в бумажке будет написано, что он вор.
— Это мой отец.
— Это человек, который через месяц оформит на тебя кредит и не отклонится по камере, потому что Дениска ему объяснит, куда смотреть.
Сергей встал. Открыл балконную дверь. Закурил, не выходя, чего никогда не делал.
— Не буду я на батю заявление писать, — сказал он в форточку. — Хоть режь меня.
Я собрала сумку. Взяла зарядку, косметичку, две смены белья, ноутбук. Он смотрел, как я это делаю, и не двигался.
— Куда?
— К Ольге. У неё раскладушка.
— Аня.
— Я восемь лет с тобой этот дом строила, — сказала я. — Я его потеряла в один день и не сказала тебе ни слова упрёка. Ни одного, Серёж. Но я не буду сидеть и ждать, пока твой отец меня по частям вынесет. Мне сорок один. У меня больше ничего нет, кроме этой двушки, за которую мы платим шестьдесят пять тысяч.
Я вызвала такси и уехала.
Он приехал к Ольге на третий день, в четверг, вечером. Небритый. Ольгин муж вышел на кухню, поздоровался и сразу ушёл. Сергей достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок и положил на стол.
Талон-уведомление. КУСП, номер, дата. Отдел полиции номер шесть.
— Полдня писал, — сказал он. — Дежурный два раза переспрашивал, точно ли на отца.
Я взяла этот талон и держала в руках. Ольга сделала вид, что ей срочно надо протереть подоконник.
— Я вещи заберу, — сказала я.
— Забирай.
Дело завели через одиннадцать дней. Следователь, Ирина Владимировна, женщина с усталым лицом и фикусом на подоконнике, вызывала Сергея четыре раза. Один раз вызвала меня как свидетеля — про запись, про камеру в коридоре, про то, кто её ставил и когда.
— Вы понимаете, что часть третья? — спросила она у Сергея на второй встрече. — С банковского счёта. Это тяжкая. По примирению не закроется, даже если вы завтра передумаете.
— Понимаю, — сказал Сергей.
— Точно понимаете?
— Он мне на карту заявку на триста тысяч оставил, — сказал муж. — Я понимаю.
Виктор Петрович на допросе сначала сказал, что сын сам разрешил ему пользоваться картой и назвал пин-код. Потом, когда ему показали переписку, где Сергей три раза спрашивает, куда делись деньги, а отец отвечает «не знаю, банк, наверное, ошибся», — начал говорить, что деньги в семье общие и что он этого сына кормил двадцать лет.
Денис появился в первых числах июля. Я вышла из подъезда с мусорным пакетом и увидела его у детской площадки. Он стоял, руки в карманах, курил.
— Аня. Поговорить надо.
— Не о чем.
— Ты бате срок делаешь, ты в курсе?
— Я? — я поставила пакет на асфальт. — Он у своего сына сто восемьдесят семь тысяч снял. И тебе их перевёл. Я одну копейку соврала?
Денис затянулся. Скинул пепел щелчком.
— Ну давай так. Я верну. Частями. По десять в месяц.
— Восемнадцать месяцев.
— Ну а откуда я тебе сразу возьму? — он развёл руками, будто это я тут неразумная. — Я на работу устроился, менеджером, у меня оклад тридцать пять.
— Поздно, Деня. Дело уже не наше. Оно государственное. Хочешь — вози отцу передачки, хочешь — езди с ним к следователю. Он один туда ездит, на трамвае, с пересадкой.
— Тварь ты, — сказал он спокойно, как о погоде. — Ты его в могилу вгонишь и в квартире нашей жить будешь.
— В какой нашей?
Он шагнул и толкнул меня в плечо. Не сильно — так, чтобы я отошла с дорожки. Я отошла. И в этот момент из подъезда вышел Сергей — он спускался за вторым пакетом, потому что мусора после ремонта в санузле было много.
Он не крикнул. Он подошёл и ударил брата в лицо, один раз, справа. Денис сел на бордюр и приложил ладонь к брови. Между пальцами потекло.
— Ты чего, дурак?! Ты чего делаешь?!
— Уйди со двора, — сказал Сергей.
— Я заявление напишу! На побои! У меня свидетели, вон бабки сидят!
— Пиши, — сказал Сергей. — Заодно объяснишь, откуда тебе батя сто девяносто перевёл.
Денис ничего не написал. Он вообще больше во двор не приезжал.
В августе я нашла юриста. Марат, тридцать лет, кабинет в бизнес-центре на пятом этаже, кулер и никаких дипломов на стенах. Он два часа перебирал нашу папку с чеками — ту самую, которой я махала перед носом Дениса.
— Смотрите, — сказал он наконец. — Я вам сразу скажу, как есть, а вы решайте. Земля его, дом на него оформлен, разрешение на строительство на него. Вы строили с его ведома и по своей воле. Он в суде скажет: я разрешил детям пожить, они мне подарки делали. Это классика.
— То есть ничего?
— Не ничего. Неосновательное обогащение. Он продал объект, в стоимость которого вошли ваши вложения, и получил деньги. Чеки на имя Сергея есть. Договоры с кровельщиками есть, оплата с его карты. Экспертиза оценит, насколько улучшения увеличили стоимость. Но половину вы не докажете — то, что вы сами руками делали, суд вам не посчитает, а на плитку и ламинат у вас чеки без указания адреса.
— Сколько шансов?
— Тысяч на миллион-полтора вытянем, — сказал Марат. — Экспертиза — сорок восемь, госпошлина по цене иска, моя работа. И самое главное. Даже если мы выиграем, взыскивать не с чего. Он всё отдал. У него пенсия.
— Мне нужна бумага, — сказала я. — Пусть будет бумага.
Сергей сидел рядом и молчал. Потом сказал:
— Пусть будет.
Я продала серьги, которые он мне дарил на десять лет свадьбы. Не сказала ему, сказала, что взяла из отпускных. Он потом всё равно заметил, месяца через три, и ничего не сказал.
Экспертиза ходила по нашей даче в сентябре. Нас туда не пустили — новые хозяева, та самая блондинка в пуховике, только теперь без пуховика, встретила экспертов у калитки и очень внятно объяснила, что она добросовестный приобретатель и её эти семейные разборки не касаются. Она была права. Её никто и не трогал, она шла третьим лицом.
Заседаний было четыре. Виктор Петрович приезжал в том же поношенном пальто, даже когда стояло плюс двадцать. Он приходил раньше всех, садился в коридоре у окна и складывал руки на коленях. Похудел. Побрился плохо, клоками.
На третьем заседании он попросил слова и сказал судье:
— Я старый человек. Я сыну помогал всю жизнь. Он в двадцать лет женился, я им квартиру снимал два года. Я не отказываюсь, что дом продал. Я его продал, потому что второго сына убивали. Ко мне люди приходили и говорили, что найдут его в лесу. Что мне было делать, скажите? У меня двое. Я не мог одного выбрать.
— Мог, — сказал Сергей с места. — Ты и выбрал.
— Ответчик, не отвечайте истцу, — сказала судья. — Истец, вам слово дадут.
Взыскали один миллион сто восемнадцать тысяч и часть расходов. Апелляцию он подал сам, от руки, на двух листах в клетку. Оставили без изменения.
Исполнительный лист я отнесла приставам в декабре. Молодая девочка приняла, завела производство, всё аккуратно. Через месяц пришло удержание: тысяча двести восемнадцать рублей.
Я позвонила ей.
— У должника пенсия двадцать одна тысяча, — объяснила она мне терпеливо. — Он написал заявление о сохранении прожиточного минимума. Мы обязаны сохранить. Больше удерживать не можем.
Я посчитала на калькуляторе телефона. Семьдесят шесть лет.
Приговора мы дождались в феврале. Год и восемь месяцев условно, испытательный срок два года. Учли возраст, состояние здоровья, положительные характеристики от Тамары Ильиничны и — я услышала это в зале и сначала не поняла — «полное добровольное возмещение причинённого ущерба».
Я повернулась к Сергею. Он смотрел в пол.
Дома я открыла его банковское приложение. Он мне никогда не запрещал, у нас были пароли друг от друга с самого начала, ещё с той поры, когда мы вместе высчитывали, хватит ли на щебень.
Двадцать девятого ноября. Снятие наличными — сто девяносто тысяч. Потребительский кредит, оформленный шестого декабря, — двести тысяч, ставка двадцать восемь.
— Ты дал ему деньги, — сказала я.
— Дал.
— Ты взял кредит и дал ему деньги, чтобы он вернул тебе то, что у тебя украл.
— Да.
— Зачем, Серёж?
Он сел на табуретку, ту же, на которой сидел в первый вечер, когда узнал про дачу.
— Следователь сказала, что возмещение — самое сильное. Что без него могут дать реальный. — Он поднял голову. — Он бы там умер, Аня. Он бы двух месяцев не прожил.
— А ты не подумал мне сказать?
— Подумал.
— И?
— И решил, что ты меня остановишь, — сказал он. — И правильно бы остановила.
Я стояла с полотенцем в руках. Я хотела ему сказать, что он тюфяк, что его отец так и назвал, слово в слово, на записи, которую он слушал вот в этом коридоре. Я это уже открыла рот сказать. И услышала, как это будет звучать. Точно так, как «ты старший сын, ты обязан», только другими словами.
Я закрыла рот и повесила полотенце на крючок.
— Двести тысяч под двадцать восемь, — сказала я. — Гаси досрочно. Я в апреле премию получу, отдам туда всю.
Он посмотрел на меня недоверчиво. Ждал продолжения. Продолжения не было.
Мы больше об этом не говорили. Но что-то у нас с тех пор в квартире стало тише, чем нужно. Мы перестали вечером сидеть на кухне вдвоём. Он смотрел свои ремонтные видео в наушниках, я читала. Комнату, которую мы восемь лет держали под детскую, я в марте заставила гладильной доской, коробками с зимним и велотренажёром. Мне сорок два. Мы про это тоже не говорили.
Тамаре Ильиничне Сергей платил каждый месяц, двенадцать тысяч. Он мне об этом сказал сам, сразу, за ужином, без предисловий:
— Я бате комнату оплачиваю. У Тамары. Двенадцать в месяц. Я не спрашиваю, я сообщаю.
— Ладно, — сказала я. — Только не ему в руки.
— Ей на счёт.
— И продукты сам вози. Деньгами не давай.
— Договорились.
В мае мне позвонил Денис. Первый раз за год. Голос был бодрый и участливый, как у человека, который заранее знает, что сейчас соврёт.
— Анют, привет. Слушай, там с батей беда. Тамара его выгоняет, требует сразу за три месяца, тридцать шесть тысяч. Он мне ночью звонил, плакал. Я бы сам, но у меня карту приставы арестовали.
— Тридцать шесть, — повторила я.
— Ну да. Ты Серёге скажи, а то он мои звонки не берёт.
— Скажу.
Я не сказала. Я села в машину и поехала в Косулино, сорок минут по трассе. Тамара Ильинична открыла калитку, посмотрела на меня, вытерла руки о фартук.
— Он в комнате. Телевизор смотрит.
— Он вам за три месяца должен?
— Мне? — она удивилась. — Мне ваш Сергей вперёд платит, число в число. Мне грех жаловаться.
Виктор Петрович сидел в кресле, в трениках, ноги в шерстяных носках. Комната была маленькая, чистая, на комоде — фотография в рамке, где он молодой с двумя мальчишками на плечах. Своя фотография, привезённая в баулах.
— А, — сказал он. — Явилась.
— Вы Денису деньги отдали?
Он отвернулся к экрану.
— Виктор Петрович. Серёжа вам пенсию оставляет на лекарства. Двадцать одна минус приставские. Где деньги?
— У него зуб, — сказал старик. — Флюс. Ему в платную надо, восемь тысяч.
— И остальное?
— На квартиру ему. Он комнату снимает, у него аренда.
Я стояла и смотрела на него. Он был маленький, в носках, с рыжими пятнами на кистях, и он не собирался ни о чём жалеть. Ни секунды. Он просто ждал, когда я уйду, чтобы досмотреть передачу.
— Он вас в машине не пустил ночевать, — сказала я. — У себя на площадке. Помните?
— Он молодой, — сказал Виктор Петрович. — Он ещё поймёт.
Я приехала домой и рассказала Сергею всё, слово в слово, включая флюс и передачу. Он выслушал, надел куртку и сказал:
— Поехали.
Мы приехали в Косулино в девятом часу. Он вошёл в комнату первым, я осталась в коридоре у двери. Я слышала всё.
— Пап, дай карту.
— Какую карту?
— Пенсионную. Давай.
— Ты чего, сынок. Это моя пенсия. Это мои деньги, я их сорок лет зарабатывал.
— Я знаю. Я не заберу. Я Тамаре Ильиничне отдам, она тебе будет по три тысячи в неделю выдавать и продукты сама покупать. Как захочешь чего — скажешь мне, я привезу.
— Ты меня под опеку берёшь? — голос у старика поднялся. — Ты отца родного под опеку?
— Я тебе комнату оплачиваю, чтобы ты в ней жил, а не Дениска на неё пиво покупал.
— Не смей про брата!
— Карту, пап.
Была долгая пауза, потом стук ящика и шорох. Потом свёкор закричал — не на Сергея, куда-то мимо, в сторону коридора, где стояла я:
— Это она тебя научила! Ты был человек, Серёжка! Ты был сын!
— Я и есть сын, — сказал Сергей. — Другого у тебя всё равно нет.
Он вышел в коридор. В руке была карта, серая, с потёртым краем. Тамара Ильинична приняла её молча и спрятала в буфет, под сахарницу.
В машине Сергей не сразу завёл. Посидел, положив руки на руль.
— Он мне вслед сказал, чтобы я Дениске позвонил. Что у него зуб.
— А ты?
— А я карту в кармане держал и думал, не выронил ли.
Он завёл машину, включил фары и вырулил на дорогу к трассе.
— В «Магнит» заскочим, — сказал он. — У него мыло кончилось и носки надо, эти уже дырявые.
