— Поносила шубу — дай сестре! Тебе жалко, что ли? Ты в ней уже два сезона отходила, на работу на трамвае в ней трясешься, перед кем тебе там красоваться? А Оксаночке на юбилей к будущим родственникам жениха идти! У людей статус, понимаешь? Не в болоньевой же куртке с рынка ей туда явиться!
Галина Ивановна стояла посреди нашей прихожей, зажав под мышкой объемный чехол из плотной ткани. Из-под расстегнутой молнии сизым шелком выглядывал воротник моей норковой шубы — цвета горького шоколада, с тяжелыми перламутровыми пуговицами. Рядом на банкетке громоздились два больших шуршащих пакета, из которых бесстыдно торчали рукава моего кашемирового пальто и край замшевой сумки.
— Положите на место, — мой голос прозвучал тихо, но так глухо, что защемило в висках.
Я еще держала в руке связку ключей от квартиры, а плечо ныло под лямкой тяжелой сумки. Пятница, восемь часов вечера. После девятичасовой смены в лаборатории контроля качества на хлебозаводе, где я целый день перепроверяла влажность муки, кислотность заквасок и заполняла бесконечные бракеражные журналы, меньше всего на свете я ожидала застать в собственном коридоре выездную ярмарку конфиската.
— Чего это я положу? — свекровь даже бровью не повела, поправляя на носу очки в роговой оправе. — Марина, ты взрослая женщина, а рассуждаешь как кулак недобитый. Семья у нас одна! Оксана — родная сестра твоего мужа. Если у девчонки сейчас сложный период, если ей нужно произвести впечатление, мы все должны помочь. Антон, скажи ей!
Мой муж Антон сидел на табуретке у кухонной двери, опустив голову и крутя в пальцах чайную ложку. Он только что пришел из автомастерской, где работал мастером-приемщиком ходовой части. На его щеке темнело несмываемое пятно от графитовой смазки, а в глазах читалась привычная, до тошноты знакомая тоска человека, оказавшегося между двух огней.
— Мам, ну правда… Марина же эту шубу три года назад сама себе покупала, — вяло пробормотал он, глядя в пол. — Копила, премии откладывала…
— Ну и молодец, что копила! — отрезала Галина Ивановна, перехватив чехол поудобнее. — Купила, покрасовалась, хватит. Теперь пусть вещь пользу приносит, а не моль в шкафу кормит. Ты посмотри на нее: джинсы за две тысячи, пуховик синтепоновый, на завод в спецовке ходит. Зачем тебе натуральный мех на каждый день? Соль с дорог собирать? А Оксане двадцать четыре года, у нее личная жизнь решается. Ее Вадим пригласил на юбилей своего отца. Там отец — начальник районного узла связи, люди солидные! Оксанка должна выглядеть как приличная девушка из обеспеченной семьи, а не как сиротка.
— Галина Ивановна, — я сделала шаг вперед и перегородила собой входную дверь, сжимая в кармане пальто холодный металл брелока. — Опустите чехол на пол. И выложите вещи из пакетов. Прямо сейчас.
— Ты мне еще условия ставить будешь? — в голосе свекрови зазвенела та самая командная нотка, которой она сорок лет держала в узде школьную библиотеку, а заодно и всю свою семью. — В квартире моего сына?
— Эту квартиру мы с вашим сыном взяли в ипотеку. И платим за нее пополам с моих дежурств и его переработок на сервисе, — напомнила я, стараясь дышать ровно, хотя в горле стоял комок ярости. — А шуба, пальто, итальянские сапоги и сумка куплены на мои личные подработки. Когда я по выходным делала анализы для частных пекарен, пока ваша Оксана меняла третью работу за полгода, потому что на предыдущих двух «коллектив был токсичный».
Свекровь поджала губы так, что они превратились в тонкую белую нитку.
Оксана была младшей, поздней и бесконечно обожаемой дочерью. В семье действовало негласное правило: все лучшее — Оксаночке. Антон с шестнадцати лет чинил отцовские «Жигули», потом пошел в колледж на автомеханика, чтобы быстрее начать зарабатывать, а Оксана искала себя. Сначала на платных курсах визажа, за которые заплатил Антон из своей первой нормальной зарплаты. Потом на курсах флористики, которые оплатила мать из пенсионных накоплений. Сейчас золовка числилась администратором в маленьком районном салоне красоты на полставки, но вела образ жизни столичной львицы, искренне веря, что роскошь положена ей по праву рождения.
— Неблагодарная ты, Маринка, — покачала головой свекровь, но чехол не выпустила. — Мы тебя в семью приняли как родную. Антон для тебя из шкуры вон лезет, гайки с утра до ночи крутит. А тебе для золовки тряпку жалко на три дня дать? Она аккуратно поносит, в ресторан сходит, в машине посидит и вернет!
— Она не вернет, — спокойно сказала я. — В прошлом году вы точно так же зашли «полить фиалки», пока мы были на даче, и забрали мой шерстяной жакет. «Оксане на собеседование». Где этот жакет?
— Ну… там пуговица оторвалась, и пятно от кофе посадили, в химчистку надо… — замялась свекровь.
— Он валяется у нее на съемной квартире под грудой неглаженого белья. А шелковый платок, который мне мама дарила, Оксана просто «потеряла» в такси. Шубу я вам не отдам. Если вы сейчас же не положите вещи, я вызову наряд полиции и напишу заявление о краже с незаконным проникновением.
На кухне звякнула упавшая ложка. Антон вскочил с табуретки, лицо его побелело.
— Марина, ты с ума сошла? Какая полиция? Это же мать!
— Вот именно, Антон! Это твоя мать, которая открыла нашу дверь своим ключом, пока нас не было дома, влезла в мой закрытый гардеробный шкаф, перерыла мои полки и упаковала мои вещи, чтобы отдать их твоей сестре, которая даже «спасибо» сказать не способна! Ты считаешь это нормальным?
— Мам… — Антон повернулся к Галине Ивановне, и в его голосе впервые за вечер прорезались жесткие ноты. — Положи вещи.
— Что?! — ахнула свекровь, театрально прижав руку к груди. — Родной сын меня воровкой выставляет? Из-за бабских тряпок? Да я вам… да я для вас всю жизнь положила! Я тебе, Антоша, квартиру деда помогла продать, чтобы на первый взнос хватило!
— Вы отдали сестре две трети от той продажи, мам, — глухо отозвался Антон. — А нам досталась треть, которой едва хватило на риелтора и самый скромный первоначальный взнос. И мы за это вам спасибо сказали и слова поперек не вставили. Но Марина права. Нельзя так. Положи шубу.
В прихожей повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно, как за окном гудит проезжающий трамвай и шумит осенний дождь, хлеща по стеклам.
Галина Ивановна медленно, с показным отвращением разжала пальцы. Чехол глухо упал на линолеум. Следом за ним на пол полетели пакеты с пальто и сумкой.
— Подавитесь, — прошипела она, глядя на меня с неприкрытой ненавистью. — Мещанка. Тряпичница. Думаешь, натянула норку — и королевой стала? Как была лаборанткой из пригорода, так и осталась! А ты, Антон… вырастила тюфяка на свою голову. Жена вертит тобой как хочет, а ты и рад. Родную сестру в грязь втоптали!
Она рывком сдернула с вешалки свой бежевый плащ, путаясь в рукавах, сунула ноги в туфли и, не застегивая пуговиц, выскочила на лестничную площадку, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Я опустилась на банкетку прямо в пальто. Ноги подкашивались, а руки мелко дрожали от схлынувшего адреналина.
Антон молча подошел, поднял с пола чехол с шубой, аккуратно повесил его обратно на вешалку, затем собрал вещи из пакетов. Он делал это медленно, бережно разглаживая широкими, загрубевшими от металла и гаечных ключей ладонями мягкую кашемировую ткань.
— Прости, — не оборачиваясь, произнес он. — Я не знал, что она придет. Я думал, она правда просто занесла банки с солеными огурцами.
— Откуда у нее ключи, Антон? — спросила я, глядя в темнеющий коридор. — Я ведь просила тебя не отдавать ей запасной комплект после того случая с жакетом.
— Она сказала, что ей нужно поливать цветы, когда мы уезжаем на смену на сутки… Я не смог отказать. Это же мать.
— Твоя мать не признает границ, Тоша. Для нее все, что есть у нас с тобой — это просто ресурс для Оксаны. Твоя зарплата, моя одежда, наша квартира. Если завтра Оксане понадобится машина, чтобы произвести впечатление на очередного кавалера, твоя мать потребует отдать ей твой рабочий универсал. И ты отдашь?
Антон сел на корточки передо мной, потер уставшее лицо руками.
— Не отдам. Ты права. Я просто… я всю жизнь привык уступать, понимаешь? С самого детства: «Антоша, уступи сестренке, она маленькая. Антоша, отдай свой велосипед, Оксана хочет покататься. Антоша, устройся на подработку, Оксане нужны сапоги к выпускному». Я думал, когда женюсь, когда съеду — все закончится. А оно не заканчивается.
— Оно закончится только тогда, когда ты сам проведешь черту, — твердо сказала я. — Завтра утром мы меняем замок на входной двери. Никаких запасных ключей. Никаких визитов без звонка. Если ты не готов к этому — значит, нам придется разъехаться. Я не собираюсь жить в постоянном ожидании того, что кто-то придет и выпотрошит мой дом.
Антон поднял глаза. В них не было привычной покорности — только усталость и странное, выстраданное облегчение.
— Замок я поменяю сам. У меня в багажнике лежит новая личинка с пятью ключами, на прошлой неделе для гаража купил. Прямо сейчас пойду и поставлю.
Он поднялся, достал из кармана куртки отвертку и вышел на площадку.
Субботнее утро началось не с кофе, а с непрекращающейся трели дверного звонка. Часы показывали девять утра.
Я накинула домашний халат, вышла в коридор. Антон уже стоял у двери, глядя в глазок.
— Кто там? — шепотом спросила я.
— Оксана, — так же тихо ответил он. — И, кажется, настроена решительно.
Звонок смолк, и в дверь забарабанили кулаком.
— Антон, открой! Я знаю, что вы дома! У меня ключ не поворачивается, вы что там, заперлись изнутри?
Антон глубоко вздохнул, щелкнул новой задвижкой и распахнул дверь.
На пороге стояла Оксана. На ней были узкие джинсы, короткая дутая курточка и яркий, явно свежий макияж. Лицо золовки пылало от возмущения.
— Вы что, замок сменили?
— Сменили, — сказал Антон и не отошел от двери, так что Оксане пришлось разговаривать с ним через порог. — Ты бы позвонила сначала.
— Я звонила! В дверь! — Она все-таки поднырнула ему под руку и оказалась в прихожей, обдав нас запахом сладких духов и уличного холода. — Мама всю ночь проплакала, ты в курсе? У нее давление сто восемьдесят. Она думала, у нее сын есть.
— У нее есть сын, — ровно сказал Антон.
— Ага. Видно.
Оксана скинула кроссовки одним движением, будто пришла к себе, прошла в комнату, огляделась и вернулась в коридор. Взгляд ее уперся в чехол на вешалке. Я стояла в халате, босиком на холодном линолеуме, и вдруг очень отчетливо поняла, что не хочу ни оправдываться, ни объяснять.
— Маринка, ну хватит уже, — золовка развернулась ко мне, и голос у нее стал мягкий, липкий, как у продавщицы в переходе. — Ну правда, что за детский сад. Мне на четыре дня. В субботу юбилей, в воскресенье к ним на дачу, в среду отдам. Хочешь, я тебе за прокат заплачу? Три тысячи. Как в ателье берут.
— Нет.
— Пять.
— Оксана, дело не в деньгах.
— А в чем тогда? — Она искренне не понимала, и это было хуже всего. — Тебе жалко? Ты ее носишь на трамвай. Я один раз в жизни иду туда, где решается, буду я жить как человек или буду до сорока лет ресницы клеить. Вадим уже сказал матери, что у меня норка. Он ей фотографии обещал. Что я теперь скажу — что мне брат с женой пожалели?
— Скажешь правду, — предложил Антон. — Что шуба не твоя.
— Ты вообще молчи, — она даже не посмотрела в его сторону. — Ты у нас теперь подкаблучник с новой личинкой.
И сделала два быстрых шага к вешалке. Я успела перехватить чехол за плечики, и мы несколько секунд тянули его в разные стороны, молча, как две дуры в коммунальной драке, а потом крючок соскочил, чехол рухнул на пол, и что-то мелкое звонко щелкнуло по плинтусу и укатилось под обувницу.
Мы обе замерли. Оксана первая отпустила ткань.
— Психичка, — сказала она с отвращением, будто это я вырывала у нее вещь из рук. — Ладно. Живи в своем шкафу. Только потом ко мне не подходи со своими праздниками и днями рождения, поняла? У меня теперь нет брата. Одна мать.
Она обулась, не завязывая шнурков, и вышла. Дверь она не хлопнула — прикрыла аккуратно, тихо, и это оказалось противнее грохота.
Пуговицу я нашла минут через десять, отодвинув обувницу. Перламутровая, тяжелая, с надколотым теперь краем. Села за стол, достала нитки, и пока пришивала, Антон стоял в дверях кухни, держа в руках кружку, из которой так и не выпил.
— Она отойдет, — сказал он наконец. — Она вспыльчивая, но отходчивая.
— Я знаю.
— Мама не отойдет.
— Это я тоже знаю.
Юбилей был в субботу. Мы о нем не говорили. В воскресенье я весь день перекладывала полки в шкафу — не потому, что там был беспорядок, а потому что руки требовали дела, — и все время натыкалась взглядом на сизый шелк воротника. И понимала одну вещь, простую до тошноты: они не отступятся. Не эта суббота, так следующая. Не юбилей, так свадьба. Не шуба, так пальто, машина, деньги на ремонт, потому что «Оксаночке надо». Вещь перестала быть моей вещью. Она стала костью в семейной драке, и каждый раз, надевая ее, я буду чувствовать не тепло, а чужие пальцы на плечиках.
В понедельник в обед, между двумя пробами на кислотность, я сфотографировала шубу на телефон в раздевалке и вечером выставила объявление. Написала честно: носили три сезона, мех цельный, пуговица одна с дефектом, мездра целая, цена шестьдесят пять.
Позвонили в среду. Женщина лет пятидесяти, зубной техник, приехала с мужем на старой «Тойоте», щупала мех у подола, дышала на него, выворачивала подкладку, торговалась до шестидесяти двух и в конце сказала:
— Хорошая шуба. Чего продаете-то?
— Ремонт, — соврала я.
Когда они уехали, я заперлась в ванной, открыла воду и минут пять плакала над раковиной, злобно и коротко, как чихают. Мне было жалко эту шубу до физической боли. Я копила на нее полтора года, я ходила в ней в театр два раза и в поликлинику двадцать, я знала на ощупь каждую пуговицу. А потом умылась, высушила лицо и в четверг после смены поехала в банк и внесла шестьдесят две тысячи в досрочное погашение по ипотеке. Девочка в окошке распечатала новый график, я сложила его вчетверо и положила в сумку.
Антону я сказала в тот же вечер, за ужином.
Он отложил вилку. Долго молчал, глядя в тарелку с макаронами.
— Ты продала шубу.
— Да.
— Не спросив меня.
— Она была моя.
— Да я не про это, Марина! — он вдруг стукнул ладонью по столу, негромко, но у меня подпрыгнула солонка. — Я не про собственность. Я про то, что ты со мной вообще не разговариваешь, когда решаешь. Ты как… как приговор выносишь. Молча, а потом чек показываешь.
— А что бы ты сказал?
— Не знаю! Может, сказал бы: не надо. Может, сказал бы: давай подождем полгода, пока все успокоится.
— Оно не успокоится, — я тоже отложила вилку. — Тоша, посмотри: у нас в квартире три года лежала вещь, из-за которой ко мне влезли в шкаф. Пока она лежит, к нам будут ходить. Теперь ходить не за чем.
— Ты ее не потому продала, что деньги нужны, — тихо сказал он. — Ты ее продала, чтобы им не досталось.
— Да, — согласилась я. — Именно поэтому.
Он встал, взял куртку и ушел в гараж. Гараж он снимал у железной дороги восемь лет, и там под брезентом стояла его двадцать первая «Волга» — купленная за копейки, с документами, с гнилыми пороги и заваренным лонжероном, которую он подтягивал по узлу в год: то тормозные, то хром, то обивка из ГДРовского дерматина, найденная на форуме у мужика из Кургана. Он туда уезжал, когда надо было молчать не при мне. Вернулся в полночь, лег, отвернулся, а утром сам разбудил меня в шесть, сунул кружку с кофе и сказал:
— Я на смену. Не сердись.
Про юбилей мы узнали через неделю от Галины Ивановны — она позвонила Антону на мобильный вечером и говорила так громко, что мне не надо было прикладывать ухо.
Оксана ходила в мутоновой шубе матери, той самой, с широкими плечами, купленной в девяносто восьмом. Вадим ничего не сказал. Его мать, кажется, сказала. В общем, все прошло «нормально», но «девочку унизили», и унизила ее я, «сама-то в норке щеголяет, а ребенку на один вечер пожалела».
— Мам, шубы нет, — сказал Антон. — Марина ее продала.
Пауза была секунд на пять.
— Как продала?
— Продала. В интернете. Деньги внесли в ипотеку.
Что было дальше, я слышала уже из коридора, потому что ушла. Кричала свекровь минут двадцать. Слова «назло», «показала себя», «выродок» долетали до кухни.
В ноябре Оксана появилась в социальных сетях в новой шубе. Не норка — стриженый мех, вроде нутрии, светло-серый, с большим капюшоном, но выглядел он дорого, и фотографии были сделаны у чьей-то белой иномарки. Через день Галина Ивановна позвонила мне лично — первый раз с того вечера.
— Марина, — сказала она сухо и торжественно, — я хочу, чтобы ты знала: мы обошлись без тебя. Оксане купили шубу. Новую. Не с чужого плеча.
— Поздравляю, — ответила я.
— Сто двадцать восемь тысяч, — уточнила она с гордостью, будто зачитывала грамоту. — В рассрочку в торговом центре. Без процентов.
— Галина Ивановна, у вас пенсия семнадцать. Как вы будете платить?
— Это уже не твоего ума дело, тряпичница.
Я положила телефон и, честно, выдохнула. Мне казалось — все, разошлись, каждый со своим. Оксана меня забанила везде, где можно. На Новый год Антон один ездил к матери на два часа, привез оттуда контейнер с холодцом и лицо человека, который отсидел собрание. Я осталась дома, посмотрела «Иронию судьбы», выспалась и была почти счастлива.
В феврале я мыла его рабочую куртку и вытряхнула из внутреннего кармана скомканный чек. Терминал, банк, «оплата кредита», шесть тысяч четыреста, восьмое февраля. Я разгладила его на стиральной машине и стояла над ним, тупо перечитывая цифры, потому что никаких своих кредитов у нас не было — только ипотека, и она списывалась автоматически двадцатого.
Он пришел в восемь. Я дала ему поесть, потому что кричать на голодного не имеет смысла, а потом положила чек на стол между солонкой и хлебницей.
— Это что?
Антон посмотрел на чек, потом на меня.
— За запчасти, — сказал он. — Я тормозные брал в рассрочку.
Не умел он врать. Никогда не умел, у него при этом становились очень внимательные глаза.
— Тоша.
Он потер лицо ладонями — тем самым жестом, что и в октябре, на корточках у банкетки.
— Мамина рассрочка, — сказал он. — Она с декабря платить не может. Ей звонили из банка, она перепугалась, у нее ведь ничего такого никогда не было, она за квартиру-то в кассе платит. Начала мне звонить каждый вечер и плакать. Я плачу. Три месяца.
— Шесть четыреста в месяц.
— Да.
— Двадцать один месяц вперед, — я считала вслух, потому что мне надо было услышать сумму. — Сто тридцать четыре тысячи. Тоша, это наши переработки. Это все твои подработки на шиномонтаже.
— Я знаю.
— Оксана работает?
— Оксана говорит, что шуба — подарок. Что она за подарки не платит.
Я села. Мне не хотелось ни кричать, ни бить посуду, и от этого спокойствия внутри было особенно скверно.
— То есть моя шуба стоила бы нам ноль, — сказала я. — А оттого, что я ее продала, мы теперь платим сто тридцать четыре тысячи за шубу твоей сестры.
— Ты можешь не считать так? — попросил он.
— А как считать?
— Не знаю. — Он смотрел на чек. — Марина, она мать. Ей семьдесят один. Она эту рассрочку взяла как дура, из гордости, ей же надо было тебя переиграть. И теперь она сидит с бумажкой из банка и не спит.
— Она не спит третий месяц, а сказал ты мне сегодня, потому что я нашла чек.
— Да.
— Вот это и есть самое плохое во всей истории, — сказала я. — Не деньги.
Он кивнул. И ничего не стал объяснять, за что я ему потом была даже благодарна.
Мы прожили так неделю. Ели вместе, спали вместе, разговаривали о ерунде — про прокладку в смесителе, про то, что на заводе меняют лабораторию местами со складом упаковки, — и оба понимали, что решать надо, а как решать, не понимали. Я один раз сказала, что открою отдельный счет и буду вносить свою половину ипотеки сама, а остальное пусть он раздает кому хочет. Антон ответил: «Делай как считаешь». И это было не согласие, а какой-то тупик, куда мы оба зашли и стояли, упершись лбами в стену.
В субботу он уехал в гараж в семь утра и вернулся вечером с пустым багажником и странным лицом.
— Я «Волгу» продал, — сказал он с порога, не разуваясь. — Мужику из Тюмени. Он давно писал. Сто девяносто.
Я стояла в коридоре и не знала, что говорить. Он восемь лет ее собирал. Он про эту машину рассказывал так, как другие рассказывают про детей: как вручную выправлял крыло, как ему в Кургане нашли дерматин, как он мыл в керосине каждую железку.
— Тоша…
— Мы в понедельник с мамой едем в банк и закрываем ее рассрочку целиком. Досрочно, — он говорил быстро, как заученное, чтобы не сбиться. — Остальное — в ипотеку. Там тысяч пятьдесят выйдет.
— Я не просила этого.
— Ты не просила, — согласился он. — Ты продала свою шубу, а я продал свою машину. Мы квиты, только это очень дорогая арифметика получается, да?
Он засмеялся, и смех у него сорвался.
— Ты мог просто перестать платить, — сказала я. — Просто сказать ей: нет.
— Я не могу просто сказать нет, — он наконец начал разуваться, сидя на банкетке, и говорил в пол. — Я пробовал. Я в декабре три раза начинал и не смог. Она плачет, у нее сердце, ей звонит бот из банка и говорит про суд. Я так не умею, Марина, я в этой семье тридцать восемь лет уступаю, у меня в голове рефлекс. Я могу иначе: я закрою эту дырку своими руками, до нуля, а потом скажу — все. И вот тогда у меня уже не будет повода себя жалеть и оправдываться. Ни перед ней, ни перед тобой.
В понедельник он взял отгул. Приехал за матерью, отвез ее в отделение, отсидел с ней очередь, оплатил остаток, взял справку о полном погашении и отдал ей копию, а оригинал положил у нас в папку с документами. Мне он потом пересказал это в четырех предложениях. Пятое было такое:
— Я ей в машине сказал, что это последние деньги, которые уходят из нашей семьи в сторону Оксаны. Что если что-то случится с ней самой — здоровье, лекарства, зубы, — я приеду в любое время дня и ночи. А на Оксану — ни рубля, никогда, ни на курсы, ни на свадьбу, ни на аренду. И ключей у нее больше не будет.
— Что она ответила?
— Что я под тебя лег. Что бабы приходят и уходят, а сестра одна. И вышла у «Магнита», хотя ей до дома еще две остановки.
Через две недели Галина Ивановна приехала к нам. Без звонка, разумеется, но теперь ей приходилось звонить в дверь. Я открыла сама — Антон был на смене.
Она стояла на площадке в том же бежевом плаще, застегнутом на все пуговицы, с сумкой на сгибе локтя, и была меньше, чем в октябре. Не старше — именно меньше.
— Я не к тебе, — сказала она. — Я к сыну.
— Он до девяти.
— Тогда я тебе скажу. — Она не вошла, осталась в дверях. — Ты добилась. Ты его от нас отрезала. Он теперь у тебя весь.
— Галина Ивановна, он вам ту рассрочку закрыл своими деньгами. Машину продал, которую восемь лет собирал.
— Продал он ее назло, — отрезала свекровь, и я почти восхитилась этой прочностью. — Чтобы меня носом в мою бедность ткнуть. Мог бы просто платить помесячно, как человек, я его не разоряла, шесть тысяч ему не деньги. А он захотел с бумажкой прийти. Точку поставить.
— Он и хотел точку поставить.
— Вот и сиди с этой точкой, — сказала она. — Знай: я тебя не прощу. Я вас обоих не прощу.
И пошла к лифту, и там, уже стоя в кабине, придержала дверь рукой и добавила:
— Оксанке от Вадима ничего не будет. Он в феврале с прежней сошелся, из Тюмени которая. Ты хоть довольна?
Дверь закрылась раньше, чем я успела ответить.
Оксана пришла в апреле. Я узнала ее по звонку — коротко, коротко, длинно, — и не сразу открыла. Она стояла без макияжа, в той серой шубе не по погоде, и было видно, что мех у нее уже подсел на плечах и обшлагах.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
— Пустишь?
Я пустила. Она села на кухне, отказалась от чая, покрутила в руках телефон.
— Мама сказала, Антоха «Волгу» продал.
— Продал.
— Из-за меня, да?
Я не ответила. Оксана поцарапала ногтем угол стола.
— Я не знала, что она в рассрочку взяла. Она сказала — накопила. У нее книжка была, я думала, оттуда.
Может, врала. Может, и правда не знала — она умела не знать неудобное с большим талантом.
— Мне нужно с вами поговорить, когда он придет, — сказала она. — По делу.
Антон пришел в половине десятого, увидел ее и не удивился. Помыл руки, сел, снял с плеча полотенце.
— Ну говори.
Оксана заговорила быстро, гладко, явно продуманно: салон закрывается, хозяйка уезжает, а есть курс по наращиванию — не тот дешевый, а нормальный, с сертификатом, сорок восемь тысяч, и стартовый набор двенадцать, и если сейчас не влезть, то мест не будет до сентября, и она отдаст, честно отдаст, с первых клиентов, по десять тысяч в месяц, можно расписку.
— Нет, — сказал Антон.
Она осеклась. Посмотрела на него так, как смотрят на телевизор, у которого внезапно пропал звук.
— Тоша, это не тряпки. Это профессия.
— Я понял. Нет.
— Мне двадцать пять в июне, — сказала она, и голос у нее пошел вверх. — У меня ничего нет. У меня даже своей квартиры нет, я за комнату девять тысяч отдаю. Ты мне брат.
— Брат, — согласился Антон. — Я тебе на работу помогу устроиться, если хочешь. У нас в сети на мойке администратор нужен, оклад тридцать две, график два через два, и там курсы за счет фирмы через полгода бывают. Хочешь — завтра позвоню Игорю. Денег не дам.
— Мне на мойку?!
— На мойке чисто и тепло. Я там четыре года стоял.
Оксана встала так резко, что задела стул, и он проскрежетал по плитке.
— Ну спасибо, — сказала она уже от двери. — Ты хоть понимаешь, что она из тебя сделала?
— Она из меня ничего не сделала, — ответил Антон. — Это я сам.
Оксана хлопнула дверью — на этот раз по-настоящему, так, что в стенке звякнули чашки.
Антон посидел еще немного, потом достал из кармана телефон, набрал и, когда там подняли, сказал:
— Игорь, привет. Слушай, у тебя вакансия на мойке еще открыта? Ага. Я тебе, может, человека дам. Не завтра. Как позвонит — так позвонит.
Он положил трубку, встал и пошел в прихожую — вешать на место сбитую с крючка ветровку.
