Чемодан стоял у двери с семи утра.
Оксана собрала его ещё накануне вечером — аккуратно, без спешки, пока Максим смотрел футбол в комнате, а Людмила Ивановна гремела на кухне кастрюлями. Два чемодана, сумка с документами, коробка с книгами. Всё, что было по-настоящему её. Остальное — посуда, купленная вместе, плед с диванными подушками, пара горшков с геранью на подоконнике — пусть остаётся. Не нужно.
Максим увидел чемодан утром, когда вышел на кухню за кофе. Остановился в дверях, посмотрел, потом посмотрел на жену.
— Это что? — спросил муж.
— Чемодан, — сказала Оксана.
— Я вижу, что чемодан. Ты куда-то едешь?
— Да.
Максим потёр лицо ладонью — с таким видом, будто разговор его уже утомил, хотя только начался.
— Оксана. Ну хватит уже. Обиделась — понятно. Но устраивать спектакль с чемоданом...
— Я не обиделась, — сказала Оксана.
Голос у неё был ровным — не нарочито спокойным, а просто спокойным, как бывает у человека, который принял решение задолго до этого утра и давно с ним помирился.
Максим налил кофе, сел напротив.
— Слушай, — начал муж другим тоном, примирительным, — ну мама поживет немного, пока мы не разберёмся с её ситуацией. Я же объяснял.
— Объяснял.
— Тогда в чём проблема?
Оксана посмотрела на мужа. Подумала секунду о том, с чего начать, — и поняла, что начинать надо не с вчерашнего ультиматума и не с позапрошлой недели, когда Людмила Ивановна перевесила все полотенца «как надо». Начинать надо с самого начала. Только начало было давно, и пересказывать его целиком не было ни времени, ни смысла.
— Максим, — сказала Оксана, — я уезжаю насовсем.
Пауза.
— Насовсем, — повторил муж без интонации.
— Да.
Максим поставил кружку. Откинулся на спинку стула, скрестил руки.
— Понятно, — сказал он с той интонацией, которую Оксана хорошо знала: сейчас будет разговор про истерику и про то, что она всё преувеличивает. — И куда ты насовсем? К маме?
— Нет.
— К подруге?
— Нет.
Максим чуть нахмурился.
— Тогда куда?
— В свою квартиру, — сказала Оксана.
Вот тут пауза стала другой.
Они прожили вместе пять лет. Познакомились через общих знакомых, быстро сошлись — Максим умел быть обаятельным, когда хотел, умел слушать, умел смешить. Первый год был хорошим. Потом появились первые трещины — мелкие, почти незаметные, как бывает, когда люди живут вплотную и начинают видеть друг друга без лоска первых месяцев.
Они снимали квартиру в спальном районе — двушку на четвёртом этаже с видом на парковку. Платили тридцать пять тысяч в месяц, что при их бюджете было ощутимо. Максим работал прорабом на стройке, зарабатывал в среднем шестьдесят, но нестабильно: один месяц семьдесят, другой — пятьдесят. Оксана была бухгалтером в небольшой торговой компании, получала стабильные сорок восемь. В деньгах не шиковали, но и не бедствовали — если бы умели договариваться о тратах. Договариваться не получалось.
Максим имел привычку принимать финансовые решения единолично, а потом ставить жену перед фактом. Купил инструменты для гаража — дорогие, хотя гаража у них не было. Отдал крупную сумму в долг другу — без обсуждения, само собой. Когда Оксана спрашивала, муж отвечал коротко: я мужчина, я решаю.
Про Людмилу Ивановну разговоры начались давно. Свекровь жила в своей квартире одна после того, как муж умер несколько лет назад, и поначалу особо не вмешивалась в жизнь сына с невесткой — приезжала на праздники, иногда звонила. Оксана относилась к ней нейтрально: не любила особо, но и не конфликтовала. Людмила Ивановна платила тем же — терпела невестку, изредка роняя замечания про то, что у Максима в детстве всё было аккуратнее разложено и борщ был наваристее.
Потом что-то изменилось. Визиты стали чаще, замечания — точнее.
— Оксана, ты газ выключила? — спрашивала свекровь, обходя кухню после обеда. — А то я всегда проверяю. Привычка.
— Выключила, Людмила Ивановна.
— Ну-ну. — Свекровь трогала конфорки руками. — Смотри. А то Максим рассказывал, как ты однажды чайник забыла.
— Один раз, три года назад.
— Память — штука хорошая, — говорила Людмила Ивановна с таким видом, будто именно это и имела в виду.
Максим на подобные сцены реагировал одинаково: пожимал плечами и уходил в другую комнату. Иногда говорил Оксане потом: ну мама такая, не обращай внимания. Оксана старалась. Получалось хуже с каждым разом.
Поворот случился неожиданно — для Максима неожиданно, Оксана, если честно, чего-то подобного ждала, просто не знала, в какой форме это случится.
Людмила Ивановна переписала свою квартиру на дочь Ларису. Объяснила просто: Лариса живёт с мужем и двумя детьми в тесноте, ей нужнее. Максим узнал об этом от матери по телефону, пришёл домой с таким лицом, будто проиграл что-то важное.
— Мама переписала квартиру на Ларису, — сказал муж.
— Знаю, — ответила Оксана. — Ты уже говорил.
— Теперь ей жить негде.
Оксана отложила книгу.
— У Ларисы три комнаты, — сказала Оксана. — Вполне можно...
— Оксана. — Максим посмотрел на жену с тем выражением, которое означало конец дискуссии. — Мать переедет к нам. Это обсуждению не подлежит.
— Максим, мы снимаем двушку. Нас двое, и нам иногда тесновато. Если мама переедет...
— Она моя мать.
— Я понимаю, что она твоя мать. Но это решение, которое касается нас обоих, и я хочу...
— Хочешь что? — перебил Максим. — Выставить старую женщину на улицу?
Оксана выдохнула.
— Я не предлагаю выставлять её на улицу. Я предлагаю обсудить варианты. Может, Лариса...
— Лариса — отдельный разговор. Мама едет к нам. Всё.
Всё.
Оксана после этого разговора долго сидела в ванной, пуская горячую воду и глядя в никуда. Думала не о свекрови и не о Максиме — думала о другом. О том, что несколько месяцев назад получила письмо от нотариуса. О том, что Пётр — дальний родственник, двоюродный дядя отца, с которым Оксана виделась всего раза три в жизни, — умер и оставил ей в наследство кое-что неожиданное. О том, что документы почти готовы, осталось только дождаться финального оформления.
Оксана тогда решила никому не говорить — не из хитрости, просто хотела сначала убедиться, что всё реально. Такие вещи казались ненастоящими, пока не держишь в руках бумаги.
Бумаги пришли через три недели после того разговора. Пётр оставил Оксане однокомнатную квартиру в соседнем районе — небольшую, но в хорошем доме, с нормальным ремонтом. Квартира стояла пустой несколько лет и требовала некоторых вложений, но была пригодна для жизни. Оксана сходила туда, открыла дверь, постояла в тишине и подумала: вот оно.
Именно тогда Оксана перестала возражать против переезда Людмилы Ивановны.
Максим воспринял это как победу. Оксана видела, как он расправил плечи, стал спокойнее, увереннее — как будто долгое сопротивление жены его изматывало, а теперь всё встало на свои места. Муж привёз мать в пятницу вечером — с двумя сумками, коробкой посуды и любимым креслом-качалкой, которое с трудом протиснулось в дверь.
Людмила Ивановна вошла, огляделась, поджала губы.
— Тесновато, — сказала свекровь. — Но ничего, разберёмся.
И принялась разбираться немедленно. К воскресенью вечеру кухня была перестроена под Людмилу Ивановну: специи переехали на другую полку, кастрюли поменялись местами, любимая Оксанина сковородка оказалась задвинута в нижний шкаф, потому что свекровь не любила такой размер.
— Людмила Ивановна, — сказала Оксана в понедельник утром, обнаружив, что не может найти лопатку, — где моя лопатка?
— В ящике, где ей и место, — ответила свекровь, не отрываясь от плиты.
— Она лежала вот здесь.
— Там неудобно. Я переложила.
Оксана открыла ящик, нашла лопатку, закрыла ящик. Ничего не сказала. Максим пил кофе за столом и листал телефон.
К концу первой недели Людмила Ивановна освоилась окончательно. Комментарии к готовке Оксаны участились до нескольких раз в день. Свекровь не кричала и не ругалась — просто произносила замечания тоном человека, который констатирует очевидное: «Картошку лучше солить в конце», «Курицу я мариную иначе — и Максиму всегда нравилось», «Ты слишком много масла кладёшь».
Максим замечаний не останавливал. Однажды даже кивнул:
— Мама права, картошка правда немного пересолена.
Оксана в тот вечер доела свою порцию, вымыла тарелку и ушла в комнату считать. Считала долго, с калькулятором в телефоне: смеситель, линолеум в комнату, долг по коммуналке, который висел на квартире Петра с тех пор, как Пётр перестал платить. Выходило, что красиво там будет не скоро, а жить можно уже сейчас.
Через десять дней она собрала чемодан.
— В какую свою квартиру? — спросил Максим.
— На Чернышевского. Однушка. Мне её оставил дядя Пётр.
— Какой Пётр?
— Двоюродный дядя моего отца. Ты его не знал. Я его почти не знала.
Максим сидел, не меняя позы, только руки расцепил.
— И когда ты это узнала?
— Письмо от нотариуса пришло в январе. Документы я получила в марте.
— В марте.
— Да.
— То есть в марте ты уже знала, что у тебя есть квартира, и молчала.
— Молчала.
Максим встал, прошёл к окну, вернулся. Оксана видела, как он на ходу переставляет в голове мебель.
— Так это же отлично, — сказал муж. — Это вообще всё решает. Съезжаем отсюда, тридцать пять в месяц остаётся в семье. Тридцать пять, Оксана. Это четыреста тысяч в год.
— Там одна комната.
— Ну и что одна. Мы с тобой в комнате, маме кухню отгородим, гипсокартон я сам поставлю, у меня материал есть с объекта. Три дня работы.
— Максим.
— Что?
— Я уезжаю одна.
Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который сказал что-то технически невозможное.
— В смысле одна?
— В прямом.
В коридоре скрипнула дверь. Людмила Ивановна вышла в халате, с полотенцем через плечо, и первое, что она услышала, было слово «квартира».
— Какая квартира? — спросила свекровь.
— Оксане досталась однушка от родственника, — сказал Максим.
— Так это же хорошо, — сказала Людмила Ивановна и села за стол. — Одна комната — ничего страшного. Я неприхотливая, я и на кухне могу. У меня раскладушка есть, она у Ларисы в кладовке стоит.
— Людмила Ивановна, — сказала Оксана, — я уезжаю одна. Я развожусь.
Свекровь помолчала. Потом повернулась к сыну.
— Максим, ты слышишь, что она говорит?
— Слышу, — сказал муж. — Мама, не лезь пока.
— Как не лезь? Она квартиру от семьи скрывала полгода.
— Мама.
Оксана взяла сумку с документами, повесила на плечо. Вызвала такси — машина шла шесть минут.
— Ключи оставь, — сказал Максим.
— Договор на моё имя, — сказала Оксана. — Я его подписывала, я и залог вносила. Платить дальше будешь ты. Тридцать пять до пятого числа, Игорю на карту, номер у тебя в переписке есть.
— Разберёмся.
— Максим, я серьёзно. Договор на мне.
— Я сказал, разберёмся, — ответил муж. — Иди уже. Через неделю приползёшь, потому что там у тебя даже кровати нет.
Кровати действительно не было. Был диван Петра с продавленной серединой, сервант с посудой семидесятых годов, ковёр на стене и запах нежилого — сухой, пыльный, как в закрытой на зиму даче. Первую ночь Оксана спала на диване в спальнике. Утром поехала на работу, вечером купила матрас, чайник и удлинитель.
В управляющей компании ей назвали сумму долга: сорок одна тысяча восемьсот с пенями. Оксана попросила рассрочку, ей дали на шесть месяцев, по семь тысяч. Она записала в заметки, добавила туда же интернет, замок на входную дверь и «линолеум — осенью».
Максим писал. Не каждый день, но регулярно. Сначала коротко: «остынешь — позвони». Потом: «мать спрашивает, где мясорубка». Оксана ответила, что мясорубка в шкафу над холодильником. Потом: «ты понимаешь, что ты просто испугалась ответственности».
На девятый день он приехал сам. Позвонил снизу, поднялся, обошёл квартиру, потрогал стены, поковырял ногтем шов на обоях.
— Ну норм, — сказал Максим. — Дом хороший. Панель, но серия нормальная. Тут санузел можно вынести, вот эту стенку убрать, будет метр площади в комнату.
— Не надо ничего убирать.
— Оксана, я прораб. Я тебе это сделаю за материалы. У меня плиточник есть, Рустам, он мне должен. Ванная будет как в журнале.
— Спасибо, не надо.
Максим сел на подоконник.
— Ты боишься, что я потом на эту квартиру полезу.
Оксана подумала, врать или нет.
— Да, — сказала она.
Он усмехнулся, но не весело.
— Пять лет вместе, — сказал муж. — И вот такое.
— Максим, рента пятого числа.
— Да заплачу я твою ренту.
Он не заплатил ни пятого мая, ни пятого июня. Оксана узнала об этом четырнадцатого июня, когда позвонил Игорь — хозяин квартиры, спокойный мужик лет сорока, который за пять лет поднимал им плату один раз, и то на две тысячи.
— Оксана, доброго вечера. Вы где вообще?
— Я не живу там с апреля.
— Это я уже понял. Мне ваш муж по телефону про объект рассказывает, про заказчика, про то, что в июле всё будет. Долг семьдесят. Я вам звоню, потому что договор у меня на вас.
— Я знаю.
— И там ещё нюанс. — Игорь помолчал. — Там женщина живёт, пожилая. Она меня в квартиру не пустила. И, судя по звуку, она замок поменяла, потому что мой ключ не подошёл.
Оксана поехала туда в субботу утром. Ключ действительно не подошёл — цилиндр был новый, блестящий. Она позвонила в звонок.
— Кто? — спросила Людмила Ивановна из-за двери.
— Оксана.
Дверь открылась. Свекровь была в фартуке, в квартире пахло тушёной капустой.
— А, — сказала Людмила Ивановна. — Заходи, чего стоишь. Максим на объекте, до вечера.
Оксана вошла. Герань на подоконнике засохла, горшки стояли на месте. Плед с диванными подушками лежал на кресле-качалке. На стене в коридоре появились две полки, прикрученные анкерами прямо в обои.
— Зачем вы замок поменяли? — спросила Оксана.
— А затем, что хозяин ходит когда хочет. Пришёл в мае без предупреждения, стал стены смотреть. Я в чужие дела не лезу, но и по моей квартире ходить не позволю.
— Это не ваша квартира, Людмила Ивановна. Это съёмная квартира, за которую два месяца не платят.
— Максим заплатит.
— Максим не платит.
— У него объект встал, — сказала свекровь тем же тоном, каким раньше говорила про пересоленную картошку. — Ты ушла, а он один тянет. Мужчина один тянет, а ты в своей однушке сидишь и радуешься.
Оксана посмотрела на полки в анкерах и решила не начинать.
Максим приехал не вечером, а через сорок минут — мать успела ему позвонить. Вошёл в рабочей куртке, с пылью на ботинках, сел на табурет в кухне и стал разуваться, не поднимая головы.
— Ты чего приехала?
— Игорь звонил. Семьдесят тысяч.
— Я в курсе.
— Максим, договор на мне. Он подаст на меня.
— Не подаст. — Он стянул второй ботинок. — Я с ним говорил. Я предложил переоформить договор на себя, он мне сказал: справку о доходах принеси. Я говорю: я прораб, у меня половина серым. Он говорит: тогда никак.
— Он и не должен соглашаться.
— Ну да, я же плохой. — Максим встал, налил воды из-под крана, выпил. — У меня заказчик третий месяц акты не подписывает. Мне парням платить надо было, я платил из своих. Мне что, парней без денег оставить?
— А Серёга долг вернул?
Максим поставил стакан.
— При чём тут Серёга.
— Ты ему отдал сто двадцать. Год назад.
— Он вернёт.
— Максим.
— Он вернёт, Оксана! — Он сказал это громко, и в коридоре сразу стало тихо: Людмила Ивановна перестала двигать чем-то в комнате. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я сейчас из воздуха семьдесят тысяч сделал?
— Я хочу, чтобы вы отсюда выехали. Я расторгну договор.
— И куда мы поедем?
— Не знаю.
— Не знаешь. — Максим кивнул. — А я знаю. Есть вариант: мы едем к тебе. Втроём. Ты в комнате с матерью, я на кухне, мне нормально, я и в бытовке спал.
— Нет.
— Тогда плати, — сказал муж. — Ты договор подписывала, ты и плати. Я мужчина, я решаю, где живёт моя мать. А бумажки — это твоя часть, ты бухгалтер.
К Ларисе Оксана поехала в понедельник после работы, без предупреждения. Лариса открыла в спортивных штанах, за её спиной в коридоре стоял велосипед и два самоката. Из комнаты орал телевизор.
— Оксана? — Лариса удивилась искренне. — Что-то с мамой?
— С мамой всё нормально. Можно на пять минут?
Они сели на кухне. Лариса налила себе воды, Оксане не предложила — не из грубости, просто не подумала.
— Лариса, я развожусь с Максимом. Съёмную квартиру я расторгаю, там долг семьдесят тысяч, договор на мне. Через две недели им надо будет выехать.
— Так.
— Мама может пожить у вас, пока Максим не найдёт жильё?
Лариса поставила стакан на стол, аккуратно, на подставку.
— Нет.
— У вас три комнаты.
— У меня Никита в девятом классе, ему в сентябре к репетиторам, ему нужна своя комната. У меня Даша в маленькой. Мы с Андреем в зале, у нас там шкаф и диван. Мама сама решила ехать к Максиму, я её не гнала. Я ей говорила: живи как хочешь.
— Как хочешь — это где?
Лариса чуть повела плечом.
— Мамина квартира на Металлургов сдаётся, — сказала она. — Две девочки, работают в клинике. Тридцать две тысячи. Договор до июня следующего года.
Оксана посидела молча.
— То есть у неё было где жить.
— У неё было, — сказала Лариса. — Она сама сказала: пусть деньги идут детям, а я к Максиму. Она всю жизнь хотела с ним жить, ты же знаешь. Он у неё поздний.
— Максим об этом знает?
Лариса посмотрела на неё почти с жалостью.
— Оксана, Максим показания счётчиков этим девочкам объяснял. Он же им замок и врезал.
Оксана вышла на улицу и села на бортик у подъезда. Мимо провезли коляску, кто-то у мусорки ругался с кем-то по телефону. Она достала карту в приложении, посмотрела остаток: сто девять тысяч. Это были деньги на линолеум, смеситель, замок, коммунальную рассрочку и на «если что-то случится».
На следующий день она перевела Игорю семьдесят и встретилась с ним у нотариуса — он захотел бумагу. Подписали соглашение о расторжении: две недели, до тридцатого июня, дальше он меняет замок и вывозит вещи.
— Вы имейте в виду, — сказал Игорь, складывая свой экземпляр, — я скандалить не буду, но и терпеть не буду. Тридцатого приеду с мастером.
— Я понимаю.
— Мне вас, если честно, жалко, — сказал он. — Пять лет платили как часы.
Максиму она позвонила из машины, с парковки.
— Я заплатила Игорю семьдесят. Договор расторгнут. Тридцатого июня вам надо выехать.
Он молчал секунд пять.
— Ты серьёзно?
— Да.
— То есть ты мать пенсионерку на улицу.
— Максим, у мамы есть квартира. Которую сдают за тридцать две тысячи. И ты об этом знал всё время.
Снова пауза, но короче.
— Это деньги семьи, — сказал муж. — Лариса детей поднимает.
— Ага.
— Ты вообще понимаешь, какая ты? — Он начал повышать голос, и в трубке пошёл шум объекта, потом стало тише — видимо, зашёл в бытовку. — Тебе квартира упала с неба, просто упала, ты палец о палец не ударила, и ты сидишь на ней, как собака. У меня мать. У меня мать, Оксана!
— У тебя мать, — сказала Оксана. — И у неё квартира на Металлургов.
Он бросил трубку. Через двадцать минут позвонила Людмила Ивановна и говорила восемь минут, из которых Оксана запомнила «змея», «я так и знала» и «дай бог тебе такую же старость». Оксана не перебивала, потом сказала «до свидания» и отключилась.
Тридцатого июня она была на работе — закрывала месяц, сидела до восьми. Игорь написал в одиннадцать вечера: «Выехали двадцать девятого. Ключи в почтовом ящике. Полки со стены сняли, дырки остались, ну и ладно».
Куда они выехали, Оксана узнала в ночь на второе июля.
Домофон зазвонил в половине первого, потом ещё раз, потом кто-то из соседей ему открыл, и через минуту в её дверь постучали ладонью — плоско, тяжело.
— Оксана. Открой.
Она подошла к двери и не открыла.
— Максим, иди домой.
— У меня нет дома, — сказал он. Голос был не то чтобы пьяный, а как бы съехавший на сторону. — Я мать к Ларисе отвёз. Она её взяла. На две недели. Она мне сказала «на две недели», Оксана, представь.
— Ты за рулём был?
— Я на такси. — Он засмеялся. — Я не идиот.
— Иди в бытовку.
— Там Рустам с бригадой, там шесть человек и один обогреватель. — Он помолчал. — Оксана. Одну ночь. На полу, у двери. Я даже в комнату не пойду.
— Нет.
— Ты моя жена.
— Я подала заявление в суд в прошлый вторник.
За дверью стало тихо. Потом он ударил в дверь ногой — один раз, сильно, так что задрожал глазок. Оксана отступила на шаг.
Открылась дверь напротив. Соседка из сорок третьей, женщина лет шестидесяти, сказала громко и без страха:
— Молодой человек, я вызываю полицию. Я уже набрала.
— Да вызывай, — сказал Максим. — Я к жене пришёл.
Наряд приехал минут через двадцать. Оксана открыла им, показала паспорт, сказала, что человек за дверью — её муж, что они не живут вместе, что квартира её по наследству и он здесь не прописан. Максим стоял в коридоре у лифта, руки в карманах, и повторял сержанту, что он ничего не сделал и что это семейное. Сержант сказал, что если он сейчас уедет, то никто никуда не поедет. Максим посмотрел на Оксану через плечо полицейского.
— Дырки в стене оставили, — сказал он ни к чему. — Мать плакала, когда полки снимал.
И ушёл вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.
Развели их двадцатого августа, в четвёртом кабинете, за одиннадцать минут. Имущество не делили: Оксана в заявлении написала, что споров по имуществу нет, Максим в отзыве написал то же. Судья спросила, есть ли возможность сохранить семью. Оксана сказала, что нет. Максим сказал: «Она сама всё решила».
В коридоре он догнал её у окна. Был выбрит, в чистой рубашке, с папкой под рукой.
— Слушай, — сказал он. — Мне бы тысяч тридцать. До октября. Заказчик подписал акты, но деньги придут в октябре.
— Нет.
— Оксана, я тебе за пять лет ни разу...
— Я отдала семьдесят твоих. В июне.
— Это были не мои, это была общая квартира.
— Максим, нет.
Он кивнул, подождал ещё немного — как будто она могла передумать, пока стоит рядом, — и пошёл к лестнице. У поворота обернулся и сказал:
— Кран у тебя в ванной подтекает. Прокладку поменяй, а то соседей затопишь.
Людмила Ивановна позвонила в конце сентября, в воскресенье, в девять утра.
— Оксана, — сказала свекровь, и голос у неё был совсем не такой, как в июне. — Ты извини, что я звоню.
— Здравствуйте.
— Максим переехал. К женщине. Света, сметчица у них в конторе, у неё двушка в Заречном и дочь взрослая. — Пауза. — Он мне сказал, что там мне места нет. А я комнату снимаю, у меня пенсия двадцать две, комната двенадцать, я не вытяну зиму. Оксана, я ведь тебе плохого не делала. Я говорила иногда лишнее, ну так я старая.
Оксана стояла у окна на кухне и смотрела на дом напротив, где на балконе сушили ковёр.
— Людмила Ивановна, ваша квартира на Металлургов сдаётся до июня. Тридцать две тысячи в месяц получает Лариса. Позвоните ей и попросите либо деньги, либо расторгнуть договор с девочками. Это ваша квартира по-прежнему, вы её просто подарили, но живёте вы где хотите. Лариса вас, скорее всего, пустит на Металлургов, если вы будете настаивать.
— Она не возьмёт. Она скажет — дети.
— Тогда я не знаю.
Свекровь всхлипнула — коротко, по-настоящему.
— Ты нас всё-таки выгнала, — сказала она.
— Да, — сказала Оксана. — Выгнала.
Она положила телефон на подоконник и постояла ещё немного. Потом нашла в переписке номер, который Максим когда-то ей скинул сам, и написала: «Рустам, здравствуйте. Это Оксана, жена Максима. Бывшая. Мне нужна ванная под плитку, однушка на Чернышевского. Сколько будет работа? Материал я куплю сама».
Рустам ответил через час: сорок пять за работу, за неделю сделает, начать может с четверга.
Оксана написала, что подумает до пятницы. В пятницу написала, что согласна.
