— Да не чужие они, Лен. Сережа там третий месяц живет, кашляет постоянно. Говорит, от пыли дышать нечем — окна старые, с улицы копоть от котельной летит, а у него после монтажа руки не поднимаются даже чайник вскипятить.
— И ты, как верная декабристка, берешь ведро, тряпку и электричку на восемь утра?
— Не ведро, а пульверизатор со средством. И пирог с капустой. Он домашнего сто лет не ел, все на сосисках да на пельменях из пачки.
Наталья аккуратно уложила в большую холщовую сумку рулон бумажных полотенец, резиновые перчатки, тяжелый флакон со средством для стекол и завернутый в фольгу теплый пирог.
Ее муж, Сергей, работал бригадиром монтажников вентиляционных систем. Последние два года их жизнь состояла из коротких встреч и длинных пауз. Фирма выигрывала подряды в областном центре, и Сергея отправляли туда «на объект». Начальство, по его словам, экономило на гостиницах и снимало для рабочих крошечные студии на рабочей окраине. Сергей приезжал домой в их райцентр дважды в месяц — осунувшийся, с темными кругами под глазами, пахнущий металлической стружкой, дешевым табаком и растворимым кофе. Он падал на диван, подолгу молчал и с виноватой улыбкой гладил Наталью по руке: «Потерпи, Наташка. Вот закроем этот цех на птицефабрике, премию выпишут — перекроем крышу на даче и в отпуск съездим. На речку с палаткой».
Наталья терпела. Она работала учетчицей на городском хлебозаводе, знала цену каждой заработанной копейке и жалела мужа. Ей казалось почти преступлением сидеть в прохладной двухкомнатной квартире, пока он дышит сваркой и строительной пылью в чужом городе.
Сюрприз должен был получиться идеальным. Запасной ключ от съемной студии она случайно нашла неделю назад в кармане его старой рабочей куртки, которую Сергей оставил дома постирать. На брелоке было нацарапано: «Мира, 14, кв. 28». Он тогда еще отмахнулся по телефону: «А, это хозяйка второй комплект дала, я и забыл. Ты только не вздумай туда ехать, там грязища, мужики в обуви ходят, сарай сараем».
Но Наталья решила: именно поэтому и надо поехать. Навести порядок, напечь оладий на маленькой плитке, вымыть запыленные окна, чтобы сквозь них было видно небо, а не серую заводскую стену.
Электричка пахла нагретым железом и сухой травой. Наталья смотрела в мутное окно вагона, считая полустанки, и представляла, как обрадуется Сергей, когда вернется со смены в три часа дня, а в комнате пахнет выпечкой и свежестью.
Город встретил ее духотой и гулом грузовиков. Дом на улице Мира оказался типовой девятиэтажкой из серого панельного блока, с облупившейся краской на козырьке подъезда и лавочками, заросшими лопухами.
Лифт пах сыростью и жареным луком. Наталья поднялась на четвертый этаж, подошла к двери с номером двадцать восемь. Дверь была неожиданно новой — плотная, темно-коричневая, с массивной хромированной ручкой, совсем не похожая на двери временных рабочих «ночлежек».
Ключ мягко, без скрежета вошел в замок. Два щелчка — и дверь бесшумно подалась.
Наталья шагнула в прихожую, готовясь увидеть разбросанные строительные ботинки, пустые коробки из-под пиццы и запыленные мешки с инструментом. Но вместо запаха мужского общежития ее встретил густой, сладковатый аромат детского мыла с чередой и свежесваренного вишневого компота.
В коридоре царил безупречный, обжитой уют.
На коврике ровным рядом стояли женские босоножки тридцать седьмого размера с тонкими бежевыми ремешками, крошечные синие резиновые сапожки с нарисованным динозавром и знакомые серые кроссовки Сергея со сломанным пластиковым язычком.
Наталья замерла, держа в руках сумку с пирогом. Сердце глухо и тяжело толкнулось в ребра, а потом словно остановилось, оставив в груди холодную, сосущую пустоту.
— Сереж? — тихо позвала она. Голос прозвучал хрипло, чужой скороговоркой.
В квартире стояла сонная дневная тишина. Работал холодильник, за тонкой шторкой в единственной комнате мерно тикали настенные часы.
Наталья сделала шаг вперед, не снимая туфель. На вешалке висел ее собственный махровый халат — не точно такой же, а именно ее, темно-синий, с вышитым на кармане белым якорем, который Сергей забрал из дома полгода назад со словами: «Возьму в командировку, буду кутаться после душа, тобой пахнет». Рядом висела легкая бирюзовая ветровка, пахнущая чужими, явно женскими духами — горьковатой лавандой.
Она медленно прошла в комнату. Это была не крошечная холодная студия для вахтовиков. Это был теплый, залитый солнцем дом.
Большой раскладной диван был аккуратно застелен бежевым пледом с бахромой. На прикроватной тумбочке лежала раскрытая детская книжка про приключения медвежонка, а рядом — початая пачка детских витаминов в форме мармеладных мишек. На стене, прямо над рабочим столом, висела гирлянда из бумажных флажков, на которых разноцветными фломастерами было выведено: «Артему 3 года!».
А в самом центре стола, в деревянной рамке, стояла фотография.
На ней Сергей, загорелый, улыбающийся той самой легкой, открытой улыбкой, которой он не улыбался Наталье уже несколько лет, держал на плечах кудрявого мальчика в панамке. Рядом стояла невысокая круглолицая женщина в сарафане, положив ладонь Сергею на плечо. Ее рука выглядела привычной, знающей каждый изгиб его ключицы.
Наталья стояла посреди чужой комнаты, сжимая в побелевших пальцах бутылку со средством для стекол. В голове не было ни крика, ни слез — только странный, звенящий шум, будто рядом включили высоковольтный трансформатор.
Ее взгляд упал на окно. Стеклопакеты были абсолютно чистыми, прозрачными до блеска. На подоконнике стояли три глиняных горшка с цветущей фиалкой — Сергей всегда говорил Наталье, что терпеть не может комнатные растения, потому что от них разводится мошкара.
«Я приехала мыть окна», — пронеслась в голове нелепая, абсурдная мысль.
Она машинально опустила сумку на пол, подошла к окну и прикоснулась пальцем к стеклу. Ни пылинки. За стеклом шумели листвой тополя, во дворе женщина катила коляску, а жизнь за пределами этой комнаты продолжалась так, будто мир Натальи только что не рассыпался на серые осколки.
Она пошла на кухню, движимая механическим, страшным любопытством.
На холодильнике висели магниты: список покупок, написанный круглым женским почерком («молоко, творог 5%, масло, Сереже сменные лезвия»), детский рисунок домика с кривой трубой и расписание приема участкового педиатра.
В кухонном шкафчике ровными рядами стояли банки с крупами, подписанные от руки. На сушилке сохла маленькая пластмассовая тарелка с нарисованным зайцем на дне.
Вся эта жизнь не была тайной интрижкой на пару ночей в дешевой гостинице. Это был второй фундамент, выстроенный основательно, неторопливо, на ее терпении, на ее ночных сменах, на ее безропотных ожиданиях с пирогами у окна в пустой квартире.
Дверной замок щелкнул.
Звук разрезал тишину, как скальпель. Наталья не шелохнулась. Она осталась стоять у кухонной раковины, опустив руки вдоль тела.
В прихожую вошли. Послышалась детская возня, шуршание пакета и мягкий, немного усталый женский голос:
— Тема, снимай сапожки сам, не топчи в коридоре. Сейчас мама руки помоет и компот нальет.
— Мама, а папа скоро приедет с базы? — тоненько спросил ребенок.
— Скоро, зайчик. Сказал, к трем часам успеет, обещал машинку привезти.
Женщина зашла на кухню, не глядя по сторонам, на ходу снимая через голову легкий шарф. Она подняла глаза — и замерла в дверном проеме, побледнев так стремительно, что мелкие веснушки на ее носу стали казаться темно-коричневыми пятнами.
— Вы кто? — тихо спросила она, инстинктивно отступая на шаг назад и закрывая собой коридор. — Что вы здесь делаете? Как вы вошли?
Наталья посмотрела на нее. Женщине было около тридцати — простая, неброская, в синих выцветших джинсах и свободной футболке. На безымянном пальце правой руки блестела тонкая золотая полоска — точно такая же, какую Сергей носил не снимая.
— Я приехала помыть окна, — ответила Наталья. Ее собственный голос показался ей глухим, идущим из глубокого колодца. — Сергей жаловался, что пыльно. Сказал, дышать нечем.
Женщина медленно опустила руки. Ее лицо дрогнуло, губы разомкнулись, и в глазах появилось выражение не испуга, а глубокого, смертельного понимания.
— Вы... Наташа? — едва слышно прошептала она.
— Наталья Алексеевна. Законная жена. Уже двенадцать лет как.
Из прихожей выглянул мальчик — круглолицый, со светлыми вихрами на макушке, поразительно похожий на Сергея в молодости, каким Наталья помнила его по старым студенческим снимкам.
— Мама, а кто это? — ребенок с любопытством уставился на незнакомую тетю.
— Темочка, иди в комнату, включи мультики, — голос женщины дрожал, но она старалась говорить ровно. — Иди, милый, я сейчас приду.
Мальчик послушно затопал маленькими ножками по ламинату. В комнате заиграла веселая детская музыка.
Две женщины стояли друг напротив друга на крошечной кухне в шесть квадратных метров. Между ними на плите стояла эмалированная кастрюля с компотом, а на столе остывал пакет с покупками, из которого выглядывал батон нарезного хлеба и пачка детского творожка.
— Он сказал, что в разводе, — тихо заговорила женщина, глядя в пол. Ее звали Марина — Наталья вспомнила подпись под детским рисунком. — Сказал, что бывшая жена осталась в поселке, что детей нет, что вы давно чужие люди и только делите квартиру через суд, поэтому документы еще не оформлены. Он у нас прописан... то есть, живет здесь уже три года. Артем родился, когда Сережа на постоянный контракт перешел.
— Он не переходил на контракт, — спокойно, с пугающей даже саму себя ясностью произнесла Наталья. — Он просто брал двойные смены здесь, а мне говорил, что живет в вагончике на объекте. Каждые две недели он приезжал домой. Ел мои борщи, спал в нашей постели и рассказывал, как тяжело дается каждая копейка на перекрытие крыши.
Марина закрыла лицо ладонями. Ее плечи мелко задрожали, но плакала она беззвучно, стараясь не напугать сына за тонкой перегородкой.
— Я не знала, клянусь вам, я ничего не знала... Он каждую пятницу уезжал «к больной матери в деревню». Говорил, у нее сердце, надо дрова колоть, забор чинить...
— У его матери нет деревни, — сухо оборвала Наталья. — Свекровь живет в соседнем подъезде от нас.
В пятиэтажке с центральным отоплением.
Марина отняла ладони от лица, обошла Наталью боком, как обходят мебель в темноте, и выключила газ под кастрюлей. Компот уже поднимался шапкой, пахло разваренной вишней.
— Вам надо уйти, — сказала она. — Пожалуйста. Ребёнок дома.
— Я подожду.
— Не здесь.
— Он придёт в три, — Наталья посмотрела на часы над дверью. — Сорок минут. Я двенадцать лет ждала, сорок минут потерплю.
Марина стояла, держась за ручку кастрюли через полотенце. Потом поставила кастрюлю на подставку, села на табурет и стала смотреть в стол.
— Он мне тридцать тысяч в месяц даёт, — сказала она вдруг, ни к кому не обращаясь. — Двадцать за квартиру, остальное на еду. Я в садике работаю, помощником воспитателя, там двадцать две выходит. Тёмка со мной в группе, я его туда и вожу.
— А мне он говорил, что премию задерживают с марта.
— У него зарплата какая?
— Восемьдесят с чем-то. Плюс командировочные.
Марина медленно кивнула, будто ей сообщили погоду в другом городе.
— Он машину в прошлом году взял, «Гранту». Сказал, в кредит.
— Он мне сказал, что фирма служебную выделила.
За стеной медвежонок в мультике пел про день рождения. Наталья слышала, как мальчик подпевает, коверкая слова, и ей от этого делалось физически нехорошо, как в автобусе на серпантине.
— Он вас бил? — спросила Марина.
— Нет.
— И меня нет. — Она поправила клеёнку на столе, разгладила ладонью складку. — Он хороший. Он Тёмку в шесть утра в садик собирал, когда я с ангиной лежала. Он мне косички ему заплетать научился, у него же руки… — Она замолчала, будто прикусила себя. — Простите.
Наталья не ответила. Она смотрела на список покупок под магнитом. «Сереже сменные лезвия». Она сама покупала ему такие же кассеты в райцентре, по двести восемьдесят, и складывала в его сумку перед отъездом.
В десять минут четвёртого в замке повернулся ключ.
— Па-па! — заорал мальчик и вылетел в коридор.
Послышался смех, шуршание пакета, «ну куда ты в уличном, сапоги сними», и Сергей вошёл на кухню с ребёнком на руках и с картонной коробкой под мышкой. Коробка была большая, с нарисованным жёлтым экскаватором.
Он увидел Наталью и остановился так резко, что мальчик качнулся у него на руке и обхватил отца за шею.
— Наташ.
— Здравствуй.
Он поставил ребёнка на пол, поставил коробку на табурет, зачем-то поправил её, чтобы стояла ровно.
— Марин, уведи Тёму.
— Куда я его уведу.
— В комнату уведи!
Марина взяла сына за плечи и повела. Мальчик упирался и тянулся к коробке, она сказала: «Потом, солнышко, потом откроем», — и закрыла за собой дверь. Мультик прибавили.
— Выйдем, — сказал Сергей. — На лестницу выйдем, поговорим.
— Мне и тут нормально.
— Наташа.
— Я приехала окна мыть, Серёж. Ты жаловался, что от котельной копоть. — Она кивнула на подоконник с фиалками. — Помыты уже.
Он провёл ладонью по лицу снизу вверх, как после смены.
— Ты за мной следила, что ли?
Вот этого она не ждала. Не «прости», не «я всё объясню» — а это, с обидой, с ноткой оскорблённого человека.
— Я в твоей куртке ключ нашла. Ты сам на брелоке адрес написал.
— Я тебе сказал не ездить сюда.
— Сказал.
Он сел на второй табурет, локти на колени, и минуты полторы молчал. Наталья считала — потом сама удивилась, что считала.
— Ну и что теперь, — сказал он наконец. — Кричать будешь?
— Не буду.
— Вот и хорошо.
Из комнаты вышла Марина. Встала в дверях, скрестив руки.
— Ты заявление на развод подавал?
— Марин, не сейчас.
— Ты мне два года говоришь: суд, суд, квартиру делим, юрист тянет. Ты хоть раз в суд ходил?
— Я не мог. Там квартира, там…
— Ты писал заявление?
— Нет, — сказал он.
Она стояла и молчала, а потом сняла с полки над холодильником связку ключей и положила её на стол перед ним, рядом с коробкой.
— Уходи.
— Марина.
— Куртку возьми и уходи.
— Там ребёнок мой за стенкой.
— Он и завтра твой будет. — Она говорила ровно, только руки у неё тряслись так, что она их спрятала под мышки. — Ты сейчас уйдёшь, потому что я не хочу, чтобы он это слышал. Про алименты я тебе сама позвоню.
Он посидел ещё немного, встал, взял из прихожей ветровку. Наталья вышла следом. Она забыла на полу сумку с пирогом и на площадке вспомнила, но возвращаться не стала.
Он шёл за ней до остановки и всю дорогу что-то говорил. Что квартиру снимает он, что мальчику три года и он ни в чём не виноват, что Марина отойдёт, что «бабы всегда так». У остановки он взял Наталью за локоть.
— Матери не говори.
Она обернулась.
— Она знает?
— Нет, конечно.
В электричке он сел напротив. Вагон был пустой и раскалённый, пахло нагретым дерматином. Он смотрел в окно, потом сказал:
— Я тебя не бросал.
— Я заметила.
— Нет, ты не понимаешь. Я никуда уходить не собирался. Мне так было нормально. — Он сказал это без вызова, устало, как объясняют очевидное. — Приезжаю к тебе — там тихо, борщ, всё моё. Возвращаюсь туда — там пацан. Я думал, так и будет.
— Сколько лет.
— Что?
— Сколько лет ты думал, что так и будет.
Он не ответил.
Дома она вынесла ему в кухню подушку, простыню и старый плед. Он попробовал зайти в комнату, она сказала: «Нет». Он постоял в дверях и ушёл.
Утром она пошла в соседний подъезд, к свекрови. Тамара Ивановна открыла в халате, с накрученной на бигуди чёлкой, обрадовалась, потянула на кухню.
— Ты чего с утра, у тебя ж смена?
— Отпросилась.
Свекровь стала греть чайник, доставать вафли. Наталья села и стала смотреть в сервант. За стеклом, между хрустальной вазой и открыткой, стояла маленькая фотография: кудрявый мальчик в панамке на плечах у Сергея.
— Тамара Ивановна.
Свекровь повернулась с чайником в руке, проследила за её взглядом и поставила чайник обратно на плиту.
— Ну вот, — сказала она. — Я говорила ему: спалишься.
— Давно?
— Года два. Может, побольше. Он привозил, я сидела с ним, когда Маринка в больницу с гайморитом ложилась. — Она села напротив, сложила руки на клеёнке. — Наташ, ты не рви себя. Мальчик-то не виноват.
— Я про мальчика ничего не сказала.
— Ну а чего тут говорить. — Свекровь смотрела прямо, без стыда, и это было хуже всего. — Ты сама подумай. Двенадцать лет. Ты два раза не доносила, третий раз и пробовать не стала. Ему сорок один. Мужику сын нужен, у него фамилия.
— И вы туда ездили. По пятницам. К больной матери в деревню.
— Я ему говорила: скажи ей по-человечески. Он: не могу, жалко.
Наталья встала.
— Вафли возьми, — сказала Тамара Ивановна. — Свежие.
— Спасибо, нет.
Она вышла на улицу, дошла до угла, села на бордюр у аптеки и просидела там минут двадцать, глядя, как мужик выгружает из «газели» ящики с водой.
Ленка приехала вечером, с бутылкой и колбасой, выслушала всё за полчаса и хотела немедленно звонить директору его фирмы, потому что «пусть там знают, кто у них бригадир». Наталья не дала.
— Он мне за квартиру должен полтора миллиона, — сказала она. — Пусть работает.
— Каких полтора?
— Сходим — узнаем.
Юрист сидела в подвале за поликлиникой, брала три тысячи за консультацию и говорила быстро. Квартира куплена в четырнадцатом году, в браке, значит совместная, и не важно, что оформлена на Наталью и что первый взнос был с её премии. Дача досталась от бабушки по завещанию — личная, не делится, и слава богу. Развод при отсутствии детей — мировой суд, месяц. Раздел — районный. Прописан в квартире — значит, живёт, пока не разделили; выселить нельзя, менять замок нельзя, точнее, можно, но потом приставы вскроют и будет хуже.
— То есть он будет жить у меня в кухне.
— Пока не продадите или не выкупите долю. Выкупить можете?
— У меня триста тысяч и зарплата сорок пять.
— Тогда продавать.
Заявление она подала в июле, в пятницу, в обеденный перерыв. Вернулась на завод, отсидела до конца смены, свела накладные по третьей смене, и всё было нормально, пока в раздевалке Валя из фасовки не спросила, чего это Серёга среди недели дома.
Они прожили в одной квартире всё лето.
Он вставал в шесть, гремел туркой, уезжал на объект. Возвращался в семь, разогревал себе пельмени, ел на кухне, мыл за собой тарелку. Первую неделю пытался разговаривать. Потом перестал. Потом опять начал — по-другому.
— Наташ, ну ты сама подумай. Куда я пойду.
— К Марине.
— Она не берёт.
— Значит, снимай.
— Мне алименты присудят, четвертак с получки. Плюс снимать. Я что, в вагончике должен жить?
— Ты же в вагончике и жил. Три года.
Он смотрел на неё, и в глазах у него было нормальное человеческое раздражение, как будто она вредничает не по делу.
В августе он предложил договориться. Сел напротив, положил перед ней сложенный вдвое тетрадный лист с цифрами.
— Смотри. Квартира два миллиона. Мне миллион. Ты мне будешь отдавать по двадцать в месяц, за четыре года закроешь. Никаких судов, никаких риелторов, живёшь у себя.
— И расписку я тебе напишу?
— Зачем расписку. По-честному.
— Юрист сказала, так нельзя.
— Ты юриста слушай больше. — Он собрал листок, помял его в кулаке. — Я тебя не грабить пришёл. Я тебе, между прочим, эту квартиру ремонтировал.
— Плитку в ванной клал Витька за пятнадцать тысяч.
— Я платил!
— Мы платили.
Он ушёл в кухню и до полуночи смотрел там что-то в телефоне, вполголоса, с чужим смехом из динамика.
В конце августа позвонила Марина. Голос был осторожный, как у человека, который занимает деньги.
— Наталья Алексеевна, можно я к вам подъеду? Ненадолго.
Они встретились в кафе у автовокзала, где продавали чебуреки и растворимый капучино в бумажных стаканах. Марина пришла с Артёмом, посадила его за соседний столик с пирожком и планшетом, села, сцепила пальцы.
— Мы решили попробовать.
Наталья помолчала.
— Понятно.
— Вы не думайте, я его не выгораживаю. Я месяц с ним не разговаривала. Он под окнами стоял, Тёмка его видел, потом ночью плакал. — Она говорила и смотрела в стол. — Я одна не вытяну. Садик, двадцать две тысячи, за квартиру двадцать. Мать у меня в Кургане, у неё своя жизнь.
— Я не осуждаю.
— Осуждаете. — Марина подняла глаза. — Я бы осуждала.
— Что вы хотели?
Марина сделала вдох.
— Он говорит, вы развод не даёте. Что тянете, чтобы ему хуже сделать.
Наталья достала телефон, нашла фотографию квитанции — она снимала на всякий случай, — развернула экран.
— Двадцать пятое июля. Заседание одиннадцатого сентября. Он повестку получил, я знаю, потому что она мне в ящик пришла и я ему её на стол положила.
Марина смотрела на экран долго. Потом кивнула, взяла свой стакан, отпила и поставила.
— Хорошо. Спасибо.
— И это всё?
— А что мне ещё сделать? — тихо сказала Марина. — Мне трёшку в ипотеку не дадут. Мне сына в первый класс через четыре года вести. — Она обернулась на мальчика, тот возил пирожком по столу и гудел. — Вы уж как-нибудь… Вы одна, у вас работа, квартира.
— Квартиру он делит.
— Что?
— Половина квартиры его. По закону. — Наталья застегнула сумку. — Так что квартиры у меня, скорее всего, тоже не будет.
Марина сидела с приоткрытым ртом.
— Он сказал, вы ему ничего не оставляете.
— Я и не оставляю. Я продаю и делю пополам, как он требует.
Она встала, дошла до двери, потом вернулась и положила на стол триста рублей за чебуреки — потому что Марина за них платила и потому что не хотела быть ей должной ни рубля.
Одиннадцатого сентября мировой судья развела их за четыре минуты. Сергей пришёл в чистой рубашке, сказал «согласен», в коридоре попросил закурить у пристава. Наталья вышла на крыльцо суда, постояла и поехала на завод — у неё была вторая смена.
Через неделю он съехал к Марине. Вещи забирал в субботу, с Витькой и его «каблучком»: удочки, шуруповёрт, зимнюю резину, телевизор из кухни. Спросил про микроволновку.
— Забирай.
— Да ладно, тебе нужнее.
— Забирай, Серёж. Я потом новую куплю, дешёвую.
Он забрал.
С октября начались риелторы. Первый предлагал миллион восемьсот и говорил, что дом старый и панель. Второй привёл женщину с сыном-студентом, они ходили по комнатам, стучали по стенам, спрашивали, почему продаём. «Развод», — говорила Наталья, и они переглядывались и начинали торговаться увереннее.
Сергей приезжал на каждый показ. Стоял в прихожей, вставлял: «Тут балкон застеклённый, сами делали», «трубы поменяны в двадцатом». Один раз задержался, когда покупатели ушли.
— Ты б хоть шторы постирала. Товар лицом.
— Хочешь — постирай.
— Я, между прочим, за неё половину платил.
— Тогда стирай половину.
Он засмеялся — первый раз за всё это время, коротко и как раньше, и Наталья вдруг поняла, что от этого смеха у неё внутри уже ничего не отзывается. Совсем. Она проверила себя, как языком проверяют больной зуб. Ничего.
Покупателя нашли в ноябре: семья из посёлка, с материнским капиталом и ипотекой, торговались до последнего и сбили до одного миллиона девятисот сорока. Сергей сначала упирался, потом согласился — у него уже шли алименты, Марина подала в сентябре, как и обещала.
Сделку назначили на четвёртое декабря, в отделении банка на площади. Наталья пришла за двадцать минут, села в очереди, сняла шапку и держала её на коленях. Сергей опоздал на десять, прибежал в рабочей куртке, от него пахло железом и морозом.
— Паспорт не забыл?
— Не забыл.
Оформляли долго. Менеджер два раза перепечатывал договор, потому что в отчестве покупательницы была опечатка. Деньги закладывали в аккредитив, каждому на свой счёт: девятьсот семьдесят и девятьсот семьдесят.
Когда всё подписали и вышли на улицу, он придержал её за рукав у крыльца.
— Наташ. Слушай.
Она остановилась.
— Мы с Мариной однушку присмотрели. С ипотекой. Первый взнос надо восемьсот, у меня без малого миллион, но там ремонт, там вообще голые стены, кухни нет, ничего нет. — Он говорил быстро, глядя куда-то ей за плечо. — Дай двести. На год. Я отдам, я с премии закрою, ты меня знаешь.
— Знаю.
— Ну?
— Нет.
Он моргнул.
— Наташ, там ребёнок. Ему четыре в апреле.
— У него есть отец. Ты.
— Ты вот такая стала, да?
— Я такая стала в июле, — сказала она. — В воскресенье. Часа в два дня.
Она пошла вниз по ступенькам, и он ещё что-то говорил в спину, про то, что она всю жизнь была нормальным человеком, и что мать ей то же самое скажет, и что он же не чужой. На светофоре она обернулась — он стоял у крыльца банка и разговаривал по телефону, придерживая шапку плечом.
Квартиру она взяла в новом районе за городом, у объездной: однокомнатная, восемнадцать квадратов комната, седьмой этаж, лифт работает, соседи сверху с собакой. Девятьсот пятьдесят, плюс сто пятьдесят потребительский кредит на три года — на кухню и на то, чтобы поменять проводку, потому что старая была алюминиевая и грелась.
Переезжали в конце декабря. Грузчиков было двое, и они за сорок минут вынесли всю её жизнь: диван, стол, четыре коробки с посудой, коробку с документами, гладильную доску, пылесос. Ленка ехала следом на своей «Ниве» с фикусом на заднем сиденье и всю дорогу ругалась на скользкий поворот у моста.
Вечером они распаковали чайник, нашли только одну кружку, пили по очереди. Ленка уехала в одиннадцатом часу — у неё утром смена.
Наталья осталась одна среди коробок. Кровать лежала на полу разобранная: спинка, царги, четырнадцать болтов в пакетике, шестигранник в комплекте. Она села на пол, вытряхнула болты на газету и стала собирать.
Шестигранник дважды соскакивал, она ободрала костяшку, сказала вслух короткое слово, каким на заводе ругались грузчики, и полезла за пластырем. Пластыря не нашла, замотала палец изолентой. Последний болт не шёл — она перевернула царгу другой стороной, и он пошёл.
К половине первого кровать стояла.
