— Ну открывай шире, Андрей, чего застыл в дверях, как не родной! Заноси баулы, не стой на сквозняке!
Голос Виталия перекрыл скрип старого лифта на площадке пятого этажа. В крошечный прихожий закуток двухкомнатной хрущевки хлынул холодный ноябрьский воздух, запах сырой шерсти и детский разноголосый визг.
— Витя? Ты чего без звонка? — Андрей отступил назад, рефлекторно придерживая рукой сползающий домашний тапочек. — Случилось что с матерью?
— Да сплюнь ты! С мамой все в порядке, картошку вот только докопали на прошлой неделе. Мы к вам! Все вместе. Люба, заводи малых, не морозь сопли на лестнице.
Вслед за коренастым широкоплечим Виталием в квартиру протиснулась его жена Люба — бледная, замотанная женщина в потертом пуховике, держащая за капюшоны двоих мальчишек-погодков лет семи и пяти, а на руках — двухгодовалую девочку в пухлом розовом комбинезоне. Следом в коридор полетели сумки: три клетчатых китайских баула, перевязанных скотчем, два пыльных чемодана на сломанных колесиках и пара коробок из-под бананов, доверху набитых банками с вареньем.
Из кухни, вытирая мокрые руки кухонным вафельным полотенцем, вышла Марина. Она только что закончила мыть посуду после скромного субботнего обеда. Завтра ей предстояла смена на складе текстильной фабрики — десять часов на ногах со сканером и накладными, а у Андрея в понедельник начиналась тяжелая рабочая неделя в районном автобусном парке, где он уже двенадцать лет крутил баранку на сорок пятом маршруте.
— Здравствуйте... — Марина замерла, оглядывая гору поклажи, которая уже перекрыла проход в туалет. — А вы проездом? На вокзал скоро?
Виталий весело хмыкнул, снял грязные ботинки, оставив на линолеуме мокрые следы растаявшего снега, и по-хозяйски прошел прямо в кухню.
— Каким еще проездом, Мариночка! Насовсем мы. Вернее, как насовсем... Мы у вас поживем годика два, пока кредит не закроем!
На кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как в трубах батареи булькает вода, да за окном глухо гудит трансформаторная будка. Андрей медленно прошел следом за братом и опперся о край обеденного стола.
— Какой кредит, Вить? Ты о чем вообще говоришь?
— Обыкновенный. На самосвал трехтонный, подержанный, да на Любину сестру там еще долг повис. В поселке работы нет, сами знаете. Лесопилка закрылась еще по весне, совхозные гаражи под склад сдали. Я в город перебрался, на стройку водителем устроился, Любаша вот в садик нянечкой пойдет, как малой место выбьем. А жилье снимать — это ж грабеж средь бела дня! Тридцать тысяч отдай чужому дяде, еще за свет, за воду... С чего кредит гасить? А тут у вас трешка почти, места всем хватит. Родная кровь все-таки.
— Какая трешка, Виталий? — голос Марины сорвался на шепот от накатившей паники. — У нас двушка! Сорок четыре квадратных метра! Проходная комната и спальня шесть метров, где диван и шкаф еле встали!
— Ну так и отлично, — невозмутимо отозвался деверь, открывая холодильник и доставая начатую банку соленых огурцов. — Мы с Любой и мелкой в проходной на диване ляжем, пацанов к вам на пол на матрас кинем, или наоборот. Мы неприхотливые, люди простые, деревенские. Два годика потерпим, спину поднапряжем, долги отдадим — и свою возьмем в ипотеку. Мы же семья!
Люба в это время молча сгрузила плачущую дочку на табуретку и начала стягивать с сыновей мокрые куртки. Мальчишки, почувствовав свободу, тут же рванули по узкому коридору в спальню, где один из них с разбегу прыгнул на застеленную кровать Андрея и Марины, подняв облако пыли.
— Не прыгай, Денис! — устало крикнула мать, но даже не сделала попытки пойти за ребенком. — Марина, чайник поставь, а? Шесть часов на перекладных тряслись, в горле пересохло.
Марина стояла, вцепившись пальцами в полотенце так, что побелели костяшки. Она посмотрела на мужа, ожидая, что он сейчас же, твердо и спокойно, скажет: «Собирайтесь, я помогу вам доехать до гостиницы или сниму вам комнату на пару дней, но жить здесь семеро человек не будут». Но Андрей только растерянно моргал, теребя пуговицу на старой фланелевой рубашке. Он всегда боялся открытых конфликтов, особенно с напористым старшим братом, который с самого детства привык брать все, что считал нужным.
— Чайник... да, сейчас поставлю, — пробормотал Андрей, отводя глаза от жены.
В тот вечер нормальная жизнь в квартире номер двадцать семь закончилась.
Спать легли за полночь. Разложить надувной матрас в зале оказалось задачей не из легких — пришлось отодвинуть полированный стол-книжку и журнальный столик в самый угол, из-за чего дверь на балкон оказалась заблокирована наглухо. Младшая девочка, Аленка, долго плакала на новом месте, захлебываясь кашлем. Стены в хрущевке были тонкими, панельными, и каждый всхлип отдавался прямо в висках у Марины, которая лежала в спальне под тонким одеялом и смотрела в темный потолок.
Утром в шесть часов зазвонил будильник. Марине нужно было успеть умыться, собрать нехитрый тормозок с едой и выбежать на первый троллейбус. Но дверь в ванную комнату оказалась заперта.
Из-за двери доносился шум льющейся воды и бодрое кряхтение Виталия. Марина постучала костяшками пальцев:
— Витя, поторопись, пожалуйста, мне на работу выходить через двадцать минут.
— Сейчас, Мариша, бритье закончу! Надо же на новой работе при параде показаться, я ж с прорабом встречаюсь!
Он вышел через четверть часа, окутанный облаком пара и запахом дешевого одеколона. На полу в ванной стояла лужа мыльной воды, на зеркале красовались брызги зубной пасты, а новенькое махровое полотенце Марины валялось на грязном бельевом баке — им вытерли пол.
На кухне уже хозяйничала Люба. На плите шкворчала огромная чугунная сковорода. В ней плавали в толстом слое подсолнечного масла остатки вчерашней домашней буженины, которую Марина берегла на неделю для супа, и десяток яиц — все, что было в холодильнике.
— О, Маринка, доброе утро! Я тут яичницу на всех сварганила, а то мужикам силы нужны. Садись, пока горячее.
— Это были яйца на всю неделю, — тихо сказала Марина, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злость. — И мясо на борщ.
— Ой, да ладно тебе, купим еще! — махнула рукой невестка, накладывая гору жирного месива на тарелку подошедшему сыну. — Витька аванс получит, мешок макарон возьмем, мешок картошки. Мы же не нахлебники какие, продукты пополам брать будем!
Марина ничего не ответила. Она налила в пластиковую кружку кипятка, не стала даже заваривать чай, сунула в сумку кусок черствого хлеба и выскочила на лестничную клетку, едва сдерживая слезы.
Прошла неделя, за ней вторая. Жизнь превратилась в нескончаемый день сурка, наполненный шумом, грязью и вечной теснотой.
Прихожая была завалена детской обувью, из которой вечно сыпался песок. В ванной постоянно сушились бесконечные детские колготки и тяжелые рабочие штаны Виталия, источавшие запах солярки и цемента. Просушить их в квартире было невозможно, отчего в комнатах поселилась липкая, сырая духота, а по углам над окнами проступили темные пятна плесени.
С деньгами вышло ровно так, как и предполагала Марина. На исходе второго воскресенья, когда Андрей робко завел разговор о расходах на коммунальные услуги и продукты, Виталий развел руками:
— Андрюха, ну ты же видишь, какая ситуация! Мне на стройке зарплату за первый месяц задержали, прораб сказал — только в двадцатых числах декабря дадут, да и то половину. А у меня платеж по кредиту двадцать пятого! Если не внесу — штраф впаяют, проценты накрутят. Выручи, а? Ты же на государственном предприятии, у вас все вовремя капает. Да и Маринка получает стабильно. Мы потом все до копеечки вернем, я тетрадку завел, все записываю!
Тетрадку Виталий действительно завел — синюю, в косую линейку. Но кроме надписи «Расходы ноябрь» и двух дат там ничего не появилось.
При этом аппетит у гостей был отменный. Запасы, которые Марина и Андрей делали на зиму — квашеная капуста, замороженные ягоды, крупы — таяли со страшной скоростью. Люба не утруждала себя экономией: варила огромные кастрюли супа, половина которого потом скисала на плите, потому что в забитый чужими банками холодильник кастрюля просто не влезала.
Марина похудела, под глазами залегли темные круги. На работе она брала любые переработки, оставалась на ночные ревизии, лишь бы не возвращаться в этот филиал ада, где нельзя было спокойно посидеть в тишине даже пять минут. Андрей тоже почернел лицом. Он работал в две смены, брал подработки на развозке служебных автобусов, но когда возвращался домой в полночь, натыкался на спящих поперек прохода детей и недовольное шипение Любы: «Тише ты, только уложила!»
Точкой кипения стал морозный вечер в середине декабря.
Марина пришла со смены раньше обычного — на фабрике прорвало отопление, и вторую половину дня работников отпустили по домам. Мечтая только об одном — выпить горячего чая в тишине и хотя бы полчаса полежать с книгой — она открыла входную дверь своим ключом.
В квартире стоял невыносимый шум. В зале орал телевизор, включенный на полную громкость: шел какой-то глупый сериал. На полу среди разбросанных фантиков и очисток от семечек сидели мальчишки и колотили деревянными ложками по крышкам от кастрюль. Любы дома не было — ушла в магазин.
Марина прошла в спальню и остолбенела.
На ее туалетном столике, где стоял единственный дорогой предмет, который она позволила себе за последние три года — флакон духов, подаренный коллегами на сорокалетие — валялись осколки. Розовый пузырек был разбит вдребезги о чугунную ножку швейной машинки, дорогое содержимое залило стопку Марининых рабочих документов и школьный фотоальбом. Рядом сидела двухлетняя Аленка, вымазанная с ног до головы Марининой французской помадой, и методично отрывала страницы у старой бабушкиной поваренной книги.
Марина не закричала. Внутри нее что-то щелкнуло, словно лопнула туго натянутая струна, державшая ее все эти недели. На смену усталости и жалости пришла ледяная, абсолютная ясность.
Она развернулась, взяла из кладовки два пустых клетчатых баула — тех самых, в которых родственники привезли свои пожитки — и зашла в большую комнату.
Мальчишки замолчали, испуганно глядя на тетю.
Марина подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала молча, охапками, сгребать чужие вещи: свитера, куртки, линялые детские штаны, засаленные шапки. Все это она с силой трамбовала в баулы, не складывая и не сортируя.
— Тетя Марина, вы чего? — пискнул старший, Денис.
— Ничего. Собираем вещи. Вы уезжаете.
Через двадцать минут дверь скрипнула, и на пороге появился Виталий с сеткой мороженого минтая и бутылкой дешевого портвейна, а следом за ним вошла раскрасневшаяся Люба.
— О, хозяйка дома! — весело гаркнул деверь. — А мы вот рыбки взяли, пожаришь к ужину? Да Андрюху подождем, согреемся маленько...
Он осекся, увидев выставленные в коридоре сумки, застегнутые на молнии, и стоящие рядом детские зимние ботинки. На одном из чемоданов сидела одетая в пальто Аленка, размазывая сопли по щекам.
— Это что за цирк? — Люба уперла руки в бока, мгновенно сменив благодушный тон на базарный визг. — Ты что творишь, Марина?! Ты детей на мороз выставить вздумала?!
— Именно, — спокойно ответила Марина. Она стояла у входной двери, скрестив руки на груди. — Одевайтесь. Чтобы через пятнадцать минут вашей ноги здесь не было.
— Да ты с ума сошла! — взревел Виталий, шагнув к невестке. Лицо его побагровело, жилка на виске вздулась. — Это квартира моего брата! Родного брата! Он здесь прописан так же, как и ты! Мы его семья, мы по закону имеем право...
— По какому закону, Витя? — раздался сзади глухой, усталый голос.
На пороге стоял Андрей. Он был в своей синей форменной куртке водителя, шапка сбилась набок, под глазами темнели глубокие тени от бессонницы. Он стоял на площадке и видел раскрытые сумки, заплаканных детей и решительное лицо жены.
— Андрюха! — Виталий бросился к брату, как к спасителю. — Ты погляди, что твоя мымра вытворяет! Родню на улицу в ночь выгоняет! Мы же договаривались! Два года, пока за самосвал не рассчитаюсь! Ты мужик в доме или кто?! Скажи ей!
Андрей медленно перевел взгляд с искаженного злобой лица брата на Любу, которая уже доставала телефон, видимо, чтобы звонить свекрови в деревню, потом посмотрел на Марину. Она не плакала, не умоляла, не ставила ультиматумов. Она просто смотрела на него долгим, прямым взглядом, в котором читалось предельно простое: «Выбирай. Сейчас».
Андрей тяжело вздохнул, снял перчатки и аккуратно положил их на тумбочку для обуви.
— Она права, Виталий. Собирайтесь.
— Что?! — задохнулся от возмущения деверь. — Ты мать родную вспомнил бы! Она узнает — проклянет тебя! Родному брату угла пожалел! Мы же не чужие люди!
— Мы месяц живем в аду, — не повышая тона, раздельно произнес Андрей.
В его голосе не было крика, но появилась та стальная, дальнобойщицкая твердость, которой Виталий от тихого младшего брата никогда не ожидал.
— Ты за месяц ни рубля не дал. Ты сожрал наши... — Андрей запнулся, махнул рукой, будто отгоняя муху. — Ладно. Не в этом дело даже. Собирайтесь.
— Не в этом дело? А в чем тогда? В духах ее? — Виталий поставил сетку с минтаем на пол, и рыба глухо стукнула о линолеум. — Аленка два года ей флакон разбила, и все, брата на улицу?
— Люба, обувай детей, — сказал Андрей, не глядя на брата.
— Я никого никуда не обуваю! — Люба уже тыкала в телефон толстым пальцем, и в трубке пошли длинные гудки, включенные на громкую связь. — Мама! Мама, ты слышишь? Нас Андрюха с Мариной на мороз гонят! С детями! Ты слышишь, нет?
Из телефона донесся далекий, дребезжащий голос свекрови — она всегда кричала в трубку, будто разговаривала через реку:
— Как гонят? Кто гонит? Люба, ты чего мелешь?
— Мама, ну вот стоят, вещи собрали!
— Андрей! Андрюша! — заорала трубка. — Ты где? Подойди к телефону!
Андрей подошел к тумбочке, взял свои перчатки, которые сам же туда положил три минуты назад, и стал их зачем-то натягивать.
— Здравствуй, мама.
— Ты в своем уме? Виталик с ребятишками...
— Мама, я потом позвоню.
Он не стал слушать, что ответит мать, — просто отвернулся. Люба, сообразив, что связь никуда не делась, унесла телефон в комнату и там уже завыла в голос, подробно и с чувством, добавляя детали, которых не было: и что Марина ее ударила, и что детей не кормили.
Виталий стоял в носках, в мокрой куртке, тяжело дыша. Он смотрел на брата так, как смотрят на сломавшийся станок — с недоумением и обидой на неживую вещь.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — сказал он тихо. — Двадцать пятого числа не забудь. Ты помнишь про двадцать пятое?
— Помню.
— Ну и хорошо, что помнишь.
Марина услышала это, но пропустила мимо — в ту минуту у нее в голове было одно: что через пятнадцать минут в квартире станет тихо. Она достала из шкафа коробку с елочными игрушками, чтобы освободить угол в кладовке, и уронила ее, и половина шаров разбилась, и она даже не нагнулась.
Уехали не через пятнадцать минут, а через два часа. Андрей позвонил Сереге из парка, у того была старая «Газель», и Серега приехал, хмурый, молча помог таскать баулы, а на площадке спросил только:
— Куда везем-то?
— На Заречную. Там комнаты сдают, в общаге бывшей.
Комнату Андрей нашел по объявлению, пока Люба одевала детей. Восемнадцать метров, две кровати, плита в общем коридоре, восемь тысяч в месяц и еще восемь хозяйке вперед, за январь. Он отдал шестнадцать тысяч из конверта, который лежал у них в серванте за посудой — там было отложено на зубы Марине, ей давно надо было ставить два импланта, и она копила больше года, откладывая по три-четыре тысячи с каждой получки.
Обратно ехали втроем — Серега, Андрей и минтай, который так и остался в машине.
— Правильно сделал, — сказал Серега на светофоре.
— Не знаю.
— Правильно, говорю. У меня сеструха с мужем полгода жила, я потом квартиру две недели проветривал.
Дома Марина стояла на коленях в зале с тряпкой и оттирала с обоев засохшую манную кашу. Она уже вынесла на площадку надувной матрас, вымыла пол в прихожей и открыла все окна настежь, несмотря на минус восемнадцать. В квартире было холодно и пусто, и слышно было, как у соседей внизу работает телевизор.
— Я им комнату снял, — сказал Андрей, не разуваясь. — На месяц.
— Из конверта?
— Из конверта.
Марина выпрямилась, посмотрела на тряпку в своей руке, потом на мужа.
— Ладно, — сказала она. — Зубы подождут.
Ночью они спали как убитые, впервые за месяц. Утром Марина обнаружила, что в шесть часов ванная свободна, и стояла под душем двадцать минут просто потому, что можно.
Неделю было хорошо. Странно хорошо, как в отпуске. Марина отмыла плесень над окнами хлоркой, купила два пакета продуктов и разложила их в холодильнике не тесно, а свободно, на разные полки. Андрей прибил обратно отломанную дверцу шкафчика в кухне, и они вечером сидели вдвоем и смотрели какой-то фильм, и Марина заснула у него на плече на середине.
Мать не звонила. Виталий не звонил. Один раз позвонила сестра Любы из поселка, наговорила Марине много всякого и бросила трубку.
Двадцать пятого декабря Андрей отработал смену, потом взял еще четыре часа на развозке, а по дороге домой зашел в отделение банка на Первомайской, где стоял терминал, и внес двадцать шесть тысяч восемьсот рублей. Квитанцию он сложил вчетверо и сунул в паспорт, а паспорт — в наружный карман сумки, где Марина никогда не искала.
Про Новый год он сказал, что в парке будет ночная — за праздничную ставку платили двойную. Марина не спорила. Она сама взяла тридцать первого инвентаризацию, чтобы не сидеть одной.
В январе он вносил еще раз, двадцать четвертого, и в тот же вечер попросил у Марины пять тысяч до получки — сказал, что в парке скинулись на похороны бывшего механика. Она дала и даже не переспросила, кто помер.
А одиннадцатого февраля, в среду, в четверть седьмого вечера, дома зазвонил телефон. Не мобильный — старый, дисковый, стоявший в прихожей на полке под зеркалом; им уже года три никто не пользовался, кроме поликлиники и матери из деревни. Марина, только вошедшая со смены, в куртке, сняла трубку.
— Добрый вечер, могу я услышать Волкова Андрея Николаевича?
— Он на работе. Кто это?
Девушка была вежливая, молодая и, судя по фоновому гулу, сидела в большом зале, где такие же девушки говорили в такие же гарнитуры.
— Меня зовут Кристина, я звоню из банка. Мы не можем связаться с Андреем Николаевичем по мобильному. Вы супруга? У нас просрочка по кредитному договору, где Андрей Николаевич выступает поручителем, платеж от двадцать пятого января внесен частично, февральский не поступил. Задолженность на сегодня двадцать девять тысяч четыреста плюс неустойка. Передайте, пожалуйста, что при неоплате в течение семи дней мы направляем материалы в суд.
Марина стояла в куртке, в шапке, с сумкой на плече и слушала. Потом спросила — очень спокойно, ей самой этот свой голос был неприятен:
— Поручителем по какому договору?
— Волков Виталий Николаевич, договор от девятнадцатого сентября позапрошлого года, семьсот восемьдесят тысяч.
— Сколько осталось?
— Шестьсот двенадцать тысяч с процентами.
Марина поблагодарила, положила трубку, разулась, повесила куртку и пошла на кухню. Достала из шкафа кастрюлю, налила воды, поставила на огонь. Насыпала в воду вермишель, не дожидаясь, пока закипит. Потом села на табуретку и сидела, пока вермишель не разварилась в клейстер.
Андрей пришел в десять. Он еще снимал в коридоре форменную куртку, когда услышал:
— Девятнадцатое сентября позапрошлого года. Это когда мы к твоей матери на картошку ездили?
Он замер у крючка.
— Марина...
— Ты за столом подписал? Или в райцентр возил его?
— В райцентр. — Андрей все-таки повесил куртку и вошел в кухню, но сесть не сел, остался стоять в проеме. — Ему без поручителя не давали. Он два банка обошел.
— И ты мне не сказал.
— Я думал, он платит и платит. Он же платил полтора года, Марина, ни разу не просрочил.
— Ты мне не сказал.
— Не сказал.
Она кивнула, будто он подтвердил расписание автобусов.
— То есть в декабре, когда я одна, как дура, паковала их шмотки, ты уже был им должен шестьсот тысяч.
— Я не должен. Я поручитель.
— Андрей. — Она впервые повысила голос, и получилось некрасиво, сипло. — Мне сегодня девочка из банка объяснила разницу. Разницы нет.
Он взял со стола ложку, посмотрел на нее, положил обратно.
— Я платил. Декабрь, январь. Двадцать шесть восемьсот.
— Из конверта.
— Из зарплаты. Конверт на комнату ушел, ты знаешь.
— Пять тысяч на похороны механика.
Он молчал.
— Кто-нибудь вообще умер? — спросила Марина.
— Никто не умер, — сказал Андрей.
Она встала, вылила кастрюлю с вермишелью в раковину, а потом сидела в спальне на кровати в темноте, и он не заходил, а ходил по коридору из кухни в зал и обратно, и один раз она услышала, как он с кем-то тихо говорит по телефону в подъезде.
В субботу Марина взяла три отпускных дня, о которых просила еще с осени, и поехала не отдыхать, а в юридическую консультацию на втором этаже торгового центра «Вымпел», между ателье и точкой, где чинят телефоны. Юрист, мужчина лет тридцати в свитере с оленями, взял тысячу восемьсот и объяснил все за двадцать минут.
— Ответственность солидарная. Банк вправе взыскивать с любого из вас, а на практике взыскивает с того, у кого есть официальный доход. У вашего мужа он есть, у брата, скорее всего, серый. Суд будет один, заседание одно, шансов ноль. Дальше исполнительный лист, приставы, до пятидесяти процентов зарплаты.
— А машина его? Самосвал?
— Если в залоге — банк заберет. Если кредит потребительский, без залога, то нет. — Он посмотрел в бумажку, которую Марина принесла — она успела списать с квитанции номер договора. — По условиям похоже, что без залога.
— И что, он ездит на самосвале, а мы платим?
— Пока платите — да. Но каждый рубль, который заплатит ваш муж, он потом вправе взыскать с брата в порядке регресса. Собирайте квитанции. Иск, суд, свой исполнительный лист — и уже приставы приходят к нему. Тогда и машину можно арестовать, как имущество должника.
— Долго?
— Год. Может, полтора. И скажу честно: с человека, у которого трое детей и нет официальной работы, взыскивать — дело такое. Но самосвал — это имущество. Имущество отбирают.
Марина сложила бумажки в сумку, поблагодарила и вышла. В коридоре торгового центра пахло корицей из кофейни, у ателье женщина мерила пальто с приколотыми булавками, и все это было из другой, спокойной жизни.
В воскресенье они поехали на Заречную вдвоем. Автобус, потом пешком через гаражи. Бывшее общежитие — пятиэтажка с крашеными зелеными стенами в коридорах, на каждом этаже общая кухня с шестью плитами. Дверь открыл Денис, за месяц вытянувшийся и стриженый под машинку.
— Мама, дядя Андрей пришел!
Люба вышла в халате. Комната была тесная, но чистая, у окна стояла елка — настоящая, засохшая, с двумя игрушками, — и на подоконнике сушились те же самые детские колготки.
— Проходите, — сказала Люба ровно. — Витька в рейсе, к семи будет.
Они сидели полтора часа. Люба поставила чайник, достала печенье, и от этого было еще хуже. Аленка сначала пряталась за шкафом, потом залезла к Андрею на колени и стала возить по его штанине пластмассовой машинкой.
— Люба, — сказала Марина. — Он не платит с января.
— Я в его дела не лезу.
— Люба.
— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — Люба поставила кружку. — Он на кредит машину брал, чтоб работать. Он работает. С шести утра до девяти вечера. За комнату восемь, за свет полторы, детский сад, Аленке лекарства от кашля — она с декабря кашляет, ты слышишь, она как кашляет? Мы жили у вас, у нас платеж закрывался. Ты нас выгнала. Теперь спрашиваешь, почему платеж не закрывается.
— То есть это я его не плачу.
— Я этого не сказала.
— Ты именно это сказала.
Люба помолчала, потом добавила, глядя не на Марину, а на Андрея:
— Мы не воры. Мы отдадим.
Виталий пришел не в семь, а в половине девятого, в грязной спецовке, с руками, отмытыми до локтей растворителем. Увидел брата и невестку, не удивился, снял куртку, сел на кровать и стал разматывать шарф — медленно, как человек, который весь день говорил с людьми и больше не хочет.
— Ну, — сказал он.
— Двадцать девять четыреста и неустойка, — сказал Андрей. — Через семь дней в суд.
— Знаю. Мне тоже звонят.
— И?
— И то, что у меня в этом месяце пятьдесят две тысячи вышло, из них восемь за комнату и остальное сам считай. — Виталий поднял голову. — Ты хотел, чтоб я отдельно жил. Я живу отдельно. За отдельно надо платить.
— Витя, ты кредит брал не на комнату. Ты его брал на машину и на долг Тамаркин.
— Я его брал, чтоб работать и вылезти. Я вылезу. Мне до лета доработать, летом заказы, летом я по сто двадцать поднимаю. Внесу все, с процентами, с твоими двумя платежами, я в тетрадку записал.
— В тетрадку, — сказала Марина.
Виталий посмотрел на нее и первый раз за вечер повысил голос:
— А ты вообще молчи, ладно? Ты у меня в феврале трех детей на улицу выкинула.
— В декабре.
— Какая разница!
— Есть разница. В декабре. И не на улицу, а в комнату, за которую заплатил Андрей из наших денег.
— Я эти деньги отдам!
— Витя, — сказал Андрей. — Продай самосвал.
Стало слышно, как в коридоре кто-то жарит рыбу и как шипит масло.
— Ты сдурел? — сказал Виталий очень тихо. — Я на нем работаю. Ты предлагаешь мне продать инструмент, чтоб долг закрыть, и потом что? Мне идти к тебе в парк кондуктором?
— Она стоит семьсот. Закроешь шестьсот, останется сто. И работать пойдешь на чужой машине, как я двенадцать лет.
— Ага. Как ты. — Виталий усмехнулся и потер лицо ладонями. — Ты вот двенадцать лет на чужой, и у тебя двушка и жена со сканером. Вот я и не хочу как ты.
Андрей встал. Он был спокоен, но Марина заметила, что он опять надел перчатки, хотя они еще не выходили.
— Пятнадцатого внесешь сколько сможешь?
— Пятнадцать внесу, — сказал Виталий. — Точно.
Пятнадцатого он внес пять. Остальное внес Андрей, взяв у Сереги в долг восемь тысяч.
Двадцать пятого марта не внес никто: у Андрея в марте вышло меньше, потому что двенадцатого числа на предрейсовом медосмотре фельдшер, тетя Валя, которая знала его с двухтысячных, дважды померила давление, сняла манжету и сказала:
— Сто семьдесят на сто пять. Андрюша, я тебя не пущу.
— Валентина Ивановна, у меня сорок пятый, там людей в пересменку...
— Я тебя с сорока пятого с людями не пущу, я не сумасшедшая. Иди к терапевту.
Терапевт дал больничный на неделю, выписал таблетки и велел не работать в две смены, и Андрей неделю сидел дома, пил таблетки, а на восьмой день опять взял ночную развозку. Премию за март ему срезали. С сорок пятого его сняли на две недели, поставили на подмену, а подмена — это когда сидишь в парке и ждешь, вызовут или нет, и платят за это меньше.
В апреле банк подал в суд. Заседание было двадцатого мая, в районном суде, в кабинете размером с их кухню, и заняло восемнадцать минут. Представителя банка не было — прислали бумаги. Виталий приехал, сидел рядом с братом на одной скамейке, и оба молчали. Судья спросила, признают ли они долг. Оба сказали, что признают. Взыскали солидарно шестьсот сорок одну тысячу с процентами и госпошлину.
В коридоре Виталий закурил прямо у окна, где было написано, что курить нельзя.
— Слушай, — сказал он. — Я в июне заказы возьму. Мне мужики обещали грунт вывозить, там объем.
— Хорошо.
— Ты не «хорошо» говори, ты подожди немножко. Ты ж мне брат.
— Я тебе брат, — сказал Андрей и пошел к лестнице.
В начале июня к ним приехала мать. Без предупреждения, как Виталий в ноябре, только с одной сумкой и трехлитровой банкой сметаны, которая в дороге протекла. Нина Петровна была маленькая, сухая, в платке, ей было семьдесят три, и она за всю жизнь ни разу не была в этой квартире дольше двух дней.
Марина вымыла ей ноги в тазике, потому что мать отекла в автобусе, накормила и постелила в спальне, а сами они легли в зале на том самом надувном матрасе. Первый вечер прошел мирно. Мать рассказывала про соседку, у которой сын пьет, про поросят, про то, что лесопилку, может, купит кто-то из областных.
На второй день, за обедом, она положила ложку и сказала:
— Андрюша. Ты Витальке машину не забирай.
Андрей продолжал есть.
— Мама, никто ничего не забирает.
— Он мне сказал, что ты в суд на него пойдешь. Что приставы приедут и самосвал уведут.
— Я в суд не ходил. В суд банк ходил, и мы там с ним рядом сидели.
— Он мне сказал, что ты еще пойдешь. Отдельно.
Марина встала и начала собирать посуду, чтобы чем-то занять руки. Мать повернулась к ней:
— Ты его настраиваешь.
— Нина Петровна...
— Ты. Он бы сам сроду на брата не пошел. Он у меня тихий был, он в детстве за Витальку в драку лез, ему нос сломали в шестом классе, я в травмпункт бегала. — Мать говорила без злости, спокойно объясняя очевидное. — А теперь у него жена, и он деньги считает.
— Я деньги считаю, — сказала Марина. — Потому что их нет.
— У всех нет.
— Нина Петровна, у нас с зарплаты Андрея будут снимать половину. Каждый месяц. Четыре года. У него давление сто семьдесят, он на автобусе с людьми ездит.
— Пусть Виталька отдает, я разве спорю? Отдаст. Он мужик работящий, он с четырнадцати лет на комбайне. — Мать помолчала. — Только машину не трогайте. Без машины он сядет и не встанет, я его знаю. А ты, Андрюша, ты выкрутишься, ты всегда выкручивался.
Андрей отодвинул тарелку.
— Мама, я двенадцать лет на сорок пятом. Я не выкручиваюсь. Я просто езжу.
— Ну вот и езди, — сказала мать. — И слава богу.
Вечером она ушла спать рано, а Андрей вышел на балкон — тот самый, к которому в ноябре нельзя было подойти, — и стоял там долго. Марина принесла ему кофту, потому что дуло.
— Она не понимает, — сказала Марина.
— Она все понимает. Она просто за него.
— А ты?
Он не ответил. На следующее утро он повез мать на автостанцию, купил ей билет и пирожок с картошкой в дорогу, и она на прощание перекрестила его и сказала:
— Не бери грех.
Приставы пришли в июле — не пришли, а списали. Половина зарплаты Андрея уходила автоматом, и в первый месяц вместе с половиной списали еще детское, то есть не детское, а те деньги, которые Марина перевела ему на карту, чтобы он заплатил за газ, и она полдня писала заявление, доказывала, что деньги ее, и в итоге вернули не все.
В августе Виталий один раз перевел десять тысяч на карту Андрею и написал: «В счет. Тетрадь помню». В сентябре ничего. В октябре Люба выложила в соцсети фотографии: они всей семьей на море, в Кабардинке, дети в надувных кругах, Виталий загорелый, с пивом, и подпись «наконец-то отдохнули, дети заслужили». Марина увидела это у себя в телефоне, в очереди в аптеке, и показала Андрею вечером, молча, просто протянув телефон.
Андрей смотрел на фотографии дольше, чем нужно. Потом отдал телефон обратно.
— Ему сорок шесть лет, — сказал он. — И он вправду думает, что я заплачу.
— Он не думает. Он знает.
— Марина. — Он потер глаза ладонями, как в той комнате на Заречной. — Скажи мне прямо, чего ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты пошел к юристу с квитанциями и подал на него. — Она говорила ровно, без нажима, как договаривала давно продуманное. — Мы платим уже год. Твоей матери не станет — а она старая — и он приедет, и заберет из деревни дом, и это будет правильно, потому что он старший, и я даже слова не скажу. Но я не хочу к пятидесяти пяти годам сидеть без зубов и без денег, чтобы твой брат ездил на море.
— Он мне брат.
— Да. И он поехал на море.
Он ничего не сказал в тот вечер. И через неделю не сказал. А во вторник, двадцать восьмого октября, вернувшись с работы, положил на стол в кухне папку-скоросшиватель, в которой лежали пятнадцать квитанций, справка от приставов и распечатка с суммой — четыреста двенадцать тысяч, выплаченных им за одиннадцать месяцев с чужого кредита.
— Я был у того, в свитере с оленями, — сказал он. — Он говорит, надо еще выписку по карте, где Виталькины десять тысяч. Чтобы вычесть.
Марина посмотрела на папку.
— Ты уверен?
— Нет.
— Тогда не надо.
— Надо, — сказал Андрей. — Я с ноября хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, что не надо. Ты не говори.
Иск приняли в декабре. Суд был в феврале, и Виталий на него не пришел — прислал заявление, что просит рассрочку, потому что на иждивении трое несовершеннолетних. Взыскали полностью, рассрочку не дали. Исполнительный лист Андрей отвез приставам сам, в марте, отстояв в коридоре два часа между женщиной с алиментами и мужчиной, который громко объяснял всем, что он ничего никому не должен.
Пристав, девушка лет двадцати пяти с усталым лицом, листала бумаги и щелкала мышкой.
— Официального дохода у должника нет. Счета пустые. Из имущества — «КамАЗ», пятьсот пятьдесят четвертый, две тысячи седьмого года, зарегистрирован на него. Мы можем наложить арест. Вы знаете, где транспортное средство находится?
Андрей молчал секунд десять. Девушка не торопила — она за день слышала и не такие паузы.
— Знаю, — сказал он. — Заречная, двенадцать. Он его во дворе ставит, у трансформаторной. С девяти вечера и до шести утра стоит. Днем не найдете.
Она записала.
Арестовали в апреле, в четверг утром, в шесть с чем-то. Андрею позвонили — он попросил, чтоб позвонили, — и он приехал на такси со второй смены, в форменной куртке, и стоял у гаражей метрах в тридцати. Самосвал был грязный, с наваренным бортом, и на лобовом стекле у него висела иконка. Виталий вышел в трико и куртке на голое тело, долго говорил с приставом и эвакуаторщиком, показывал руками на дом, потом на машину, потом опять на дом. Он не кричал. Он один раз сильно ударил ладонью по колесу.
Потом он увидел брата.
Он шел к нему через двор быстро, и Андрей не отступил. Из окна на третьем этаже смотрел Денис — восьмилетний уже, в майке, — и рядом с ним стояла Люба и не оттаскивала сына от окна.
— Ты, — сказал Виталий, остановившись в шаге. — Ты знал, где она стоит.
— Знал.
— Я бы отдал.
— Ты был в Кабардинке.
Виталий засмеялся, коротко и зло, и от него пахло сном и вчерашним.
— Мама умрет — не приезжай.
— Приеду, — сказал Андрей.
— Не приезжай, я сказал!
— Приеду.
Виталий постоял еще немного, потом плюнул в сторону — не в брата, а в грязный снег у бордюра, — и пошел обратно к приставу, потому что надо было забрать из кабины документы и термос.
Пристав окликнула Андрея и протянула планшет с бумагой: понятые понятыми, а взыскателю тоже надо было где-то подписать. Андрей снял перчатку, поставил подпись там, где показали, вернул ручку и пошел через двор к остановке — до начала его смены оставалось два с половиной часа, и надо было еще успеть побриться.
