— Муж теперь полностью твой. Но предупреждаю сразу: долго он ни у кого не задерживается, — усмехнулась Татьяна, глядя не на мужа, а на женщину, которая стояла у её двери с видом победительницы.
За спиной у этой женщины, у подъезда, стояла тёмная машина. В ней ещё минуту назад сидел Виктор, муж Татьяны. Почти бывший муж — так Татьяна уже мысленно называла его последние недели, хотя в паспорте всё пока оставалось по-старому.
Она открыла дверь спокойно. Не потому, что была железной. Просто всё главное внутри уже случилось раньше.
Не сегодня.
Не в эту минуту.
Не тогда, когда молодая женщина с аккуратной укладкой, в светлом пальто и с сумочкой на сгибе локтя нажала на звонок.
Главное случилось в тот вечер, когда Татьяна впервые увидела на экране его телефона сообщение: «Ты опять рядом с ней? Сколько можно?» Потом — когда Виктор начал брать телефон даже в ванную. Потом — когда стал возвращаться не поздно, а виновато. Потом — когда перестал смотреть жене в лицо за завтраком и начал говорить слишком много лишнего: про пробки, совещания, плохую связь, внезапные дела.
Ложь у Виктора была неумелая. Он путался в днях, забывал, кому что сказал, а однажды сообщил, что задержался у Сергея в гараже, хотя за десять минут до этого сам Сергей позвонил Татьяне и спросил, не знает ли она, почему Виктор не отвечает.
Татьяна тогда положила телефон на кухонную поверхность и долго смотрела на свои руки. Пальцы были сухие от моющего средства, на костяшке краснела маленькая трещина. И почему-то именно эта трещина задела её сильнее переписки. Она вспомнила, как утром мыла посуду после его завтрака, как убирала с пола его носки, как искала ему чистую рубашку, потому что он опять забыл вынуть вещи из стиральной машины.
И в это же время он кому-то писал: «Я скоро всё решу».
Вот с того дня Татьяна перестала ждать, что Виктор решит хоть что-нибудь.
Она решила сама.
Сначала тихо собрала документы. Свидетельство о браке. Выписку на квартиру. Договор купли-продажи, оформленный на неё ещё до брака. Квартира была её — купленная задолго до знакомства с Виктором, когда он ещё жил у родителей и менял планы каждые три месяца. Позже, уже в браке, он въехал к ней с двумя спортивными сумками, старым ноутбуком и уверенностью, что наконец-то «всё наладится».
Татьяна тогда была влюблена. Ей нравилось, как он смеётся, как рассказывает истории, как легко находит общий язык с людьми. Он умел быть обаятельным — до неприличия легко. В магазине с ним улыбались продавщицы. Соседи здоровались первыми. Даже её строгая тётка Зинаида Павловна после первого знакомства сказала:
— Весёлый он у тебя. Только уж больно скользкий.
Татьяна тогда обиделась.
Теперь вспоминала эти слова без обиды.
Виктор и правда был скользкий. Не злой в прямом смысле, не буйный, не грубый. С ним не было так, что он ударил кулаком по столу, запретил, отнял, сломал. Он действовал мягче. Сначала просил. Потом забывал. Потом виновато улыбался. Потом делал вид, что так и было задумано.
С работы он уходил с горящими глазами, потому что ему «не давали расти». Новые дела начинал с таким вдохновением, будто завтра откроет собственную фирму. Через месяц вдохновение оседало где-то между диваном и телевизором. Он мог три дня рассказывать, как важно заняться здоровьем, купить кроссовки, выйти на пробежку, а потом использовать коробку из-под кроссовок для хранения проводов.
Татьяна долго называла это творческой натурой.
Потом — усталостью.
Потом — особенностью характера.
А потом перестала оправдывать.
Последний год их брака стал похож на квартиру после долгого ремонта, который никто не довёл до конца: вроде стены стоят, свет горит, можно жить, но в каждом углу что-то недоделанное, недосказанное, забытое. Виктор всё чаще ночевал «у друга», всё чаще задерживался, всё чаще раздражался на обычные вопросы.
— Ты меня контролируешь? — бросал он, снимая куртку.
— Я спрашиваю, где ты был до двух ночи.
— У взрослого человека могут быть дела.
Татьяна тогда смотрела, как он проходит в ванную, не снимая уличной обуви у порога, и понимала: дело не в двух ночи. Дело в том, что ему уже не стыдно пачкать её дом и её жизнь.
А потом появилась Лариса.
Имя Татьяна узнала случайно. Виктор однажды оставил телефон на зарядке, а сам вышел на балкон разговаривать с кем-то другим. Экран загорелся, и на нём высветилось: «Лара салон». Не «Лариса», не фамилия, не работа. Именно так — будто в телефонной книге он прятал её под вывеской.
Татьяна даже не стала открывать сообщение. Ей хватило первых строк на экране: «Ты обещал сегодня поговорить. Я не собираюсь быть вечной тайной».
Она стояла посреди комнаты, держа в руках полотенце, которое собиралась отнести в ванную. Потом аккуратно сложила его на край кресла. Не бросила, не скомкала, не заплакала. Просто положила ровно, угол к углу. В такие минуты почему-то особенно хочется, чтобы хоть одна вещь оставалась на своём месте.
Виктор вернулся через несколько минут, слишком бодрый.
— Кто звонил? — спросила она.
— По работе.
— А Лара из салона тоже по работе?
Он на секунду замер у балконной двери. Потом лицо его стало удивлённым, почти оскорблённым.
— Ты мой телефон смотрела?
— Экран сам загорелся.
— То есть теперь я ещё и оправдываться должен?
Татьяна усмехнулась тогда впервые за много недель.
— Нет, Вить. Оправдываться ты уже опоздал.
После этого начались разговоры. Не честные — Виктор на честность был способен только короткими вспышками, когда правда уже прижимала его к стене. Он говорил, что запутался. Что Лариса его понимает. Что с Татьяной они стали «как соседи». Что он не хотел делать больно.
Татьяна слушала и иногда кивала. Она не спрашивала, когда всё началось. Не требовала подробностей. Не уточняла, что именно Лариса понимает в мужчине, который не может сам записаться к врачу, забывает оплатить квитанцию и считает чистые полотенца чем-то вроде природного явления.
— Тань, ну скажи хоть что-нибудь, — попросил он однажды.
Она закрыла папку с документами и подняла на него глаза.
— Скажу. Квартира моя. Твои вещи я соберу. Решишь уходить — заберёшь всё за один раз. Возвращаться с разговорами не надо.
Виктор растерялся. Он, кажется, рассчитывал на слёзы, крики, просьбы, обвинения. Ему нужна была сцена, в которой он мог бы выглядеть страдающим героем. А Татьяна предложила ему пакеты для вещей.
— Ты так легко меня отпускаешь? — спросил он глухо.
Татьяна посмотрела на него внимательно. Перед ней стоял мужчина, с которым она прожила одиннадцать лет. Когда-то он казался ей надёжным просто потому, что умел крепко обнимать. Теперь она видела морщинки возле глаз, небритую щёку, нервное движение руки, которой он потирал переносицу.
— Легко? — переспросила она. — Нет. Просто я не собираюсь держать человека, который уже вынес себя из моего дома.
Он тогда ушёл к другу. На два дня. Потом вернулся. Сказал, что надо поговорить нормально. Потом снова ушёл. Потом опять вернулся под предлогом документов. Потом стал появляться вечерами, будто проверял, не передумала ли она.
Татьяна не передумала.
Она поменяла личные пароли. Закрыла доступ к своему онлайн-банку на старом планшете, которым Виктор иногда пользовался. Собрала его вещи по категориям: одежда, обувь, бумаги, инструменты, всякая мелочь, которую он годами называл нужной. Ничего не выбрасывала. Не из жалости — из расчёта. Чтобы потом никто не говорил, будто она испортила, спрятала или украла.
В прихожей появились три большие сумки и две коробки. Виктор увидел их и неприятно побледнел.
— Ты серьёзно?
— Да.
— А если я не хочу уходить?
Татьяна открыла ящик у входа и достала выписку на квартиру, заранее положенную сверху.
— Тогда я вызываю полицию и объясняю, что собственник квартиры требует покинуть помещение человека, который здесь больше не проживает как член семьи. И да, я уже консультировалась. Ты зарегистрирован у своих родителей, здесь прописки у тебя нет.
Он взял лист, пробежал глазами, ничего толком не понял, но тон уловил.
— Ты стала жёсткая.
— Нет. Я стала внимательная.
Виктор тогда ушёл, забрав только одну сумку. Остальное оставил — как якорь. Он всегда так делал: не уходил полностью, чтобы иметь повод вернуться.
И вот сегодня повод приехал сам. В светлом пальто. С сумочкой. С тонкими бровями, напряжённым взглядом и слишком прямой спиной.
Лариса стояла на пороге квартиры Татьяны и пыталась выглядеть уверенно.
— Вы Татьяна? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.
— А вы, видимо, та самая Лара из салона.
Женщина чуть дёрнула подбородком. Не отступила, но пальцы крепче сжали ремешок сумки.
— Меня зовут Лариса.
— Замечательно. Что вам нужно, Лариса?
Та бросила короткий взгляд через плечо. Виктор всё ещё сидел в машине. Сначала он будто собирался выйти, потом остался на месте, опустив голову. Татьяна видела его через лобовое стекло: плечи ссутулены, руки на руле, взгляд упрямо в сторону.
Картина была почти смешная. Любовница пришла к жене, а мужчина, из-за которого весь этот спектакль устроили, спрятался в машине.
— Мы хотим поговорить по-человечески, — начала Лариса.
Татьяна оперлась плечом о косяк.
— Мы?
— Да. Я и Виктор.
— Виктор пока выглядит как человек, который хочет поговорить с подголовником.
Лариса моргнула. Щёки у неё порозовели, но она быстро собралась.
— Он переживает. Ему тяжело.
— Ему всегда тяжело, когда приходится делать выбор самому.
— Не надо так, — резко сказала Лариса. — Вы не знаете, через что он проходит.
Татьяна тихо рассмеялась. Не весело, коротко.
— Правда? Одиннадцать лет рядом — и я не знаю? Интересная мысль.
Лариса выпрямилась ещё сильнее, будто решила не сдавать позицию.
— Он долго не мог вам сказать. Потому что боялся вас ранить.
— Как заботливо.
— Он правда не хотел делать больно. Просто чувства нельзя приказать выключить.
Татьяна посмотрела на неё внимательнее. Ларисе было около тридцати. Может, чуть больше. Лицо ухоженное, глаза красивые, но беспокойные. В ней чувствовалась не только наглость, но и усталость человека, который уже успел много раз услышать обещания и наконец решил подтолкнуть события.
Татьяна вдруг поняла: Лариса пришла не победу праздновать. Она пришла убедиться, что Виктор больше не вернётся.
Ей нужна была не жена на пороге. Ей нужна была печать о передаче мужчины из одних рук в другие.
— Вы пришли за его вещами? — спросила Татьяна.
— И за этим тоже, — быстро ответила Лариса. — Он пока не может всё забрать сам. Ему неловко.
— Неловко — это когда наступил человеку на ногу в автобусе. А когда год врёшь жене и любовнице одновременно, это называется иначе.
У Ларисы дрогнули веки.
— Он мне не врал.
Татьяна чуть наклонила голову.
— Конечно.
— Не надо разговаривать со мной так, будто я глупая.
— Я разговариваю с вами так, будто вы стоите у моей двери и рассказываете мне про честность моего мужа.
Лариса шумно втянула воздух.
— Он вас не любит.
— Допустим.
— И вы тоже его, наверное, уже не любите. Иначе не стояли бы так спокойно.
Татьяна на мгновение отвела взгляд в сторону коридора. В квартире было тихо. На тумбе лежали ключи Виктора — те самые, которые он оставил вчера, когда приходил «забрать зарядку» и снова попытался начать разговор о том, что ему нужно время. Татьяна тогда сказала, что времени у него было достаточно, и забрала ключи с кольца сама. Он возмутился, но спорить не стал. Слишком хорошо понял выражение её лица.
— Спокойствие не всегда означает равнодушие, — сказала Татьяна. — Иногда это просто порядок после бардака.
Лариса сжала губы, но не так, чтобы казаться слабой.
В её взгляде появилась злость.
— Вы хотите выставить его на улицу, а сами будете жить в квартире, которую он вам ремонтировал.
Татьяна подняла брови.
— Он мне ремонтировал?
— Он говорил, что делал ванную.
— Он купил кран. Кран стоит на месте, я его не выношу. Хотите, отдам вам вместе с кранами и его коробку с проводами.
Лариса открыла рот, чтобы что-то ответить, но Татьяна уже отступила от двери и просто показала рукой в прихожую. Там, у стены, стояли три сумки и две коробки, аккуратно подписанные маркером: «одежда», «обувь», «бумаги», «инструмент», «разное».
— Забирайте. Всё за один раз, как договаривались. Второго раза не будет.
Лариса посмотрела на сумки, потом на свои узкие туфли, потом опять на сумки. Видимо, представляла, как понесёт это до машины.
— Позовите его, — сказала Татьяна. — Он же приехал.
— Ему тяжело сюда заходить.
— Мне тоже не праздник. Зовите.
Лариса вышла на площадку и набрала номер. Слышно было, как она говорит быстро и негромко: «Витя, ну выйди. Витя. Витя, я тебя прошу». Потом внизу хлопнула дверца.
Виктор поднялся по лестнице так, будто шёл на медосмотр. Не поздоровался. Взял сразу две сумки, дёрнул, чуть не уронил.
— Тапки в «разном», — сказала Татьяна. — Зубная щётка тоже там, в пакетике.
— Не надо, — буркнул он.
— Надо. Потом скажешь, что я выбросила.
Он спускался четыре раза. Лариса несла коробку с проводами, держа её на отлёте, чтобы не испачкать пальто. На третьем заходе Виктор остановился в дверях и сказал, не глядя:
— Тань, я потом позвоню. Нам надо всё нормально решить.
— Нормально — это в ЗАГСе. Заявление я подготовлю, подпишешь.
— Ты меня совсем не слышишь.
— Я тебя одиннадцать лет слышала. Иди, у тебя сумка расстёгивается.
Дверь она закрыла спокойно и без спектакля. Потом прошла в комнату, села на диван и минут двадцать сидела, глядя на пустой угол, где раньше стоял его чёрный рюкзак. Угол был грязноватый. Она сходила за тряпкой и вымыла плинтус.
Вечером Татьяна переставила кресло к окну — просто потому, что теперь могла. Вынесла на мусорку старый ноутбук, который он оставлял «на всякий случай» три года. В шкафу освободилась целая полка, и на неё сразу легли зимние вещи, которые раньше жили в чемодане на антресолях.
Через две недели она отнесла заявление на развод. Виктор в назначенный день не пришёл. Позвонил через час, сказал, что у него был выезд к клиенту.
— Ты работаешь? — удивилась Татьяна.
— Я подрабатываю.
— Хорошо. В следующий раз подработай в другой день.
Он пришёл во второй раз. Подписал молча, вертя ручку в пальцах, и на выходе спросил, не осталось ли у неё его водительских перчаток. Перчатки нашлись потом в кармане куртки, которую он же и забрал.
Всё это было почти скучно. Татьяна ходила на работу в бухгалтерию строительной конторы, считала чужие акты, по вечерам смотрела сериалы, которые Виктор называл «бабским», и впервые за много лет спала на середине кровати.
Письмо пришло в конце ноября. Обычный конверт, серый, с окошком. Татьяна открыла его на кухне, стоя, ещё в пальто.
Банк уведомлял поручителя Крылову Т. А. о наличии просроченной задолженности по кредитному договору, заключённому с Крыловым В. С. Просрочка — четыре месяца. Остаток — пятьсот двадцать три тысячи с копейками. Плюс неустойка. Плюс требование погасить всю сумму досрочно.
Она села.
Два года назад. Лето, отделение банка на Ленина, кондиционер дует в шею. Виктор с Сергеем открывали шиномонтаж на выезде из города, всё уже было почти готово, не хватало на оборудование. Виктор ходил тогда по квартире с горящими глазами, показывал фотографии подъёмника, говорил про поток машин осенью и про то, что через год они возьмут вторую точку. Банк дал кредит только под поручительство. Татьяна помнила, как девушка-менеджер пододвинула ей бумаги и сказала: «Вот здесь, в третьей графе, ваша подпись».
Она тогда подумала: ну не чужому же человеку подписываю. И подписала.
Шиномонтаж закрылся через восемь месяцев. Виктор рассказывал про арендодателя, про Сергея, который «оказался не тот человек», про налоговую. Платил он потом сам, из «подработок», и Татьяна почти забыла про этот кредит — платёж уходил с его карты, скандалов не было.
Она позвонила ему в тот же вечер.
— Витя, тебе банк писал?
— Какой банк?
— Тот, где у нас с тобой договор. Где я поручитель.
Пауза была длинная.
— А, этот. Там всё решается.
— Что решается?
— Я разговаривал с ними. У меня сложная ситуация, они дадут отсрочку.
— Мне пришло требование на пятьсот двадцать три тысячи.
— Это они просто рассылают. Формальность.
— Витя.
— Тань, ну что «Витя»? Я же сказал, я всё решу.
Татьяна прижала телефон плечом и посмотрела на свои руки. Трещина на костяшке давно зажила, осталась тонкая белая полоска.
— Сколько ты внёс за последние четыре месяца?
— Я не помню точных сумм.
— То есть ноль.
— Я не сказал «ноль».
— Ты сказал «не помню».
Он начал говорить быстро и обиженно: что у него сейчас нет вариантов, что он снимает жильё, что его никто не понимает, что она могла бы хотя бы не давить. Татьяна дослушала до середины и положила трубку. Не в ярости — просто рука сама нажала.
На следующий день она взяла отгул и поехала в банк. Там ей вежливо и без интереса объяснили то, что она уже знала: ответственность солидарная, банк вправе требовать всю сумму с любого из них, и требовать будет с того, у кого есть официальный доход и понятная карта. У Крылова В. С. по их данным ни того, ни другого.
— То есть вы будете взыскивать с меня.
— Мы будем взыскивать с обоих. Но фактически — да.
Юрист, к которому она сходила за три тысячи, сказал то же самое, только другими словами, и добавил, что оспорить поручительство при живой подписи и полной дееспособности практически невозможно.
— Что мне делать?
— Платить и подавать регресс. Взыщете с него потом.
— С него нечего взыскивать.
— Тогда платить.
Она вышла на улицу и минут десять стояла у входа, застёгивая и расстёгивая верхнюю пуговицу.
В салон, где работала Лариса, Татьяна пришла в субботу. Салон оказался маленький, с розовой вывеской, четыре кресла, пахнет лаком и кофе. Лариса стояла у стойки с планшетом в руках и, увидев Татьяну, изменилась в лице, но профессионально удержала улыбку.
— У нас всё по записи.
— Я не стричься.
Они вышли на заднее крыльцо, к мусорным бакам. Лариса накинула куртку прямо на рабочий халат и закурила, хотя, судя по тому, как она это делала, курила редко.
Татьяна протянула ей копию требования. Лариса читала долго, дольше, чем нужно.
— И что? — сказала она наконец. — Это ваши с ним дела. Я тут при чём?
— Ни при чём. Он живёт у вас?
— У меня.
— Он вам говорил про кредит?
— Говорил, что бывшая жена вешает на него долги.
Татьяна усмехнулась.
— Датировано два года назад. Я тогда его женой была не бывшей, а самой настоящей. И подписывала под его шиномонтаж.
Лариса стряхнула пепел мимо урны.
— Он мне говорил, что там осталось немного.
— Пятьсот двадцать три тысячи — это немного?
— Я не знала суммы!
Она сказала это громко, почти выкрикнула, и сама испугалась своего голоса. Из двери выглянула девушка с феном, Лариса махнула ей рукой — всё нормально.
— Знаете, — сказала она тише, — вы зря пришли. Я вам не помощница. Он мне рассказывал, какая вы. Что вы всё считаете. Что у вас в доме нельзя чашку поставить не на подставку.
— Про подставки — правда.
— Вот и живите со своими подставками.
Татьяна кивнула и убрала бумагу в сумку. Уже застёгивая её, спросила, не поднимая головы:
— Вы ему денег давали?
Лариса не ответила.
— Много?
— Это моё дело.
— Конечно. Просто если вы давали ему на закрытие долга — до банка не дошло ни рубля. Я запросила выписку по договору. Последний платёж был в июле, семнадцать тысяч.
Лариса очень аккуратно погасила сигарету о край бака. Руки у неё были красивые, с гелем, и одна ногтевая пластина сколота — видимо, свежее.
— Сто пятьдесят, — сказала она. — В сентябре. Он сказал, что закроет и мы начнём с чистого.
— Понятно.
— Ничего вам не понятно, — Лариса вдруг посмотрела ей прямо в глаза, и злости в этом взгляде уже почти не было, а было что-то другое, некрасивое и знакомое. — Он же не вор. Он правда хотел. У него так всегда: он хочет и не может.
— Я одиннадцать лет слушала эту фразу. Только раньше я её сама произносила.
Лариса отвернулась и стала смотреть на баки.
— Он машину мою на себя не оформлял, — сказала она непонятно зачем. — Машина моя.
— И правильно. Оставьте её своей.
Татьяна пошла к калитке. Лариса окликнула её уже у угла:
— Вы что, теперь платить будете?
— А у вас есть другое предложение?
Ответа не было.
К родителям Виктора Татьяна поехала в воскресенье, потому что не поехать было бы неправильно: он у них прописан, других родственников у него нет, и она хотела сказать это в лицо, а не в переписке. Нина Петровна открыла дверь в фартуке, обняла её, как раньше, и повела на кухню. Отец Виктора, Семён Игнатьевич, сидел у окна и смотрел хоккей с выключенным звуком.
Пока грелся чайник, Нина Петровна успела сказать, что Витюша похудел, что она всегда знала: эта женщина ему не пара, что Татьяна умная и, может, ещё всё склеится.
Татьяна положила на стол бумаги.
Нина Петровна читала, шевеля губами. Потом сняла очки.
— И зачем ты мне это принесла?
— Чтобы вы знали. Я буду подавать на него, когда заплачу.
— На сына моего подавать?
— На человека, который взял кредит и не платит.
— Ты сама подписалась! — Нина Петровна хлопнула ладонью по столу так, что чашка звякнула. — Никто тебя за руку не тянул! Ты жена была, ты и подписалась, а теперь бегаешь, ищешь, кто виноват!
— Никто не тянул. Правда.
— Вот и всё! Вот и молчи тогда!
Семён Игнатьевич из комнаты сказал негромко:
— Нина.
— А что «Нина»? Он и так на дне, а она добивает.
— Нина, он у нас в марте на ремонт тыщу двести брал.
Стало слышно, как капает вода из-под крана.
— Отдал же, — сказала Нина Петровна, не оборачиваясь.
— Двести отдал.
Татьяна допила чай, поблагодарила и встала. В прихожей Нина Петровна помогала ей надеть пальто и делала это молча, дёргая воротник, как будто одевала ребёнка, на которого злится. Уже у лифта сказала:
— Ты не подавай, Таня. Он же не выдержит.
— Он выдержит. Он всегда выдерживает.
Иск банк подал в феврале. Заседание было короткое: судья спросила, оспаривает ли ответчик Крылова факт подписания договора поручительства, Татьяна сказала, что не оспаривает. Виктор не явился. Взыскали солидарно: основной долг, проценты, неустойку, пошлину. Всего вышло около шестисот тысяч.
Приставы нашли Татьяну за три недели. Счёт арестовали в один день, деньги списали автоматически — те самые, что лежали на карте с зарплаты.
Дальше было простое и очень длинное лето.
Татьяна продала отцовскую «Калину», на которой ездила восемь лет и в которой у переднего сиденья до сих пор была продавленная вмятина под его вес. Покупатель, парень лет двадцати, торговался как на рынке, и она уступила, потому что не могла больше об этом думать. Сто семьдесят пять тысяч.
Сняла всё, что откладывала: двести сорок. Часть была на новую кухню — старые дверцы висели на одном шурупе с прошлой зимы. Часть — на море. Она собиралась в октябре, одна, в Сочи, в маленькую гостиницу с балконом, и уже полгода иногда открывала фотографии этого балкона в телефоне просто так, перед сном.
Тётка Зинаида Павловна дала шестьдесят и сказала:
— Я тебе говорила: скользкий.
— Говорила.
— А ты обиделась.
— Обиделась.
— Ну вот. Отдавать будешь по десять в месяц, мне торопиться некуда.
Остаток Татьяна дотягивала до октября: приставы забирали половину зарплаты, она жила на вторую и на подработку — вела бухгалтерию двум ИП по вечерам, за это платили немного, зато наличными. В сентябре у неё закончилась зубная паста, и она поймала себя на том, что стоит в магазине и сравнивает цены на пасту. Не на телефон, не на пальто. На пасту. Тогда она впервые за всё это время заплакала — в машине, которой у неё уже не было, то есть просто на скамейке у входа, минуты три, зло и без всхлипов.
В ноябре банк выдал ей справку о полном погашении.
Виктор позвонил сам через неделю. Голос был бодрый.
— Тань, привет. Слушай, там с банком всё уладилось, да? Мне звонить перестали.
— Уладилось.
— Ну вот, я же говорил, что всё решится.
— Решилось. Я заплатила пятьсот девяносто восемь тысяч.
— Ты? — он даже как будто обрадовался. — Ну, ты молодец, ты умеешь. У меня бы так не получилось.
— У тебя и не получилось.
— Слушай, ну не начинай. Я тебе отдам, ты же меня знаешь.
— Знаю, — сказала Татьяна. — Поэтому я подала иск.
Он засмеялся. Действительно засмеялся, коротко, будто она пошутила.
— Какой иск?
— Регрессный. Поручитель, который заплатил, получает право требовать с должника. С тебя. Заседание двенадцатого.
— Ты в своём уме? Я же тебе не чужой человек!
— Ты мне никакой не человек. По документам — тоже.
— Тань, у меня ничего нет. Что ты с меня возьмёшь? Кровь?
— Половину зарплаты. У тебя же теперь трудовая книжка.
Пауза была короткая и очень выразительная.
Про трудовую Татьяна узнала случайно, но не удивилась: Лариса оформила его администратором в свой салон, официально, с окладом, потому что так надо было для аренды и для налоговой. Виктор об этом сам рассказал их общей знакомой, с гордостью — «работаю в сфере услуг, управляю».
— Ты откуда знаешь? — спросил он тихо.
— Витя, ты полгода всем рассказывал.
— Ты им скажешь?
— Приставам? Скажу. У них ещё и старое производство есть, банковское, там теперь я взыскатель.
— Ты понимаешь, что она меня выгонит? — он заговорил быстро, почти шёпотом, будто рядом кто-то был. — Ты понимаешь, что я на улице окажусь? Тань. Ты же не такая.
— Какая?
— Ты добрая была.
Татьяна помолчала. За окном во дворе кто-то долго не мог припарковаться, и водитель дважды посигналил сам себе.
— Я и осталась, — сказала она. — Просто уже не на твои деньги.
Суд двенадцатого прошёл без него, как и все предыдущие. Решение она получила по почте и отнесла заявление приставам в тот же день, вместе с бумажкой, где от руки было написано название салона, ИНН и адрес.
Через два месяца Лариса позвонила ей вечером. Голос был ровный и уставший.
— Вы добились.
— Я вернула.
— Он ушёл. Не я выгнала, он сам собрался. Сказал, что не будет мешать мне жить.
— Он всегда так уходит. Не до конца.
— Да. Носки в стиральной машине оставил, — Лариса зачем-то усмехнулась. — Я их выкинула.
— Молодец.
— Слушайте... — она замялась. — А те сто пятьдесят. Я тоже могу подать?
— Расписка есть?
— Нет.
— Переписка?
— Он не любит писать про деньги.
— Тогда тяжело.
Лариса помолчала.
— Ну да, — сказала она наконец. — Ну да.
Больше они не разговаривали.
Виктор объявился в марте, вечером в пятницу. Татьяна открыла на звонок и увидела его с двумя сумками — теми самыми, с прошлой осени, только у одной уже была порвана лямка и подвязана шнурком. Он побрился неровно, у виска был порез. За его спиной, у подъезда, никакой машины не стояло.
— Тань, — сказал он. — Мне ночь перекантоваться. Одну. Ну две.
Она стояла в проёме и не отходила в сторону.
— Нет.
— Я на кухне, на полу, мне без разницы.
— Нет, Витя.
— Я к матери не могу, она с сердцем лежит, отец меня на порог... — он сбился. — С работы я ушёл, там всё равно половину забирали, какой смысл.
— Смысл был отдать долг.
— Ты его уже отдала!
— Я его отдала за тебя. И буду забирать с тебя ещё двенадцать лет, если ты будешь работать так, как сейчас.
Он опустил сумки на пол площадки, выпрямился, и на секунду в его лице появилось прежнее — обаятельное, лёгкое, то, из-за чего в магазине ему улыбались продавщицы.
— Тань, ну мы же с тобой одиннадцать лет. Ты меня в больницу возила, помнишь, с камнем? Ты мне тогда сказала: я тебя не брошу.
— Тебя и не бросили. Тебя перестали содержать.
— Это одно и то же!
— Нет, — сказала Татьяна. — Оказалось, что нет.
Он постоял ещё немного, потом сел на подоконник между этажами и стал искать в кармане сигареты. Татьяна ушла в квартиру, взяла с полки папку и вернулась. Достала оттуда копию решения суда и справку из банка, положила ему на сумку.
— Это тебе. Чтобы ты знал точную сумму, а не «не помню».
Он не взял и не посмотрел.
— Я тебя ненавижу, — сказал он спокойно, почти по-дружески.
— Хорошо.
Она вернулась в квартиру и закрыла замок на два оборота. Слышно было, как он ещё минут пятнадцать сидит на подоконнике: шаркнёт ногой, зашумит пакет, снова тихо. Потом лязгнула дверь подъезда.
Утром бумаги лежали на площадке, на коврике, аккуратной стопочкой, придавленные его старой зажигалкой. Татьяна подняла их, зажигалку выбросила в мусоропровод и пошла в магазин — надо было заказать дверцы для кухни, деньги на них она откладывала с ноября.
