Сумки стояли в прихожей уже третий день. Две большие, дорожные, и ещё одна поменьше — с постельным бельём, которое Вероника специально купила новое, в мелкую жёлтую клетку, потому что хотела, чтобы первая ночь в доме пахла свежей тканью, а не магазином и стройкой. Она каждый вечер, проходя мимо, поправляла лямку у верхней сумки. Просто так. Чтобы ещё раз убедиться, что всё собрано, что ничего не забыто, что в субботу они наконец сядут в машину и поедут.
Пётр обходил эти сумки стороной. Вероника заметила это не сразу — мало ли, человек устал, человек думает о работе. Но когда он в третий раз прошёл из кухни в комнату, прижавшись к стене, лишь бы не задеть стоящие у двери вещи, что-то в ней щёлкнуло.
— Петя, ты чего? — спросила она с кухни, вытирая руки полотенцем. — Они не кусаются.
— Да я нормально хожу.
— Ну да, конечно.
Он сел за стол, повертел в руках телефон, положил экраном вниз. Вероника поставила перед ним тарелку, села напротив. На подоконнике догорал вечер, тот самый, ранний июньский, когда свет ещё держится долго и кажется, что день не закончится никогда. У соседей внизу кто-то жарил мясо — запах тянуло прямо в открытое окно, и от этого ещё сильнее хотелось туда, на участок, к своему столу, к своим вечерам.
— Я тут подумала, — начала Вероника, накручивая на палец прядь волос, — продукты возьмём здесь или по дороге заедем? Там же в посёлке только этот магазинчик с хлебом и сосисками. Я бы лучше заранее. Мяса возьмём, овощей. Я хочу в первый же вечер мангал. Помнишь, ты обещал?
Пётр кивнул. Как-то медленно.
— Помню.
— А с дорогой что? Поедем рано или после обеда? Если рано, то по холодку, пробок нет. Я бы рано. Встанем в семь, в восемь уже выедем.
— Угу.
Вероника положила вилку. Не громко, но так, что металл стукнул по тарелке.
— Петя.
— Что?
— Ты мне сейчас «угу» уже четвёртый раз говоришь. Я тебя про дорогу спрашиваю, а ты как будто и не здесь.
Он отодвинул тарелку. Почти не тронул.
— Слушай, Вероника. Тут такое дело.
И замолчал.
Она склонила голову набок, разглядывая его так, будто видела впервые. Было в его лице что-то, чего она раньше не замечала — какая-то заготовленность, как у человека, который долго репетировал, что скажет, а в нужный момент всё забыл.
— Какое дело? — переспросила она тихо.
— Поездку, наверное, надо отложить.
— Отложить? — Вероника усмехнулась, ещё не веря. — Петя, мы два года это откладывали. То крыша, то отопление, то вот эти твои бесконечные «давай ещё чуть-чуть денег накопим». Дом готов. Я уже всё собрала. Что значит отложить?
— Ну надо.
— Почему надо?
Он встал, подошёл к окну, оперся руками о подоконник. Спиной к ней. Этого она тоже за ним раньше не помнила — чтобы он от неё отворачивался во время разговора.
— Дом занят, — сказал он наконец.
Вероника несколько секунд просто молчала. Слово «занят» не укладывалось. Дом, который они строили вдвоём. Дом, в который она вложила всю премию за прошлый год, все отпускные, все деньги, что откладывала с зарплаты по чуть-чуть, отказывая себе то в новой куртке, то в поездке с подругами к морю. Дом, где она своими руками выбирала каждую плитку в ванной, потому что Пётр в этом ничего не понимал и только говорил «ну бери любую, мне всё равно». Этот дом — занят.
— В каком смысле занят? — она встала тоже. — Кем? Мы же туда никого… Петя, ты можешь нормально объяснить?
— Можешь не кричать?
— Я не кричу. Я ещё даже не начинала.
Он повернулся. И вот теперь она увидела, что он не растерян. Он спокоен. И от этого спокойствия у неё похолодели кончики пальцев.
— Там будет жить мама, — сказал Пётр. — Влада Игоревна. На лето.
Вероника медленно опустилась обратно на стул. Не потому, что ноги подкосились, а потому, что нужно было за что-то держаться, а стул оказался ближе всего.
— Повтори, — попросила она.
— Маме нужен воздух. Ты сама знаешь, как ей в городе тяжело летом. Духота, давление. А там тишина, сосны, чистый воздух. Я подумал, пусть поживёт. Всё лето. Чего дому пустовать.
— Чего дому пустовать, — повторила за ним Вероника, и голос у неё стал странно ровным. — Петя. А меня спросить?
— А чего тут спрашивать?
— Как чего? — Она поднялась снова, и теперь в её движениях не было ничего медленного. — Это наш дом. Наш. Мой и твой. Я в него столько… Ты вообще представляешь, сколько я в него вложила? Я тебе сейчас по чекам всё расскажу, если ты забыл!
— Я не забыл.
— Тогда как ты мог решить это один? Без меня? Когда ты вообще успел? Ты с ней это обсуждал, да? За моей спиной?
Пётр снова взялся за телефон. Это его движение — постоянно хвататься за телефон, как за спасательный круг, — начинало её бесить отдельно от всего остального.
— Мама сама предложила, — сказал он. — Я согласился. Я не вижу проблемы.
— Ты не видишь проблемы.
— Нет.
Вероника прошла в прихожую. Встала возле сумок. Тех самых, с новым бельём в жёлтую клетку. Постояла, глядя на них. Потом обернулась к Петру, который вышел следом и остановился в дверях кухни.
— Кто дал тебе право решать за нас обоих? — спросила она.
— Я муж. Я глава семьи.
— Глава семьи, — она коротко рассмеялась, но смех вышел сухой, нехороший. — Ты эту фразу у мамы своей подслушал, что ли?
— При чём тут мама.
— При том, что ты всю жизнь при чём тут мама! Ты ей слова поперёк сказать не можешь. Она говорит «прыгай» — ты спрашиваешь «как высоко». А теперь она говорит отдай дом под дачу — и ты отдаёшь. Только это не дача, Петя. Это наш дом. Мы его вместе строили.
— Вот именно, что строили. А она в городе задыхаться будет, пока он пустой стоит?
— Он не пустой! — Вероника почти сорвалась на крик, но удержала себя. — Он не пустой, я в него собиралась завтра ехать!
Кровь прилила к её лицу, и она почувствовала, как горят щёки. Она специально замолчала на секунду, сжала губы, чтобы не наговорить лишнего сразу, чтобы дать ему ещё один шанс. Один последний.
— Петя, — сказала она медленно. — Я тебя последний раз спрашиваю по-человечески. Ты правда хочешь сказать, что мама будет жить в нашем доме всё лето, а мы туда даже не поедем?
— Ну почему не поедем. Заедем как-нибудь в гости.
— В гости, — выдохнула она.
— Да что ты заладила, как попугай, повторяешь за мной! — он впервые повысил голос. — Да, в гости! Что в этом такого? Мать отдохнёт, ей хорошо будет, а мы летом и так загруженные, когда нам ездить?
И вот тут её прорвало.
— Значит, дом строили вместе, а теперь это «мамина дача»? Ты совсем берега попутал?! — сорвалась она.
Слова вылетели сами, и она даже не сразу поняла, что сказала их так громко. У соседей за стеной что-то стихло. Пётр поднял руки, как будто хотел придавить воздух между ними, успокоить, вернуть всё в свои рамки.
— Тише. Тише, давай без этого.
— Без чего? — Вероника шагнула к нему. — Без чего без этого, Петя? Ты у меня дом из-под носа увёл и хочешь, чтобы я тихонько в уголке сидела? Ты деньги мои посчитал хоть раз? Я тебе сейчас посчитаю. Премия — вся туда. Отпускные — туда. Я к Ленке на свадьбу в старом платье поехала, потому что денег на новое не было, всё в твой дом ушло!
— В наш дом.
— В наш? — она ткнула пальцем себе за спину, в сторону прихожей. — В наш дом я сумки собрала. А ты их три дня обходишь, как заразу, потому что заранее знал! Ты заранее всё решил и молчал! Сколько ты молчал, а? Неделю? Две?
Пётр отвёл взгляд. И этого было достаточно.
— Дольше, — сказала Вероника тихо. — Дольше двух недель. Ну ты даёшь.
Она прошла мимо него на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Руки не дрожали — она специально проследила за этим, поставила стакан ровно, аккуратно. Пётр топтался в дверях.
— Вероника, ну ты пойми. Мама немолодая уже. Ей тяжело. Мы-то с тобой здоровые, мы ещё сто раз отдохнём. А ей сколько того лета осталось нормального? Надо уступить. Это же мать.
— Это шантаж, Петя.
— Какой шантаж, ты что несёшь.
— Самый обыкновенный. Ты сейчас на жалость давишь, чтобы я согласилась. Мать, возраст, здоровье. А то, что я два года в этот дом всё вкладывала, — это так, не считается?
— Да считается!
— Тогда почему решаешь ты один?!
Они стояли друг напротив друга через кухонный стол, на котором остывали две почти нетронутые тарелки. За окном уже совсем стемнело, и запах соседского мангала наконец выветрился, сменившись прохладным вечерним воздухом, который втягивало в форточку. Вероника смотрела на мужа и пыталась понять, в какой момент он стал вот таким. Или он всегда таким был, просто она не присматривалась.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказала она. — Даже не то, что ты решил. А то, что ты так спокойно стоишь. Как будто всё нормально. Как будто так и должно быть.
— Потому что я считаю, что я прав.
— Ты считаешь, что прав, — она кивнула. — Понятно.
Пётр, видимо, решил, что это кивок согласия. Лицо его чуть расслабилось.
— Ну вот и хорошо. Я знал, что ты поймёшь. Мама обрадуется, она…
— Я не согласилась. Я просто поняла, кто ты такой.
Он нахмурился.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— Ни на что. Я прямо говорю. — Вероника обошла стол, встала ближе. — Либо ты сейчас звонишь маме и говоришь, что планы поменялись, что в дом мы едем сами, как и собирались. Либо… — она запнулась, но только на секунду, — либо я подаю на развод.
В кухне стало очень тихо. Где-то в трубах журчала вода, тикали часы на стене — те самые, что они вместе покупали в строительный магазин, а потом решили повесить пока на кухню. Пётр смотрел на неё, и Вероника видела, как он перебирает варианты. Видела, как он не верит. Как ждёт, что она сейчас сама засмеётся и скажет, что пошутила.
Она не засмеялась.
— Ты из-за пустяка готова семью развалить? — спросил он наконец.
— Это не я разваливаю.
— А кто?
— Тот, кто решил, что моё мнение ничего не значит.
Пётр медленно покачал головой. И сказал то, после чего всё стало окончательно ясно.
— Я маму не предам. Она у меня одна. А ты… ты другую найдёшь причину обижаться, я тебя знаю.
— Значит, мама в доме остаётся.
— Остаётся.
— Хорошо, — сказала Вероника.
И от того, как она это сказала — ровно, почти спокойно, — Пётр впервые за весь вечер растерялся.
Она не стала больше ничего говорить. Собрала тарелки, вылила остывший чай, вытерла стол — и ушла в комнату. Пётр ещё походил по кухне, погремел чем-то в шкафу, включил телевизор, потом выключил. Ждал, наверное, что она выйдет и продолжит. Вероника не вышла. Легла, отвернулась к стене и полночи слушала, как он дышит рядом, а потом как начинает похрапывать — спокойно, размеренно, как человек, у которого всё улажено.
Утром она сварила кофе на двоих. Спросила, брать ли ему рубашку из химчистки. Пётр отвечал коротко, но с явным облегчением, и к обеду в переписке уже присылал ей смешные картинки, как раньше. В пятницу вечером он даже сам предложил заказать пиццу.
— Ты, главное, не накручивай, — сказал он, вытирая руки о полотенце. — Всё нормально будет. Съездим в августе.
— Угу, — сказала Вероника.
В субботу она встала в половине шестого. Не будильник — просто проснулась. Оделась в темноте, вынесла сумки к лифту по одной, чтобы не грохнуть, взяла ключи от машины со полки в прихожей. Пётр спал, накрывшись до подбородка, и не пошевелился.
Дорога заняла два часа с небольшим. Пробок не было, как она и говорила. По обочинам стояли бабки с земляникой, солнце ещё было низкое, косое, и в какой-то момент она даже поймала себя на том, что подпевает радио. Съезд, разбитая асфальтовая дорога, поворот у синего забора, магазинчик с хлебом и сосисками, у которого уже курил мужик в тапках. Всё как в прошлом сентябре, когда они приезжали смотреть, как ставят окна.
Только у их калитки стояла чужая машина. Старая «Хонда» Риммы Львовны, мамина подруга, Вероника её узнала сразу — по наклейке с котом на заднем стекле.
Она вышла, обошла машину. На веранде сушились полотенца. Не их полотенца. У крыльца, на месте, где Вероника собиралась сделать клумбу, была вскопана грядка, ровная, с натянутой верёвочкой, и в ней уже что-то зеленело.
Ключ в замок не полез. Вероника вынула его, посмотрела на бородку, вставила ещё раз, надавила. Замок был новый, латунный, блестящий, и в накладке ещё виднелись свежие царапины от шурупов.
Дверь открыли изнутри.
— Кто там? — Влада Игоревна стояла в халате, с полотенцем на голове, и щурилась от света. — Вероника? Господи. А чего не позвонила?
— А надо было?
— Так мы бы встретили. У нас тут завтрак. Римма блины печёт. Ты заходи, заходи, только обувь сними, я вчера полы намыла.
Вероника вошла. Первое, что она увидела, — плитка в прихожей, та самая, светлая, которую она выбирала три вечера, была закрыта резиновым коврищем в ромбиках. В большой комнате на окнах висели тюль с бабочками. На подоконнике стояли банки — пустые, промытые, штук двадцать, аккуратно вверх дном. Из кухни пахло блинами и кислым молоком.
— Вы давно тут? — спросила Вероника.
— Да что значит давно. — Влада Игоревна поправила полотенце на голове. — Обживаемся.
Из кухни выглянула Римма Львовна, вытерла руки о фартук, сказала «ой» и снова спряталась.
Вероника прошла в спальню. Их спальню — ту, где она рассчитывала постелить новое бельё. На кровати лежало покрывало с розами, на стуле — мамин халат, на подоконнике таблетки, тонометр, книжка с закладкой на середине. В шкафу — вещи, много, зимнее в том числе. Человек, который приезжает «на лето» и «в гости», не привозит с собой зимнее пальто.
— Влада Игоревна, — сказала Вероника, вернувшись в коридор. — Когда вы приехали?
— Ну, Петя привёз.
— Когда.
— Да зачем тебе число-то? — Свекровь усмехнулась, но глаза у неё стали внимательные. — Ты чего это допрос устраиваешь? Приехала — садись поешь. Ты ж с дороги.
Вероника вышла на улицу. У соседнего забора мужик в тапках, тот самый, от магазина, уже прилаживал шланг к бочке.
— Здравствуйте. Толик, да?
— Он самый.
— Не подскажете, вы не видели, когда сюда переехали? Ну, вот эти.
— А, бабушки-то? — Он подкрутил хомут. — Так они с прошлой среды. Ну да, среда была. Мы ещё помогали шкаф в дом занести, здоровый такой, вдвоём еле. Мужчина ваш на газели привозил.
— На газели.
— Ну да. Два раза приезжал. Хороший мужик, коньяк потом принёс.
Вероника поблагодарила, дошла до машины, села за руль и минуты три просто смотрела на руль. Потом набрала Петра.
Он ответил не сразу — сонным голосом.
— Ты где?
— В Соснах. У мамы, — сказала она. — Прости, у мамы твоей в доме.
Пауза.
— Ты зачем поехала?
— Замок ты менял?
— Мама боялась одна. Тут поселок, знаешь, всякие ходят.
— Она боялась одна, потому что она живёт там с прошлой среды. Десять дней, Петя. Ты мне в понедельник рассказывал, что она «поедет».
— Ну какая разница.
— Огромная. — Голос у неё почему-то совсем не поднимался, и от этого было даже страшновато. — Ты вывозил её шкаф на газели. Ты дважды туда ездил. Ты соседям коньяк носил. И всё это время ходил вокруг моих сумок, прижимаясь к стене.
— Вероника, ну хватит уже, — сказал он устало. — Ну приехала, ну увидела. Ну живёт мать. Мир не рухнул. Возвращайся, я блинов хочу, кстати.
— Блины там, — сказала она. — Римма печёт.
И положила трубку.
Домой она вернулась к трём. Пётр сидел в трусах перед телевизором и ел бутерброд. Он поднял голову, посмотрел на сумки, которые она внесла обратно в прихожую, и сказал:
— Ну вот и умница.
Вероника не ответила. Прошла в комнату, достала из шкафа свою спортивную сумку — ту, с которой ездила в командировки, — и стала складывать: два комплекта на работу, кроссовки, косметичка, зарядки, документы. Из верхнего ящика комода взяла свою папку — паспорт, СНИЛС, договоры с подрядчиками, все чеки, которые она, к счастью, всегда складывала в один файл, потому что Пётр вечно терял. Оттуда же вынула выписку по дому и участку, сфотографировала на телефон каждую страницу, вернула на место.
Пётр стоял в дверях и смотрел.
— Это что за концерт?
— Я поживу у Ленки.
— В смысле?
— В прямом. — Она застегнула сумку. — Заявление я подам в понедельник. Про раздел тоже.
— Про раздел чего?
— Дома, Петя. Участка, дома, машины, всего, что мы за семь лет нажили.
Он засмеялся. Правда засмеялся, коротко, как будто она сказала глупость.
— Ты сейчас на эмоциях.
— Я на эмоциях была в среду, — сказала Вероника. — Когда ты возил её шкаф.
Ленка открыла дверь, посмотрела на сумку, потом на лицо, и не стала ничего спрашивать до вечера. Вечером они выпили вина на кухне, и Ленка сказала:
— Мужики отходчивые. Он через неделю приползёт.
— Он-то, может, и приползёт, — сказала Вероника. — А замок он уже поменял.
Заявление она подала в понедельник, в обед, между двумя совещаниями. К юристу пошла в среду, по совету Ленкиного брата. Юрист, женщина лет пятидесяти с очень усталым лицом, Марина Сергеевна, слушала минут десять, ничего не записывая, а потом сказала:
— Так. Земля когда куплена?
— Четыре года назад. Оформлена на него.
— В браке?
— В браке.
— Значит, общее, независимо от того, на кого записано. Дом строили в браке — тоже общее. Мать его прописана там?
— Нет. Она в городе прописана, в своей квартире.
— Уже легче. — Марина Сергеевна наконец взяла ручку. — Чеки есть?
— Есть. Не все, но много.
— Чеки, честно говоря, для другого. Делить будем всё равно пополам, кто сколько принёс — суду в вашем случае неинтересно. Чеки нужны вам, чтобы вы сами перестали себя грызть. Вы готовы к тому, что это на полгода минимум?
— Я готова к тому, чтобы это не было мамиными Соснами.
Юрист посмотрела на неё поверх бумаг.
— Дом, скорее всего, придётся продавать. Пополам его не разрежешь, а выкупить у вас долю ему будет нечем. Вы это понимаете? Вы можете в итоге получить деньги, а не дом.
Вероника подумала о плитке под резиновым коврищем.
— Понимаю.
Пётр приехал к Ленке в пятницу. С цветами — хризантемы, три штуки, из ларька у метро. Ленка ушла к подруге, демонстративно громко хлопнув дверью, и они сели на кухне вдвоём.
— Мама сказала, ты у соседей выспрашивала, — начал он. — Толик ей передал. Ты понимаешь, как это выглядит? Как будто я преступник какой-то.
— Ты за этим приехал?
— Нет. — Он потёр лицо руками. — Я приехал сказать, что я подумал. Пусть она до августа. До двадцатого августа, ну до конца августа, там уже холодно, ей самой не в радость. А в сентябре поедем на выходные, шашлыки сделаем. Всё как ты хотела.
— В сентябре.
— Ну а что тебе сентябрь? Тепло ещё.
— Мне не сентябрь, Петя. Мне то, что ты опять решил и приехал сообщить.
— Я не сообщить, я согласовать!
— Ты сказал «пусть до августа». Это не согласовать. Согласовать — это когда ты приезжаешь и говоришь: Вероника, я не прав, я всё сделал за твоей спиной, давай думать вместе, как быть.
Он помолчал.
— Ну не прав, — сказал он с трудом, как будто с зубной болью. — Насчёт замка не прав. Надо было сказать.
И у неё вдруг что-то отпустило в груди — совсем не там, где она ожидала. Она смотрела на его сутулую спину, на цветы, лежащие на клеёнке в целлофане, на ссадину у него на большом пальце — он вечно резался, когда разбирал коробки. Семь лет. Гриппы, кредиты, его ночные смены, её слёзы после того выкидыша на пятой неделе, о котором никто, кроме них, не знал.
— Петя, — сказала она тише. — Ты позвони ей сейчас. При мне. Скажи, что мы приедем в субботу с ночёвкой, что она подвинется в маленькую комнату. И всё. Это не «выгнать». Это просто — что мы тоже есть.
Он взял телефон. Она видела, как он листает контакты. И в этот момент телефон зазвонил сам. На экране было «Мама».
Пётр посмотрел на Веронику. Потом на экран.
— Одну секунду, — сказал он и вышел с телефоном в коридор.
Дверь он закрыл не до конца. Вероника слышала не слова, а тон: «да… да, мам… нет, я не там… ну что ты начинаешь… да не собирался я… хорошо… хорошо, я скоро». Он говорил тем самым голосом, каким разговаривают с человеком, которому нельзя возражать, потому что дороже выйдет.
Вернулся он через четыре минуты, уже в куртке.
— Ей плохо, давление. Мне надо ехать.
— Куда, в Сосны?
— Ну да.
— Два часа.
— И что? Это мать.
Вероника кивнула. Взяла хризантемы, посмотрела на них и положила обратно.
— Езжай.
— Я завтра позвоню, и мы…
— Не надо, — сказала она. — Правда не надо.
Он ещё стоял, ждал, что она передумает. Потом ушёл. Вероника вымыла две чашки, из которых они даже не пили, и легла спать в одиннадцать, как старушка.
Влада Игоревна позвонила ей сама через десять дней, вечером, с незнакомого номера — с Римминого, наверное.
— Вероника? Не бросай трубку. Я по делу.
— Слушаю.
— Ты Петьке жизнь ломаешь. Ты это понимаешь или нет?
— Влада Игоревна, у меня…
— Дай сказать! — Голос у свекрови был не старушечий, крепкий. — Я тебе так скажу. Ты пришла в семью с чемоданом и двумя платьями. Я против ничего не имела, живите. Но дом — это Петин дом. Он его горбом. Он ночами на этой своей работе, чтоб тебе плитку итальянскую, будь она неладна.
— Плитку я покупала со своей премии.
— Ну вот, начинается. Премия. Двести тысяч твои, что ли, весь мир перевернули?
— Четыреста двадцать, — сказала Вероника. — И ещё отпускные, и ещё каждый месяц по двадцать-тридцать. Хотите, я вам таблицей пришлю? У меня всё в таблице.
Свекровь помолчала.
— Мы тебе вернём, — сказала она уже другим тоном, деловым. — Слышишь? Вернём твоё. Пятьсот тысяч, и по-хорошему разойдёмся. У меня есть отложено на похороны, я отдам, мне не жалко. Только напиши бумагу, что претензий не имеешь.
— Дом стоит шесть с лишним миллионов.
— Да кто тебе его оценивал!
— Оценщик, — сказала Вероника. — В прошлый вторник. Пётр знает, его извещали.
В трубке зашуршало, будто свекровь села.
— Дрянь ты, — сказала она наконец, спокойно и с какой-то даже усталостью. — Я тебя за дочку держала.
— Вы меня за мебель держали, — сказала Вероника и сама удивилась, что вслух.
Развод им дали в сентябре, в третьем заседании, потому что первое перенесли из-за неявки Петра, а на втором он просил дать «время на примирение», и судья дала месяц. Месяц прошёл. Пётр за это время написал ей одиннадцать сообщений, из которых восемь были про то, какая она стала жестокая, два — про то, что мама плохо спит, и одно, ночное, в два часа: «зря мы так». Вероника не ответила ни на одно, и это было самое тяжёлое, тяжелее заседаний.
Раздел тянулся до февраля. Пётр приходил в суд с новым адвокатом, потом с прежним, потом сам. Он говорил, что дом строил один, что она «только на плитку и потратилась», что тёща — тут он путался, потому что никакой тёщи в деле не было, мать Вероники умерла до их знакомства. Он приносил справку, что мать больна, и просил учесть. Судья, немолодая, с очень ровным голосом, сказала, что состояние здоровья матери ответчика к разделу совместно нажитого имущества отношения не имеет, и попросила говорить по существу.
В коридоре, в перерыве, он сел рядом с Вероникой на стул.
— Ты хоть представляешь, что будет, если его продадут? Ей же деваться некуда.
— У неё двушка на Гагарина.
— Она её Кольке отдала. Племяннику. Он с женой там живёт, у них маленький.
Вероника повернула голову.
— Когда отдала?
— Ну… в мае.
— В мае, — повторила она. — То есть она отдала свою квартиру племяннику, потому что ты ей пообещал наш дом. Ещё в мае. Когда я покупала бельё.
Пётр смотрел в пол.
— Она не знала, что ты так…
— Что я так, — сказала Вероника. — Да.
Она встала и отошла к окну, потому что если бы осталась сидеть, то сказала бы что-нибудь такое, за что потом самой было бы стыдно. Не потому, что жалела его. А потому, что уже поняла главное: он и в мае, и в июне, и сейчас, в феврале, в коридоре районного суда, ни на секунду не рассматривал вариант, в котором её мнение чего-то стоит. Ей просто должны были сообщить — и она должна была согласиться.
Решение вынесли в конце февраля. Всё пополам, дом и участок — с реализацией и разделом вырученного, потому что выкупать долю Петру было нечем, а жить в доме вдвоём с бывшей женой он, слава богу, не предлагал.
Продавали до июля. Покупателей было двое: одни отвалились из-за скважины, вторые торговались так, что Марина Сергеевна дважды звонила и говорила: соглашайтесь, дешевле не станет, а сезон уходит. Согласились. Пять миллионов девятьсот.
Влада Игоревна выезжала в первую субботу июля. Вероника не собиралась ехать — надо было передавать ключи, но это мог сделать и Пётр, — а потом всё-таки поехала, потому что риелтор попросила подписать бумаги на месте.
Грядки у крыльца были огромные. Три, четыре — с огурцами, с чем-то ещё, всё в опрятных бортиках, с самодельными табличками. Кто-то поставил лавочку под яблоней и повесил на гвоздь у входа старую алюминиевую кружку, чтоб пить из бочки. Из дома выносили вещи: тот самый шкаф, коробки, стопки банок в газете, покрывало с розами, свёрнутое в рулон.
Влада Игоревна сидела в машине Риммы Львовны, на переднем месте, с сумкой на коленях, и не выходила. Когда Вероника проходила мимо, она опустила стекло.
— Довольна?
Вероника остановилась.
— Нет.
— Мне восьмой десяток. Мне теперь по съёмным.
— Влада Игоревна, я не отдавала вашу квартиру племяннику.
— Ты у меня внуков отняла, — сказала свекровь и подняла стекло.
Вероника постояла ещё секунду. В горле было гадко, как будто она чего-то съела. Она подошла к дому, где на веранде уже стояли пустые полки, вошла в прихожую — резиновый коврик увезли, и плитка была видна вся, светлая, целая, и в углу возле плинтуса откололся один уголок.
Пётр сидел в комнате на подоконнике. Тюль с бабочками был снят, и без него было очень пусто и очень светло.
— Подписывай, — сказал он, кивнув на подоконник, где лежали бумаги.
Она подписала, где показали. Риелтор ушла к машине.
— Мать к Римме едет, — сказал Пётр. — Пока. Потом снимем ей однушку. Я платить буду.
— Хорошо.
— Ты понимаешь, что мы всё потеряли? — Он не кричал, ему как будто и правда было интересно. — Дом. Просто взяли и продали дом. Из-за чего? Из-за того, что ты не смогла одно лето потерпеть.
— Из-за того, что ты один раз не смог сказать матери «нет», — сказала Вероника. — А потом ещё сорок раз не смог.
— Всё, конечно, я виноват.
— Не всё, — сказала она. — Половину я тоже сделала. Я семь лет была удобная. Я думала, это называется «не скандалить».
Он отвернулся к окну. За окном Римма Львовна укладывала в багажник последние банки, и они звенели.
— У нас же нормально было, — сказал он. — Ну правда же нормально было.
— Было, — согласилась Вероника.
Она вышла, отдала свой ключ — тот, старый, который не подошёл к новому замку, и который она зачем-то возила в сумке весь год, — риелторше, и та почему-то взяла, хотя он был не нужен.
Деньги пришли на счёт в конце июля. Две девятьсот пятьдесят, минус её половина расходов, минус юрист. Вероника три недели ничего с ними не делала, только смотрела иногда в приложение, как на что-то чужое. Ленка предлагала съездить в Турцию, «хоть на неделю, ты живой человек или где». Вероника съездила — на четыре дня, в Сочи, одна, и там, лежа на камнях, впервые за год спала днём.
В сентябре она купила однушку. Не в новостройке, а в старом доме на Полевой, второй этаж, окна во двор с тополями, кухня шесть метров, ванная в кафеле семидесятых годов, который надо было менять весь. Ипотеки хватило небольшой, на три года. Она стояла с агентом в пустой комнате, и агент говорила про то, что надо бы посмотреть стояки, а Вероника думала, что ей ни у кого не надо спрашивать. Ни у кого. Она подписала договор, забрала свой экземпляр и вышла на улицу.
Пётр позвонил в марте. Вероника узнала номер и всё равно ответила.
— Привет, — сказал он. — Ты как?
— Нормально. Ты?
— Мать в больнице. Ноги. Ходить почти не может, я сиделку ищу. — Он помолчал. — Слушай, я вот подумал… может, встретимся? Просто поговорить. Я много думал за этот год. Я, знаешь, много чего понял.
— Петя.
— Ну ты хотя бы послушай.
— Я послушала, — сказала она. — Год слушала. Не надо.
— Ты злая стала.
— Я стала не твоя, — сказала Вероника. — Это другое.
Он ещё что-то говорил про то, что вот, мол, а ведь дом бы стоял и стоял, и что Толик, оказывается, продал свой участок и уехал к дочери. Она дослушала до конца, потому что перебивать было незачем, и попрощалась.
Потом открыла заметки в телефоне, нашла номер мастера, которого дала соседка снизу, и позвонила насчёт колонки — та барахлила уже неделю, вода шла то кипяток, то лёд. Мастер сказал, что может приехать в четверг после двух. Вероника записала.
