— Цветы не тебе, а маме! — муж отобрал у меня букет.
Я стояла на пороге нашей квартиры с горящими глазами и трясущимися руками, когда услышала ключ в замке. Сердце заколотилось быстрее. Сегодня годовщина. Ровно два года назад мы с Егором расписались в маленьком уютном ЗАГСе, а потом гуляли по набережной до самого вечера. Я помню каждую секунду того дня.
На столе остывал жульен в кокотницах, свечи уже наполовину оплыли, а я всё стояла и ждала. Когда дверь наконец открылась, первое, что я увидела, был букет. Огромный, пышный, из белых эустом. Именно таких, какие я люблю.
— Егор! — я шагнула навстречу, протягивая руки к цветам. Он отшатнулся. Просто отдернул букет, как будто я хотела украсть что-то чужое.
— Цветы не тебе, а маме! — он произнес это так буднично, словно сообщал прогноз погоды.
Время остановилось. Я смотрела на него, не понимая, что только что произошло. Мои руки повисли в воздухе, а улыбка застыла на губах, превращаясь во что-то жалкое и нелепое. — Что?
— Ну, у нее настроение плохое сегодня. Поссорилась с подругой какой-то. Мне позвонила, чуть не плакала. Я подумал, надо поддержать. — Егор прошел мимо меня на кухню, положил букет на столешницу и только тогда заметил накрытый стол. — О, ты ужин приготовила? Классно! Я как раз проголодался.
Я смотрела на его спину, на то, как он снимает пиджак, вешает его на спинку стула, как разглядывает кокотницы с интересом гурмана. А потом мой взгляд упал на календарь на холодильнике. Сегодняшнее число я обвела красным маркером еще неделю назад.
— Егор, — я заставила себя говорить спокойно, — ты помнишь, какой сегодня день? Он на секунду задумался, и я увидела, как по его лицу пробежала тень растерянности. — Среда?
— Годовщина, — я выдохнула. — Наша годовщина. Тишина повисла тяжелым одеялом. Егор открыл рот, закрыл, снова открыл. Покраснел.
— Прости, Люсь, вылетело из головы! Мама звонила, я переживал… Но ничего страшного же? Мы можем отметить завтра. Или в выходные размахнемся по полной!
Я молчала. Молчала, потому что если бы открыла рот, то закричала бы. Закричала бы так, что соседи сбежались.
— Слушай, ты не обижайся. Я правда забыл, — он обнял меня за плечи, поцеловал в макушку. — Сейчас свожу цветы маме и вернусь. Поедим вместе, посидим. Хорошо?
Я кивнула. Просто потому что не нашла слов. Егор подхватил букет и ушел, напевая что-то себе под нос. А я осталась стоять посреди кухни, уставившись на свечи, которые медленно превращались в бесформенные лужицы воска.
Это была не первая капля. Капли копились месяцами, превращаясь в океан, в котором я тонула.
Всё началось безобидно. Егор звонил маме каждый день. Ну и что? Многие так делают. Это даже мило, когда мужчина внимателен к родителям. Я восхищалась этим. Мой отец позвонил своей матери в последний раз, наверное, когда у него села машина и нужна была буксировка. Егор был другим. Он любил свою маму. Я думала, это прекрасное качество.
Потом начались визиты. Раз в неделю мы ездили к Елене Викторовне на обед. Она готовила котлеты, которые Егор обожал с детства, и мы сидели за столом, обсуждая погоду, цены на продукты и соседей, которых я даже не знала. Елена Викторовна была приятной женщиной, всегда улыбалась, интересовалась моей работой. Я старалась ей нравиться.
Первый тревожный звонок прозвенел полгода назад. Мы с Егором купили кресло. Красивое, дизайнерское, цвета морской волны. Я выбирала его три недели, ездила по магазинам, сравнивала ткани и формы. Егор согласился на покупку, хотя ворчал, что дорого. Но кресло стало моей радостью. Я садилась в него по вечерам с книгой и чувствовала себя королевой.
Елена Викторовна пришла в гости и увидела кресло. Присела, погладила обивку, откинулась на спинку.
— Какое удобное! — сказала она. — Вот бы мне такое. — Мам, хочешь? Заберешь? — Егор сказал это легко, как будто предлагал допить недопитый чай. — Можно? — глаза Елены Викторовны загорелись. — Конечно! Люся, ты не против?
Я не поняла, что происходит. Кресло стояло в нашей гостиной всего месяц. Мы за него заплатили. Я его выбирала.
— Но это же наше кресло, — я попыталась улыбнуться. — Ну и что? Мы другое купим. А маме оно так нравится! — Егор уже поднимал кресло. — Давай-давай, поможешь донести до машины. Елена Викторовна смущенно благодарила. Я стояла и смотрела, как мое кресло уплывает из квартиры. Егор вернулся минут через двадцать, довольный и счастливый.
— Ты видела, как мама обрадовалась? Вот это я понимаю, сделал доброе дело! — А я? — я спросила тихо. — Что ты? — Мне нравилось это кресло.
— Ну, Люсь, купим еще одно. Какая разница? А маме оно нужнее. У нее все старое, советское.
Я не стала спорить. Тогда мне казалось, что спорить из-за кресла глупо. Мелочь какая. Но мелочи множились. Егор отменил наш отпуск на море, потому что Елена Викторовна попросила помочь на даче. Там нужно было собрать кабачки, законсервировать их, перекопать грядки. Егор провел две недели, которые мы должны были провести на побережье, по колено в земле, закатывая банки с овощами.
Зимой я открыла кладовку и обнаружила эти банки. Никто их так и не ел. Кабачки стояли рядами, укоризненно поблескивая крышками. Елена Викторовна звонила в любое время. Утром, когда мы еще спали. Вечером, когда мы смотрели фильм. Ночью, когда ей не спалось. Егор всегда брал трубку. Всегда.
— Может, не отвечать иногда? — я предложила однажды. — Это моя мама, Люся. Вдруг что-то случилось?
Но никогда ничего не случалось. Елена Викторовна просто хотела поговорить. Обсудить новости, пожаловаться на давление, спросить совета, какой йогурт купить. Егор слушал, кивал, советовал. А я сидела рядом и чувствовала себя призраком. Той ночью после годовщины я не спала. Лежала и смотрела в потолок, слушая ровное дыхание Егора. Он спал спокойно, раскинув руки. Ему было хорошо. У него была мама, которая его обожала. Была жена, которая готовила ужины и не скандалила. Была работа, ипотека, планы на будущее.
А у меня было что? Утром я встала раньше будильника. Достала из шкафа чемодан. Старый, еще мамин, с потертыми углами. Начала складывать вещи. Медленно, методично. Платья, джинсы, белье, косметику. Книги, которые Егор считал бесполезными. Фотографии, где мы были вдвоем, без Елены Викторовны.
Егор ушел на работу, даже не заметив чемодана в прихожей. Я позвонила на работу, сказала, что беру отгул. Села в такси с двумя сумками и чемоданом. Водитель помог затащить вещи в багажник. — Далеко едем? — спросил он.
— К родителям, — ответила я и вдруг поняла, что плачу. Мама открыла дверь и сразу всё поняла. Обняла меня, не задавая вопросов. Папа помог занести вещи в мою старую комнату. Они накормили меня обедом, налили чаю, а потом тактично оставили одну.
— Это твоя жизнь, солнышко, — сказала мама перед уходом. — Мы с папой на твоей стороне, что бы ты ни решила.
Я лежала на узкой подростковой кровати и смотрела на потолок, где до сих пор висела люстра с бабочками. Телефон разрывался от звонков Егора. Я не отвечала.
Первые дни я словно находилась в тумане. Ходила на работу, улыбалась клиентам, продавала кольца и браслеты людям, которые любили друг друга. Возвращалась к родителям и забывалась сном без сновидений.
Егор писал сообщения. Сначала растерянные: «Люсь, что случилось? Почему ты уехала?» Потом обиженные: «Я позвонил твоей маме, она сказала, что ты у них. Ты хоть объяснишь, в чем дело?» Потом злые: «Я прихожу домой, а там пусто. Это по-твоему нормально? Взрослые люди разговаривают, а не сбегают!» Я молчала. Мне нечего было ему сказать. Всё, что я могла сказать, он бы не услышал.
Через неделю Егор прислал: «Ладно, может, оно и к лучшему. Разберемся как-нибудь.»
Я выдохнула. Значит, всё кончено. И это правильно. Прошел месяц. Я привыкала к новой жизни. Точнее, к старой. К той, что была до Егора. Встречалась с подругами, ходила в кино, читала до трех ночи. Родители не давили, не спрашивали о планах. Мама иногда варила мой любимый борщ. Папа чинил мне ноутбук и ворчал на антивирус.
Я начала дышать. А потом Егор позвонил. Поздно вечером, когда я уже лежала в кровати с книгой.
— Алло? — я ответила скорее по привычке. — Люся… — его голос звучал странно. Устало. — Можно с тобой встретиться?
— Зачем?...
— Поговорить надо. Не по телефону.
Мы встретились в кофейне возле моей работы, в обед. Я специально выбрала место, где всё на виду, где пахнет корицей и где невозможно устроить сцену. Егор пришёл раньше меня, сидел у окна и мешал ложкой капучино, хотя сахар не кладёт никогда. Небритый, в той рубашке, которую я всегда глажу. Гладила.
— Ты худая стала, — сказал он вместо здрасьте.
— Нормальная я.
Он покивал. Помолчал. Я сидела и ждала, и, если честно, ждала конкретного. Что он скажет: Люсь, я всё понял, я идиот. Что достанет телефон и покажет забронированные билеты. Что-нибудь такое, из-за чего я бы полночи потом плакала и утром поехала домой.
— В общем, у нас движение, — сказал Егор.
— У кого?
— У нас. У меня, у мамы. — Он подался вперёд, и глаза у него загорелись так, как загорались, когда он смотрел футбол. — Мама продаёт свою двушку на Гагарина. Ей риелтор нашёл покупателя, за наличку почти, без всяких этих ипотек. И мы смотрим трёшку. В Северном, кирпич, десятый этаж, лоджия шесть метров. Люся, там кухня двенадцать квадратов.
Я держала чашку двумя руками, потому что руки надо было куда-то деть.
— И?
— И ты возвращаешься. — Он сказал это как подарок. — Там тебе своя комната будет. Хоть кабинет делай, хоть что. Я понимаю, что тебе тесно было, что мама у нас частила. А тут метраж, все при своих. Мама на кухне, ты в комнате, никто друг другу не мешает.
— Своя комната, — повторила я.
— Ну да. Даже с балконом которая.
Я поставила чашку. Официантка прошла мимо, спросила, всё ли хорошо, я сказала, что всё.
— Егор. Ты сейчас предлагаешь мне жить с твоей мамой.
— Я предлагаю тебе жить со мной, — обиделся он. — Просто мама тоже там будет. Ей шестьдесят три, Люсь. У неё давление. Она одна в этой двушке с восемьдесят девятого года, там колонка газовая, я её каждый месяц чинить езжу.
— А квартира на кого будет?
Он замялся. Полсекунды, но я это увидела.
— На маму. Она боится.
— Чего она боится?
— Ну, что если что, она без жилья останется. Своё продаст, а тут вроде и не её. Ей так спокойнее.
— То есть мы продаём нашу квартиру, которую мы в ипотеку взяли, и покупаем квартиру твоей маме, и я живу там в комнате с балконом.
— Ты как-то грубо говоришь, — сказал Егор. — Мама не вечная. Это всё равно нам достанется.
Вот тут я и поняла, что разговор не про кресло. Никогда не был про кресло.
— Я не буду продавать квартиру.
— Уже поздно, — сказал он и отвёл глаза. — Я аванс внёс. Четыреста тысяч. Иначе трёшку бы забрали, там очередь стояла, честно, две семьи смотрели.
— Откуда четыреста тысяч?
Он молчал.
У нас был накопительный счёт. Шестьсот сорок тысяч на ремонт кухни — мы копили полтора года, я туда сбрасывала все свои проценты с продаж, а в декабре ещё премию целиком, тридцать восемь тысяч, и ходила потом в старом пуховике. Счёт был на его имя, потому что ставка выше, когда зарплатный проект. Я сама так предложила.
— Я верну, — быстро сказал Егор. — После продажи всё вернётся, там же деньги будут, там больше даже.
Я встала. Надела куртку, застегнула, взяла сумку. Он смотрел на меня снизу и не понимал, чего я встала.
— Люся, ну ты куда? Мы не договорили.
— Мы договорили.
Я дошла до работы, отработала до восьми, продала обручальные кольца паре, которая расписывалась в субботу. Девочка не могла выбрать между гладким и с гравировкой, и парень сказал: бери оба, я не разорюсь. Я улыбалась и заворачивала в бархат. А потом в подсобке открыла приложение банка, хотя знала, что там увижу.
Двести сорок тысяч. Было шестьсот сорок.
Вечером папа стучал в мою дверь костяшками, как когда мне было пятнадцать.
— Люсь, ты ужинать будешь?
— Пап, а у тебя есть телефон юриста? Ты говорил, у Сергея Ивановича сын.
Папа постоял в дверях, потом сказал:
— Есть.
Юриста звали Марина, ей было лет сорок, и она принимала в бизнес-центре, где на этаже пахло ксероксом. Консультация три тысячи. Она слушала меня минут десять, не перебивая, и записывала в блокнот левой рукой.
— Так. Квартира на вас двоих, ипотека, платили в браке. Значит, делится. Продать, погасить, остаток пополам — самый быстрый путь, но нужно его согласие и согласие банка. Он согласия не даст, если ему нужна вся сумма.
— А деньги? Четыреста тысяч?
— Счёт на его имя. Деньги в браке — общие, тут вопросов нет. Но он их уже потратил. Будете доказывать, что потратил не в интересах семьи и без вашего ведома. Выписка есть?
— Есть.
— Тогда шанс есть. Не гарантия, а шанс. — Она сняла очки. — Людмила, я вам сразу скажу, как это обычно бывает. Год ходить по заседаниям, экспертизы, он будет говорить, что вы всё знали и одобряли. Иногда дешевле договориться и потерять часть.
— Я не хочу терять часть.
— Никто не хочет, — сказала Марина и подвинула ко мне бланк.
Заявление на развод я подала в пятницу. В суд, потому что он согласия не давал и по имуществу спор. Я думала, что мне будет страшно, а мне было как в поликлинике: талончик, коридор, окошко.
Елена Викторовна пришла ко мне на работу во вторник. В том самом бежевом пальто, с зонтиком-тростью, и стояла у витрины с подвесками, пока я обслуживала женщину, выбиравшую сыну цепочку на восемнадцать лет.
— Люсенька, — сказала она, когда я освободилась. — Ты не могла бы отойти? На минутку.
Мы вышли на улицу, в проход между нашим магазином и аптекой, где курят продавцы. Она поправила воротник.
— Егорушка мне всё рассказал. Про суд.
— Хорошо.
— Люся, я тебя не осуждаю, ты молодая, ты обиделась. Я сама была молодая, я всё понимаю. — Она говорила мягко, тем самым голосом, каким спрашивала у Егора про йогурт. — Но ты подумай, что ты делаешь. Он же тебя любит. Он мне сказал: мама, я без неё не могу. Он ночами не спит.
— Елена Викторовна, он внёс аванс с наших денег.
— Так это же в семью. Не в карман же он положил. — Она вздохнула. — Люся, я тебе как есть скажу. Я боюсь. У меня Егор один, мужа нет с двухтысячного. Я в этой двушке одна, у меня в прошлом году голова закружилась в ванной, я упала и лежала, пока сама не встала. Никто не знал. Мне страшно так помереть, понимаешь? А вы молодые, вам всё равно где.
И я вдруг поняла, что она не врёт. Ей действительно страшно. И от этого стало ещё хуже.
— Тогда пусть он к вам переезжает, — сказала я. — А я останусь в своей.
— Так квартира-то у вас на двоих, её ж делить придётся, — сказала Елена Викторовна и тут же поджала губы, потому что услышала себя.
— Вот, — сказала я. — Вот и вся арифметика.
— Не надо так. — Она чуть повысила голос. — И ещё. Ты про четыреста тысяч этих кричишь, а ты не забыла, кто вам восемьсот на первый взнос дал? Я дала. Со своей могилки, можно сказать, сняла, у меня похоронные лежали. Так что не тебе считать.
— У вас расписка есть?
— Какая расписка, ты что говоришь? — она аж отшатнулась. — Я сыну давала. Матери с сыном расписки писать?
— Тогда у меня к вам просьба, — сказала я. Голос у меня был спокойный, я сама удивилась. — Не приходите больше на работу. Мне тут работать.
Она смотрела на меня секунды три, потом развернулась и пошла к остановке, и зонтик-трость стучал по плитке.
Егор позвонил через сорок минут.
— Ты чего маме нахамила?
— Я не хамила.
— Она рыдает! Она в аптеку зашла, ей корвалол капали! Люсь, ты чё, вообще с ума сошла? Она к тебе с добром пришла!
— Она пришла сказать, чтобы я не требовала деньги.
— Да плевать на деньги! — заорал он, и я услышала, как он хлопнул чем-то, кажется, дверцей машины. — Ты в суд подала! Ты, нормально, да? Два года, и в суд! Ты хоть раз мне сказала — Егор, мне плохо, Егор, давай к психологу, давай поговорим? Ты хоть раз сказала?
— Я говорила.
— Когда?
— Про кресло.
— Про кресло! — Он засмеялся тем нехорошим смехом, от которого у меня всегда сжималось всё внутри. — Люся, это мебель. Это деревяшка с тряпкой. Ты из-за деревяшки жизнь ломаешь.
— Я из-за того, что ты меня ни разу не выбрал, — сказала я. — Ни разу.
Он замолчал. Я слышала, как у него в машине бормочет радио.
— Я тебя выбрал, — сказал он тише. — Я на тебе женился.
— Это не одно и то же.
— Это одно и то же, — сказал Егор. — Для меня одно и то же.
Он приехал к родителям в субботу, без предупреждения. Позвонил в дверь, папа открыл и сказал: она сейчас выйдет. Мы разговаривали во дворе, у детской площадки, где на скамейке было насыпано семечек.
— Я согласен на развод, — сказал он. — Раз ты так хочешь.
— Хорошо.
— Но квартиру давай нормально продадим. Без судов. Ты же сама понимаешь, что судиться — это адвокатам всё отдать.
— Продаём, гасим ипотеку, остаток пополам. Плюс ты мне возвращаешь двести тысяч. Половину того, что снял.
— Люся, — он потёр лицо руками. — Мне не хватит тогда. Понимаешь? Трёшка семь двести. У мамы за двушку четыре сто. Мне нужно три с копейками. Если ты половину заберёшь и ещё двести сверху, у меня будет один девятьсот. Я не куплю.
— Значит, вы купите двушку.
— Мама не хочет двушку, — сказал он с такой тоской, что мне стало почти смешно. — Она уже там всё расставила. Она шторы заказала, Люся. Она сорок тысяч отдала за шторы.
— Егор, — сказала я. — Ты слышишь, что ты мне говоришь?
— А ты слышишь? — Он смотрел на меня, и я видела, что он правда не понимает, честно не понимает, и что для него я сейчас плохая. — Она мне мать. Она меня одна тянула. Она в две смены на комбинате, чтоб я в институт. А ты у меня жена, у тебя вон родители живые, квартира, папа ноутбук чинит. Ты и без меня не пропадёшь. А она пропадёт.
— И поэтому платить должна я.
— Никто не должен, — сказал он. — Просто у неё меньше.
Мы постояли ещё. Мимо прошла бабушка с внуком, внук требовал качели.
— Ты ведь мне восемьсот тысяч теперь припомнишь, — сказала я.
— Припомню, — сказал Егор. — Марина твоя тебе не сказала, что это её личные? Мне юрист сказал, что раз мама лично мне переводила, это дарение, и это моё. Так что делить будем не пополам, Люсь. Ты подумай.
Он ушёл. А я села на эту скамейку в семечках и просидела, наверное, полчаса, пока не начала мёрзнуть.
Марина сказала, что да, такое бывает, что перевод от матери на его счёт за две недели до сделки суд, скорее всего, признает его личными средствами, и его доля вырастет. И что можно спорить, можно потянуть, можно попросить учесть четыреста тысяч аванса взамен. Она нарисовала мне на листке два столбика, и в одном получалось два миллиона сто, а в другом миллион семьсот и год судов.
— Что бы вы сделали? — спросила я.
— Я бы взяла миллион семьсот и жила, — сказала Марина. — Но я не вы.
Развели нас в феврале. Заседание шло минут двенадцать. Судья спросила, есть ли дети, есть ли возможность сохранить семью, Егор сказал «нет» первым, я даже не успела. В коридоре, на скамейке у окна, сидела Елена Викторовна в бежевом пальто и держала на коленях его шапку. Она мне кивнула. Я кивнула ей.
Потом было три месяца бумаг. Банк, оценщик, покупатели, которые сначала торговались на триста тысяч, потом исчезли, потом появились другие. Егор писал мне только по делу: «в четверг в 11 в банке», «пришли скан паспорта», «риелтор просит справку». Один раз ночью написал: «спишь?» Я не ответила, а утром он написал: «не то отправил, извини».
Я сняла однушку в Заречном, на четвёртом этаже без лифта, тридцать две тысячи с коммуналкой. Хозяйка Тамара Петровна оставила мне свой сервант и коробку с гвоздями. Мама плакала, когда я уезжала от них, и сказала: ты только не пропадай, а папа молча привинтил мне полку в коридоре и подтянул смеситель.
Первую неделю я спала на матрасе на полу и была почти счастлива. Потом купила диван в кредит, тридцать восемь тысяч, десять месяцев, и это оказалось самое приятное, что я делала за год.
Подписывали мы всё в мае, в банке на Кирова, в переговорной со стеклянной стеной. Егор пришёл в костюме, с папкой, и очень старался выглядеть деловым. Покупатели, муж с женой и её мама, сидели напротив и всё время переспрашивали у менеджера про эскроу. Я расписалась в семи местах. Егор в семи местах. Менеджер сказала, что деньги придут в течение трёх рабочих дней после регистрации.
Мы вышли вместе, потому что вышли в одну дверь.
— Люсь, — сказал он на крыльце. — Слушай. Тут такое дело. Нам с мамой к двадцатому надо доплату вносить, а деньги три дня идут, а продавцы упираются. Ты не могла бы... ну, эти двести. Не сейчас. Потом.
Я посмотрела на него. У него на подбородке была свежая царапина от бритвы, и он держал папку под мышкой, как школьник дневник.
— Нет, — сказала я.
— В сентябре бы отдал.
— Нет, Егор.
— Ладно, — сказал он без всякой обиды, легко, как когда предлагал маме забрать кресло. — Понял. Придумаем.
Я пошла к остановке. На светофоре обернулась — не специально, просто на светофоре все оборачиваются. Егор стоял у крыльца банка с телефоном у уха и улыбался.
— Мам, всё, подписали, — говорил он. — Да. Да, приеду. Хлеба какого — белого?
Я перешла дорогу на зелёный и села в двенадцатый автобус.
