— Ты это платье на распродаже в переходе урвала или из бабушкиного сундука вытащила? — Жанна смерила невестку прищуренным, маслянистым взглядом и отхлебнула чай, звонко стукнув кружкой о блюдце. — Цвет, конечно, убойный. В таком только на склад за мукой ходить, а не день рождения праздновать.
— Нормальное платье, Жанна. Хлопок, дышит, на смене в аптеке в нем удобно, — спокойно ответила Вера, аккуратно расставляя на столе тарелки с домашней селедкой под шубой и запеченным картофелем. — И цвет приятный, лавандовый.
— Лавандовый! Скажешь тоже, — фыркнула золовка. — У нас в расчетном отделе девчонки в шелках ходят, а ты вечно в какой-то ветоши. Брата моего совсем заездила. Толик, ты глянь на нее! Муж — мастер в автоколонне, а жена как сирота казанская.
Анатолий, нарезавший батон у подоконника, тяжело вздохнул и опустил нож:
— Жанна, угомонись. Хватит придираться. Вера с восьми утра на ногах, стол накрыла, пирог испекла. Праздник все-таки. Садись лучше, по-человечески посидим.
— Ой, да сидите, заступнички, — скривилась Жанна, поджав губы. — Я же добра желаю. Просто смотреть больно, как люди без вкуса и амбиций живут.
Вере было тридцать два года, она работала провизором в государственной аптеке на окраине города. Работа непростая: двенадцать часов на ногах, бесконечные рецепты, ворчливые пенсионеры и строгая отчетность. Анатолий, ее муж, крутил гайки и руководил слесарями в автобусном парке. Жили они тихо, без шика, но дружно. В однокомнатной квартире, доставшейся Вере от бабушки, всегда пахло свежей выпечкой и мятой. Они копили на ремонт лоджии и подержанный универсал, чтобы летом ездить за грибами.
А вот тридцатипятилетняя Жанна, родная сестра Анатолия, жила с постоянным ощущением вселенской несправедливости. Работала она рядовым бухгалтером на мясокомбинате, жила в доставшейся от родителей двушке с ободранными обоями, но при этом свято верила, что создана для роскоши. Ей казалось, что окружающие обязаны падать ниц перед ее вкусом и умом. Больше всего ее раздражало то, что у Веры — тихой, не скандальной и скромной — все складывалось ладно. У Веры муж не пил, в доме был порядок, а в глазах светился покой. Жанну этот покой буквально выворачивал наизнанку.
В тот октябрьский вечер поводом для сбора стал день рождения Анатолия. Жанна пришла без подарка, сославшись на задержку аванса, но с огромным запасом яда.
Когда чай был допит, а Анатолий вышел на балкон покурить, Жанна придвинулась к невестке и зашипела, понизив голос:
— Ты думаешь, самая умная? Прибрала Толика к рукам, строишь из себя святошу. А сама копейки в своей аптеке считаешь и гордишься.
— Я честно работаю, Жанна, — устало сказала Вера, собирая пустые тарелки. — И чужого не считаю. Чего и тебе советую.
— Ах ты дрянь... — лицо золовки перекосило от злости. — Ты меня учить вздумала? Нищенка аптечная! Запомни: я тебе отомщу. Устрою тебе такую жизнь, что сама отсюда сбежишь босиком и без гроша. Ты у меня еще попляшешь, поняла?
Вера ничего не ответила, лишь молча вымыла чашки. Угрозы золовки казались глупым, пьяным бредом. Но Жанна не шутила. Зависть жгла ее изнутри, требуя выхода.
Первый удар Жанна нанесла через месяц.
Она знала, что Вера мечтает перейти на должность заведующей филиалом их аптечной сети — на соседней улице открывалась новая точка, и заведующая центральной аптекой, пожилая и строгая Инна Сергеевна, прямо намекала Вере, что кандидатура практически утверждена. Должность означала не только прибавку к зарплате, но и спокойный график, без ночных дежурств.
Жанна выяснила через знакомых телефон Инны Сергеевны и написала на рабочую почту руководства анонимный донос. В нем она в красках расписала, что Вера якобы выносит из аптеки дефицитные сердечные препараты, продает их мимо кассы знакомым, а в отчетах списывает на бой посуды и просрочку.
Через три дня в аптеку нагрянула внезапная ревизия.
— Вера Николаевна, отойдите от кассы, — сухо бросила Инна Сергеевна, войдя в торговый зал в сопровождении двух аудиторов.
Вере пришлось пережить унизительную трехдневную проверку. Пересчитывали каждую ампулу, сверяли каждый чек за последние полгода, перетряхивали шкафы строгой отчетности. Конечно, никакой недостачи не нашли — Вера вела дела с маниакальной педантичностью. Но нервы вымотали так, что у молодой женщины обострился гастрит и подскочило давление.
Когда ревизоры ушли, Инна Сергеевна отвела Веру в под— Ты правда думаешь, что заслужила эту должность? — голос Алины звенел от плохо скрываемой злости, пока она с силой ставила чашку с остывшим чаем на клеенчатую скатерть. — Ты ведь просто бухгалтер на складе, Вера. С бумажками копаешься. А мой брат спину гнет на стройке, пока ты себе премии выписываешь!
Вера медленно вытерла полотенцем руки, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах. Кухня в старой двухкомнатной квартире свекрови всегда казалась ей душной, но по воскресеньям, когда здесь собиралась вся семья мужа, воздух становился тяжелым, словно перед грозой.
— Алина, я пять лет училась на вечернем отделении и три года сидела над отчетами без выходных, — спокойно ответила Вера, глядя прямо в глаза сестре мужа. — Заместителем главного бухгалтера нашей автобазы просто так не назначают. Руководство оценило мою работу. При чем здесь Андрей? Он сам выбрал свою профессию и зарабатывает честно.
— Оценили они, как же! — фыркнула золовка, демонстративно поправив яркий синтетический шарф. — Подлизалась, небось. А я вот в районной поликлинике в регистратуре с восьми утра до семи вечера за копейки сижу, с людьми работаю, нервы трачу! И никакой справедливости. Ты всегда любила чужое тепло загребать. Забрала моего брата, теперь нос задираешь со своими бумажками. Ничего, земля круглая. Я тебе отомщу. Ты у меня еще попляшешь, попомнишь мои слова!
Вера только покачала головой. Двадцать девять лет Алине, а характер остался подростковым — капризным, мстительным и жадным до чужого добра. Андрей, муж Веры, вошел в кухню в тот самый момент, когда его сестра с грохотом отодвинула стул.
— Опять вы ссоритесь? — устало спросил он, опустив широкие ладони на плечи жены. На его пальцах въелась строительная пыль, которую невозможно было отмыть за один раз. — Алинка, перестань заводить скандалы на пустом месте. Вера заслужила это повышение.
— Вот и защищай ее! — выкрикнула золовка, проходя мимо брата в коридор. — Скоро сам увидишь, какая она змея!
В тот вечер Вера постаралась забыть эту нелепую угрозу. Впереди было много работы: старая городская автоколонна номер семь переживала не лучшие времена, техника требовала ремонта, путевые листы накапливались стопками, а строгий главный бухгалтер, Семен Палыч, собирался на пенсию и передавал дела с въедливой дотошностью. Жизнь Веры текла в привычном русле — между ранними сменами, проверкой счетов на солярку и запчасти, вечерней готовкой ужина в их крошечной съемной «однушке» и мечтами о первом взносе по ипотеке.
Однако Алина свою обиду берегла, как драгоценность. Ей казалось верхом несправедливости, что невестка из скромной семьи смогла выбиться в руководящий кабинет, а она, коренная горожанка с амбициями, вынуждена выслушивать жалобы пенсионеров в регистратуре и считать рубли до скромного аванса. Зависть разъедала ее изнутри, требуя выхода.
Шли месяцы. Осень сменилась затяжной слякотной зимой, затем наступила ранняя весна. В мае Андрею наконец-то выплатили крупную премию за сдачу большого торгового павильона, где его бригада монтировала металлоконструкции. Вера добавила свои накопления, и они решились: взяли подержанный, но ухоженный отечественный универсал белого цвета, чтобы Андрей мог возить инструменты на дальние объекты, а на выходных забирать маму на дачу.
Машина стала последней каплей для Алины.
— Наворовала на своей автобазе, точно говорю, — шипела она подругам за чашкой растворимого кофе. — У них там бензин бочками списывают. Вот увидите, я ее выведу на чистую воду.
План мести зрел в голове золовки все лето. Она выпытывала у матери мельчайшие подробности о работе Веры: где именно хранятся документы, кто возит путевые листы, когда на предприятии бывает ревизия. Свекровь, простая женщина, не подозревала дурного и просто делилась новостями о сыне и невестке.
Шанс представился в конце августа, аккурат через год после той памятной ссоры на кухне.
К тому времени Алина, благодаря случайному знакомству своей тетки, перешла работать делопроизводителем в районный отдел дорожного надзора и контроля перевозок. Должность была рядовая — регистрация входящих актов, подшивка протоколов, отправка штрафных уведомлений. Но для Алины этот кабинет с потертым линолеумом и тяжелыми папками стал настоящим командным пунктом.
В ее обязанности входил разбор свежих актов проверок грузового транспорта. И однажды на ее стол лег пакет документов: городская комиссия запланировала внезапную выборочную проверку технического состояния и документации на трех автобазах района, включая автоколонну номер семь, где работала Вера.
Алина почувствовала, как сердце забилось чаще. Это был тот самый момент.
Она знала, что за неправильно оформленные путевые листы, отсутствие отметок медика или механика и задержки в регистрации на предприятие накладываются огромные штрафы, а ответственного бухгалтера и завгара могут уволить со скандалом или лишить диплома. В пятницу вечером, когда коллеги разошлись по домам, Алина осталась дежурить.
Достав из архива официальные бланки предписаний и фальсифицировав подпись одного из инспекторов, она подготовила поддельный акт о грубейших нарушениях учета горюче-смазочных материалов и эксплуатации неисправных грузовиков со стороны автоколонны номер семь.
Печать она поставила настоящую — та лежала в верхнем ящике у секретаря, а ключ от ящика в отделе знали все. Руки у Алины подрагивали, но не от страха, а от какого-то праздничного возбуждения, будто она наконец-то делала то, что давно должна была сделать. В акте значилось, что комиссия выявила систематическое сокрытие перерасхода топлива и подлог в отчетности, что ответственность лежит на главном бухгалтере Савельевой В. Н., и что предприятию предписано в течение десяти дней устранить нарушения, а материалы направляются для решения вопроса о привлечении виновных.
Копию она вложила в конверт и отправила не только на автобазу, но и в районную администрацию — туда, где сидели люди, распределявшие муниципальные заказы на перевозки. Про этот конверт ей никто не говорил. Она сама додумалась.
Регистрационный номер она поставила от руки, задним числом, в конце июльской строчки в журнале — 4417. Потом закрыла журнал, выключила лампу, вымыла кружку и поехала домой. По дороге купила себе пирожное с розовым кремом.
На автобазе конверт вскрыли в четверг утром.
— Савельева! — заорал директор Луков из своего кабинета так, что слышно было в диспетчерской. — Ко мне. С папкой по ГСМ. Со всей папкой, за полгода.
Виктор Степанович Луков был мужик хоть и крикливый, но не дурак. Он прочитал акт трижды, потом придвинул его Вере через стол и молча стоял, пока она читала. Вера прочла один раз, второй. Подняла глаза.
— Виктор Степанович, у нас никакой комиссии в августе не было.
— Мне тут написано, что была.
— Не было. Я в отпуске была неделю, с четвертого по одиннадцатое, остальное время на месте. Спросите Рината, спросите охрану.
— Я спрошу, — сказал Луков. — А сейчас, Вера Николаевна, ты мне вот что скажи. В администрацию это тоже ушло. Мне уже звонили. У нас в сентябре подписание по пригородным и по школьным, а у меня на столе бумага, что мой главбух подлоги делает. Ты понимаешь, что мне с этим делать?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Он сел, потер лицо ладонями. — Дела пока не веди. Семен Палыч выйдет, дособерет квартал. Ты напиши объяснительную и сиди тихо. И не вздумай никуда звонить.
Про Семена Палыча было обиднее всего. Старик уже полтора месяца как ушел, ему подарили чайник и грамоту, а теперь его выдергивали обратно, потому что Вере перестали доверять подпись. Он пришел в пятницу, в старой рубашке с закатанными рукавами, посмотрел на нее поверх очков и сказал только: «Не реви. Реветь потом будешь, а сейчас давай смотреть, откуда у них перерасход взялся».
Перерасход не взялся ниоткуда. Его не было вообще.
Вечером Вера сидела на кухне съемной однушки и не могла есть. Андрей вернулся в десять, весь в цементной пыли, бросил сумку в коридоре.
— Слышал уже, — сказал он. — Мать звонила, спрашивала, правда ли, что тебя с работы гонят. Откуда она вообще знает?
Вера посмотрела на него.
— А ты как думаешь, откуда.
— Не начинай.
— Андрей, там акт проверки, которой не было. Понимаешь? Не ошибка, не придирка. Кто-то сел и написал, что комиссия у нас была и что я воровала солярку.
— Ну мало ли, у них там бардак, перепутали адрес...
— Там моя фамилия. С отчеством.
Он сел, не разуваясь, и долго молчал, разглядывая собственные руки.
— Ты сначала разберись, — сказал наконец. — А потом уже родню обвиняй.
Разбираться Вера начала в понедельник, и разбиралась она так, как умела — по цифрам. Она попросила у охраны журнал въезда за август. Ни одной комиссии, ни одной служебной машины надзора. Она позвонила на две другие автобазы, которые тоже стояли в плане проверок, — там комиссия была, седьмого и девятого, и приезжали живые люди, и акты пришли на нормальных бланках, с нормальными номерами. А в предписании, которое лежало у Лукова, номер бланка был 003-11-42. Вера съездила к знакомой на вторую автоколонну, попросила посмотреть их весеннее предписание. Номер совпадал. Тот же бланк уже был выдан в апреле.
— Двух одинаковых бланков строгой отчетности не бывает, — сказала она Лукову. — Значит, этот из архива. Кто-то взял отработанный корешок.
Луков смотрел на нее, барабаня пальцами по столу.
— И что ты хочешь?
— Хочу поехать в отдел и попросить заверенную копию с оригинала. И узнать, кто подписывал.
— Поезжай. Только тихо. Без скандала.
Отдел дорожного надзора и контроля перевозок сидел на втором этаже старого здания, где пахло пылью и мокрой штукатуркой. Вера поднялась, нашла табличку «Делопроизводство», постучала и открыла дверь.
Алина сидела за столом у окна и вбивала что-то в компьютер одним пальцем. Увидев Веру, она не вскочила и не побледнела. Она откинулась на спинку стула и улыбнулась.
— О. Заходи.
— Ты здесь работаешь.
— Второй месяц уже. Мама не говорила? — Алина поправила шарф. — Тебе чего?
Вера постояла в дверях. Ей нужно было сесть, но она осталась стоять.
— Мне нужна заверенная копия акта от двадцать восьмого августа по автоколонне номер семь. Входящий... — она посмотрела в блокнот, — там указан четыре четыре один семь.
— Заявку пиши на имя начальника, — сказала Алина, не двигаясь. — Через неделю получишь.
— Алина.
— Что?
— Ты это сделала?
Золовка склонила голову набок, и в этот момент Вера все поняла окончательно — не по словам, а по тому, как та смаковала паузу.
— Я тебе говорила, что попляшешь, — сказала Алина тихо и весело. — Год ждала. Ты Андрея у нас забрала, из семьи вынула, машину себе купила, кабинет себе выпросила, а я тут сижу. Теперь давай ты посидишь.
— Ты подписала документ за чужого человека, — сказала Вера. — Ты понимаешь, что это не ссора на кухне?
— Иди отсюда, — Алина отвернулась к монитору. — И вот что. Ты никому ничего не докажешь. Тут таких бумаг сто штук в день. А начнешь визжать — я скажу, что ты сама ко мне приходила и просила подчистить твой перерасход, а я отказалась. Кому поверят, а? Мне, которая тут заявки регистрирует, или тебе, у которой уже проверка была?
Вера вышла в коридор. Постояла, потом пошла не к лестнице, а дальше по коридору — до двери с табличкой «Начальник отдела Пахомов А. Г.». Секретарь сказала, что без записи нельзя. Вера села на стул у окна и просидела там час сорок. Когда Пахомов вышел, она встала.
— Алексей Геннадьевич, у вас в отделе выдан акт по проверке, которой не было. Я главный бухгалтер седьмой автоколонны. У меня есть журнал въезда и номер бланка, который уже использовали в апреле. Мне нужно пять минут.
Пахомов взял бумаги, полистал, посмотрел на подпись.
— Это подпись Калугина?
— Так написано.
— Калугин в августе на больничном был. С аппендицитом. — Он поднял голову. — Пойдемте.
Дальше все двинулось само, без Веры, и это было почти страшно — как поезд, которому уже все равно, кто дернул стоп-кран. Служебная проверка. Калугин, худой и злой после операции, написал, что подпись не его и что он вообще не выезжал. Из архива достали корешки. Журнал регистрации отдали на осмотр, и любой человек с глазами видел, что строчка 4417 вписана другой ручкой и другим почерком, втиснута между строк. Алину отстранили в четверг, а в пятницу уже вызывали в полицию — писать объяснение по заявлению отдела.
Про то, что заявление написал и Луков, Вера узнала позже. Директор ей ничего не сказал, просто пришел в бухгалтерию, положил на стол папку и буркнул: «Работай. И извини за отпуск за свой счет, я тебе отгулами закрою».
Заказ на школьные маршруты автоколонна все равно потеряла. В администрации сказали: пока идет разбирательство, рисковать не будем, отдадим частнику. Четыре человека сели без выработки, у остальных срезали премию за сентябрь. Ринат, завгар, получил выговор за старый прошлогодний недочет, который всплыл заодно, — и месяц с Верой не разговаривал, а потом сказал: «Да я не на тебя. Просто противно все».
Тамара Ивановна приехала к ним домой в воскресенье, без звонка. Сидела в куртке, не сняв ее, и держала сумку на коленях.
— Вера, забери заявление.
— Мама, я не писала заявление. Написал отдел и написал директор.
— Ты пошла к начальнику. Не пошла бы — ничего бы не было.
Вера налила ей воды, потому что чайник не успела поставить, и села напротив.
— У меня в акте моя фамилия. Меня от дел отстранили. Люди без зарплаты остались. Я что должна была сделать?
— Позвонить мне! — Тамара Ивановна вдруг заплакала, зло, коротко, и сразу вытерла глаза тыльной стороной руки. — Позвонить мне, и я бы ей всю голову оторвала. Дома. Без милиции. Она дура, она сама не понимала, что делает, у нее в голове ветер один...
— Ей двадцать девять лет.
— Мне все равно, сколько ей. Она моя дочь. — Женщина встала. — А ты мне кто? Ты пришла, забрала Андрюшу и посадила мою девку.
— Ее пока никто не посадил.
— Посадят. — Тамара Ивановна пошла в коридор, у двери обернулась. — Ты имей в виду: у меня теперь один ребенок.
Андрей стоял в комнате у окна, спиной, и не вышел ее провожать. Когда дверь захлопнулась, он сказал, не поворачиваясь:
— Она не всерьез.
— Всерьез.
— Мать полгода отойдет и позвонит.
— Андрей, я не про мать. — Вера собрала со стола стакан, поставила в раковину. — Я про то, что ты сейчас стоял и молчал.
Он повернулся.
— А что я должен сказать? Мать плачет. Сестра дура. Ты права. Я в середине сижу, как в бетоне. Мне что, выбирать, кого мне жалеть?
— Не жалеть. Просто сказать вслух, кто из нас что сделал.
— Я знаю, кто что сделал! — он повысил голос впервые за все это. — Я это знаю, Вера. Я на нее в мать смотреть не могу. Только от того, что я это скажу, ничего же не изменится, правда? Ни у тебя на работе, ни у нее в полиции.
Дознаватель вызывал Веру дважды. Она рассказывала одно и то же, ровно, с цифрами, потому что цифры у нее были. Алина, как и обещала, говорила, что невестка сама приходила и просила помочь с отчетностью, а когда получила отказ, решила отомстить. Потом, когда ей показали заключение по почерку и корешки, сказала, что бланк нашла в макулатуре и «просто баловалась», что отправлять не собиралась, а конверты, наверное, ушли случайно, вместе с общей почтой.
Дело шло медленно, до февраля. Суд был на Первомайской, в маленьком зале, где стулья привинчены к полу. Алина пришла в новом пальто и с адвокатом — молодым парнем в тесном пиджаке, который толково говорил про молодой возраст, отсутствие судимостей, положительную характеристику и про то, что реального ущерба нет, потому что автоколонну потом проверили по-настоящему и нарушений не нашли.
Ей дали десять месяцев условно. Из отдела ее уволили еще осенью, и по закону теперь на такие должности ее уже не брали.
Вера в зале сидела с Луковым и Калугиным, а на скамейке позади сидели Тамара Ивановна и Андрей. Когда все закончилось, свекровь прошла мимо Веры так, будто на ее месте стоял стул. Андрей задержался, сказал: «Я мать отвезу», — и уехал.
Он вернулся к ночи и лег, не поужинав.
Через две недели Вера села сверять их собственные деньги.
Они копили на первый взнос третий год, и она делала это, как делала все, — с таблицей, где были расписаны месяцы, суммы и остаток. На карте, куда они складывали, должно было лежать сто девяносто две тысячи. Лежало сто сорок семь.
Она пересчитала три раза. Потом посмотрела выписку. Двадцать девятого сентября — снятие сорок пять тысяч, наличными, в банкомате у рынка.
Андрей смотрел телевизор, положив ноги на табуретку.
— Андрюш.
— М?
— Сорок пять тысяч. В сентябре.
Он не сразу ответил. Убрал ноги, сел прямо, выключил звук.
— Адвокат, — сказал он. — Тридцать сразу и пятнадцать потом.
— Ты пять месяцев молчал.
— А что я тебе должен был сказать? — он говорил тихо, и от этой тихости было хуже, чем от крика. — «Вера, я плачу адвокату той, которая тебя утопила»? Ты бы мне разрешила?
— Нет.
— Вот. Поэтому и молчал.
Вера стояла с распечаткой в руке и чувствовала, что вот сейчас надо сказать что-то ровное и умное, а во рту сухо и в голове ничего нет.
— Это были не только твои деньги.
— Я знаю.
— Мы с тобой в мае машину брали, и я тебе свои отдала до копейки, потому что мы вместе. А ты в сентябре пошел и вынул из общего, чтобы...
— Чтобы моей сестре не дали два года, — перебил он. — Да. Пошел. Она мне сестра, Вера. Она сволочь, но она сестра. Мать бы этого не пережила.
— А я, значит, пережила.
Он поднял на нее глаза.
— Ты сильная.
Вера положила распечатку на стол, аккуратно, углом к углу, и пошла в коридор одеваться. Андрей встал.
— Куда?
— Пройдусь.
Она ходила по кругу вокруг девятиэтажек минут сорок, замерзла, вернулась. Он сидел на кухне в темноте, при свете от подъездного фонаря.
— Я не уйду, — сказал он. — Ты не подумай.
— Я и не думала.
— Скажи, что делать.
— Не знаю. — Вера села, не снимая пальто. — Я не знаю, Андрюша. Я на тебя не сержусь, что ты ее не бросил. Я на другое сержусь. Я в тот сентябрь одна была. Я в администрацию ездила одна, к Пахомову сидела в коридоре одна, объяснительные писала одна. А ты в это время ей адвоката оплачивал. И приходил домой, и молчал.
— Я и тебе оплатил бы. Тебе не надо было.
— Мне надо было, чтобы кто-то со мной пошел.
Он молчал долго, потом сказал:
— Я трус, что ли, получаюсь.
— Ты не трус. Ты просто всех сразу решил не потерять. И меня в это не позвал.
Три дня они разговаривали только про бытовое: заплатить за свет, забрать колесо из шиномонтажа, купить капли, потому что Андрей простыл на объекте. На четвертый Вера сходила в банк и открыла отдельный счет на себя.
— Я перевела сто сорок семь туда, — сказала она вечером, положив договор на стол. — Это не назло. Это чтобы больше не было такого разговора. Будем складывать дальше, но с этой карты снять можно только мне.
Андрей взял бумажку, прочитал, вернул.
— Ладно, — сказал он. — Справедливо.
— Взнос теперь не в июле, а весной. Значит, однушку, а не двушку. И, наверное, не в этом районе.
— Я в мае сдам павильон на Заводской, там премия будет.
— Премию тоже сюда, — сказала Вера. — И еще. Мать твоя думает, что ты ей на пальто отдал. Она мне так сказала в суде — единственное, что сказала. «Хоть сын родной помог, пальто вот».
— Она пошутила.
— Она не шутила. — Вера посмотрела на него. — Я не пойду ей ничего объяснять. И к ней я пока не поеду. Но я не хочу больше жить в доме, где я одна знаю, куда ушли наши деньги. Позвони и скажи сам.
Он сидел, вертел в руках телефон. Вера не торопила, встала и начала мыть посуду, чтобы не смотреть.
— Сейчас поздно, — сказал он. — Спит уже.
— Тогда завтра.
— Завтра.
Он позвонил не завтра, а в субботу утром, из кухни, и не стал уходить в комнату. Вера слышала все — как он поздоровался, спросил про давление, потом замолчал, потом сказал: «Мам, я не на пальто. Я Алинкин адвокат оплатил. Из наших с Верой денег, из тех, что на квартиру». Дальше в трубке долго и громко говорили. Он не перебивал. Только один раз ответил: «Нет, мам. Больше не буду».
Потом положил телефон на стол, экраном вниз, и посмотрел на Веру, и вид у него был как у человека, который наконец вылез из бетона и обнаружил, что ноги затекли.
— Она сказала, что мы оба бессердечные, — сообщил он.
— Понятно.
— И что в марте у нее день рождения.
Вера вытерла руки и достала из шкафа сумку — им надо было ехать за клеем и линолеумом для будущей своей однушки, которой еще не было, но замеры она уже вписала в таблицу.
— В марте посмотрим, — сказала она. — Обувайся, магазин до двух.
