Гости уже сидели за длинным столом, обрамлённым золотыми свечами, в центре которого стояла огромная цифра «50». Повсюду звучал смех, поднимались тосты. Сын с невесткой подарили родителям фотоальбом: каждый год брака - в одной фотографии. Внуки вручали открытки, сделанные своими руками.
Нина сидела, чуть склонив голову. Слёзы наворачивались на глаза — от счастья, как она думала. Пятьдесят лет. Полвека вместе. Сколько пережито... Голодные 90-е, ипотека сына, больницы, утраты, радости, рождение внуков. Она всегда была рядом с Виктором — в тени, за спиной, но рядом. Варила борщи, гладила рубашки, поддерживала, когда он терял работу. Верила. Любила.
И вот настал момент речи. Виктор встал. Все притихли.
- Друзья, дети, родные... Спасибо, что вы здесь. Сегодня большой день. Золотая свадьба. Полвека с одной женщиной... — он взглянул на Нину и вдруг замолчал.
Она улыбнулась ему, ожидая слов любви, признания, может, комплимента, который он редко говорил. Но он вдруг сказал слишком громко, будто с вызовом:
— Только знайте... Я не любил её все эти 50 лет...
Кто-то за дальним концом стола хихикнул, решив, что это шутка и сейчас будет продолжение. Сват, Ленин отец, даже поднял рюмку.
— Мне было удобно с ней, — сказал Виктор. — Вот так. Удобно. Чисто, сытно, рубашки поглажены. И я думаю, это самое честное, что я могу сказать за полвека. Хватит уже врать. Возраст не тот.
Он сел и налил себе минералки. Руки у него не дрожали.
Лена уронила вилку, и та звякнула о тарелку так громко, что несколько человек вздрогнули. Восьмилетний Митя спросил на весь зал: «А что такое удобно?» — и Полина шикнула на брата.
— Пап, ты чего? — Сергей привстал. — Ты выпил, что ли?
— Две рюмки, — сказал Виктор. — Я трезвый.
Нина сидела всё так же, чуть склонив голову. Слёзы, которые только что стояли в глазах, куда-то делись. Она посмотрела на огромную цифру «50», на фотоальбом в бархатной обложке, на открытку Мити, где жёлтым фломастером были нарисованы два человечка и дом с трубой.
Потом она встала, улыбнулась гостям и сказала:
— Ну, Витя у нас всегда был прямой. Давайте торт. Девушка, можно торт?
Официантка, совсем молоденькая, кивнула и почти бегом ушла на кухню.
Вечер дотянули. Нина сама разрезала торт, сама раскладывала по тарелкам, спрашивала, кому с розочкой, кому без. Подруга Тамара пыталась поймать её взгляд, но Нина всё время смотрела на нож. Сват сказал ещё один тост, про терпение, и запутался. Музыку включили погромче.
Домой ехали на такси вдвоём. Сергей предлагал отвезти, но Нина отказалась: детям спать пора.
В машине Виктор молчал, а у подъезда, пока искал ключи, сказал:
— Ты чего, обиделась? Я же по-честному.
— Ключи в левом кармане, — ответила Нина.
Дома она сняла туфли, повесила платье на плечики, надела халат и пошла на кухню. Помыла две чашки, оставшиеся с утра. Протёрла стол, хотя он был чистый. Виктор постоял в дверях, хотел что-то сказать, махнул рукой и пошёл спать.
Нина просидела на кухне до трёх. Не плакала. Открыла на телефоне фотографии с банкета, которые Лена уже скинула в семейный чат, и листала их. Вот она смеётся. Вот Виктор её обнимает за плечи — это ещё до речи. Вот Митя с открыткой.
Под утро она достала из шкафа старую спортивную сумку, с которой когда-то ездила в санаторий, и начала складывать вещи.
У Нины была квартира. Однокомнатная, мамина, на Лермонтова, на четвёртом этаже без лифта. Мама умерла одиннадцать лет назад, квартиру с тех пор сдавали, и деньги шли в общий котёл: сначала гасили Серёжину ипотеку, потом откладывали. В августе последние жильцы съехали, и Виктор с Сергеем всё решили: однушку продать, а деньги отдать Сергею на первый взнос за трёшку. Дети растут, Полине нужна своя комната. Нина не спорила. Мамин сервант, правда, было жалко, но что сервант.
Объявление висело на «Авито» третью неделю. В субботу должна была прийти покупательница, уже второй раз, с мужем.
В восемь утра Нина позвонила риелтору.
— Галина Петровна, это Нина Сергеевна, по Лермонтова. Не надо показа. Квартира не продаётся.
— Как не продаётся? Они же задаток готовы...
— Не продаётся. Извините, что так.
Виктор вышел на кухню в половине девятого. Нина стояла в пальто, сумка у ног.
— Ты куда в такую рань?
— На Лермонтова. Я там поживу.
— В смысле — поживёшь? Там же пусто, там ремонт после этих... там обои ободранные.
— Значит, поклею.
Он сел на табуретку. Посмотрел на плиту — плита была холодная, завтрака не было.
— Нин. Ты из-за вчерашнего, что ли? Ну я сказал, как есть. Тебе бы лучше было, если б я при всех соврал?
Нина застегнула верхнюю пуговицу.
— Я бы хотела, чтобы ты мне это раньше сказал. Лет сорок девять назад. Я бы, может, по-другому жизнь прожила.
— Да как по-другому! Ты же знала.
— Что я знала?
— Ну... — Он развёл руками. — Что я не этот... не Ромео. Я ж никогда не говорил, что люблю. Ты сама всё понимала.
Нина долго смотрела на него. Потом взяла сумку.
— Нет, Витя. Не понимала. Таблетки твои в ящике, вечерние в синей коробочке. Суп в холодильнике на два дня.
Она сама не знала, зачем сказала про суп.
Квартира на Лермонтова встретила запахом чужого освежителя и холодом: отопление дали, но батареи были еле тёплые. Жильцы оставили после себя продавленный диван, сломанную сушилку для белья и на кухонном подоконнике банку с окурками. Обои в комнате были ободраны до половины — это Виктор в сентябре начал «готовить к продаже» и бросил.
Нина вынесла банку с окурками, открыла форточку, села на диван в пальто и только тогда заплакала. Недолго. Минут десять. Потом пошла в хозяйственный за моющим.
Сергей позвонил в обед.
— Мам, ты где? Папа сказал, ты ушла. Мам, ну это же несерьёзно.
— Я на Лермонтова.
— И Галина Петровна звонила, говорит, ты показ отменила. Мам, мы задаток за трёшку внесли. Сто тысяч. Если до двадцатого не выходим на сделку, они сгорают. Ты же в курсе.
— В курсе.
— И что?
Нина перекладывала телефон из руки в руку. Она и правда была в курсе. Когда звонила риелтору, она про эти сто тысяч помнила. И всё равно позвонила.
— Серёжа, я пока не могу её продать. Мне жить негде.
— Как негде? У тебя дом есть! Папа ляпнул, да, по-дурацки, он сам не понял, что сказал. Он старый, у него стент. Мам, ну пятьдесят лет же. Вернись, поговорите нормально.
— Он понял, что сказал. Он мне утром ещё раз объяснил.
Сергей помолчал.
— Мам. Ну это ваши дела, я не лезу. Но квартиру-то вы нам обещали.
— Я помню.
— И?
— Я подумаю, — сказала Нина и положила трубку первой. Раньше она так никогда не делала.
Первые дни Виктор не звонил. Звонил Сергей, дважды звонила Тамара, один раз сват, которого никто не просил. Нина отмывала ванну, купила в «Леруа» обои — светлые, в мелкую веточку, — и клей. Сама клеить не решилась, нашла по объявлению женщину, которая брала две тысячи за комнату. Женщину звали Оксана, она работала молча и быстро, а в конце сказала:
— У вас кран на кухне течёт. Прокладку надо менять.
— Я знаю, — ответила Нина. — Это давно.
На четвёртый день позвонил Виктор.
— Нин, а где у нас полис? Мне в поликлинику, к кардиологу.
— В секретере, в верхнем ящике, в прозрачной папке. Там и СНИЛС, и выписка из больницы.
— Ага. Нашёл.
Он не положил трубку. Нина слышала, как он дышит, как на заднем плане бормочет телевизор.
— Ты там как?
— Нормально. Обои поклеили.
— Сами?
— Женщину наняла.
— Зачем деньги тратить, я бы...
Он не договорил. Нина тоже ничего не сказала. Потом он спросил, на какой режим ставить стиральную машину, чтобы рубашки не садились, и она объяснила: «Синтетика», сорок градусов, отжим восемьсот. Он переспросил про отжим. Она повторила.
В субботу приехала Лена. Одна, без Сергея, с Полиной. Привезла старые шторы — свои, из гостиной, они их всё равно меняли, — и пакет с пирожками из кулинарии.
— Серёжа не знает, что мы тут, — сказала Лена, снимая сапоги. — Ну, знает, но делает вид.
Полина сразу ушла в комнату и села на подоконник смотреть во двор. Ей было двенадцать, и разговоры взрослых она слушала лучше всех.
Лена с Ниной вешали шторы. Лена стояла на табуретке, Нина подавала крючки.
— Нина Сергеевна, я только одно скажу, и всё. Я, когда он это сказал, подумала — хорошо, что не мне.
— Лена.
— Нет, правда. Серёжа его защищает, говорит, отец всегда был такой, рубит с плеча. А я сидела и думала: я вам двадцать лет завидовала. Что вы с ним столько лет, и всё ровно, и он вас за плечи обнимает. Я Серёже это в пример ставила.
Нина подала ей последний крючок.
— Ну вот. Не ставь больше.
Лена слезла с табуретки, и они обе посмотрели на шторы. Шторы были велики, лежали на полу складками.
— Подошьём, — сказала Нина.
Уже в прихожей, застёгивая Полине куртку, Лена тихо добавила:
— Про задаток. Это не ваша забота, слышите? Мы сами влезли, не дождавшись.
— Сто тысяч, Лена.
— Значит, сто тысяч.
Но Нина видела, как Лена при этом поджала губы, и знала, что дома у них из-за этих ста тысяч уже был не один разговор.
Вечером Нина открыла приложение банка. На сберегательном счёте лежало триста восемьдесят тысяч. Эти деньги она копила сама, с пенсии и с тех мелочей, которые оставались от хозяйства. Виктор про счёт знал, но никогда не спрашивал, сколько там. Нина называла их про себя «на чёрный день», хотя на самом деле копила на похороны, чтобы детям не тратиться.
Сто тысяч она перевела Сергею. В сообщении написала: «Это за задаток. Квартиру пока не продаю».
Сергей прочитал через минуту. Ответил через час: «Спасибо. Не надо было». Деньги не вернул.
Виктор пришёл в среду, через полторы недели после юбилея. Нина услышала, как он долго поднимается по лестнице, останавливается на каждой площадке. Четвёртый этаж без лифта, а у него стент. Она открыла дверь, когда он ещё стоял между третьим и четвёртым, держась за перила.
— Зачем пешком? — сказала она глупо, будто тут был другой способ.
Он отдышался в прихожей. На нём была рубашка, поглаженная плохо: на воротнике заломы, рукав с двойной стрелкой. Нина это сразу заметила и разозлилась на себя за то, что заметила.
Она поставила чайник. Виктор ходил по комнате, трогал новые обои, заглянул в ванную.
— Ровно поклеила, — сказал он. — Стык только у окна видно.
— Видно, — согласилась Нина.
Сели на кухне. Кран капал в раковину, и Виктор всё время на него поглядывал.
— Нин, я тебе объяснить хочу. Не оправдаться, а объяснить.
— Объясняй.
Он помолчал, покрутил чашку.
— Я когда в марте в больнице лежал, после операции. Там ночью не спится, капельница эта. И я лежал и думал: ну вот, помру. А что было-то? Завод тридцать восемь лет. Гараж. Дача. Ты. Серёга. И ничего... ну, моего, понимаешь? Я ж в геологоразведку хотел. Помнишь? Я ж документы подавал в Томск.
— Помню.
— А тут ты. Серёжа уже на подходе. Мать говорит — женись, хорошая девка, хозяйственная. Ну я и женился. Не потому, что... а потому, что так надо было. И потом всё как-то само пошло. Ты всё делала, мне только жить оставалось. Удобно. Я ж не вру, удобно было.
— Ты мне это уже говорил. При сорока гостях.
— Да при гостях-то я зачем... — Он поморщился. — Я хотел сказать: не любил, а удобно, и, может, это и есть главное. Что не страсти эти, а вот так, чтоб удобно. Я думал, это... ну, по-взрослому. Честно. Я речь неделю писал. Мне казалось, хорошо выходит.
Нина посмотрела на него.
— Ты эту речь кому-нибудь показывал?
— Нет. А кому?
Она вдруг засмеялась. Не весело, а как смеются, когда очень устали. Виктор растерялся.
— Ты чего?
— Ничего. Неделю писал.
Кран капнул. Виктор встал, открыл дверцу под раковиной, посмотрел.
— Тут вентиль перекрыть можно. Прокладка старая.
— Сядь, Витя.
Он сел.
— А ты, — сказал он, глядя в стол, — ты сама-то? Ты что, все пятьдесят лет меня любила? Вот так, по-честному? Или тебе тоже удобно было? Муж, квартира, не хуже, чем у людей.
Нина хотела ответить сразу. Открыла рот и закрыла. Она думала про девяностые, про то, как он полгода лежал на диване, когда закрыли его цех, а она мыла подъезды в соседнем доме и никому не говорила. Про то, как ждала его с работы и грела ужин по второму разу. Про то, как радовалась, когда он ел и просил добавки. Это было — что? Любовь? Или ей просто нравилось, что без неё он не справится?
— Я не знаю, — сказала она. — Я думала, что любила. Мне этого хватало.
— Ну вот, — сказал Виктор, и в голосе было почти облегчение. — Вот видишь.
— Нет, — сказала Нина. — Не вижу. Я не знала, что тебе было со мной так. А ты знал. Пятьдесят лет знал и молчал, а потом взял и сказал при внуках. Митя меня потом по телефону спрашивал, что такое «удобно». Я ему говорю: это когда тапочки по ноге.
Виктор поставил чашку.
— Домой поедешь?
— Нет.
— Нин. Я ж там... Ну что я там один.
— Ты в поликлинику сходил?
— Сходил. Давление сто сорок. Таблетку поменяли.
— Какую?
Он полез в карман, достал бумажку с назначением. Нина прочитала, кивнула.
— Утром пей, не вечером. Там написано.
— Ага.
Он ушёл через час, так и не переспросив про дом. На лестнице опять останавливался на каждой площадке.
В ноябре Сергей приехал сам. Без звонка, в будний вечер, прямо с работы. Оглядел квартиру, шторы, которые Нина всё-таки подшила, мамин сервант, отмытый до блеска.
— Мам, давай по-взрослому. Сколько ты тут собираешься жить?
— Не знаю.
— Нам трёшку держат до первого декабря, я договорился, взяли ещё задаток сверху. Если до первого не продадим эту, всё. Ищи потом другую, а ставки, ты сама видишь какие.
— Вижу.
— Отец там один. Ест какую-то дрянь. Я в субботу приезжаю — в холодильнике пельмени и кефир. Рубашки сам гладит, всю гладилку прожёг.
— Пусть научится.
— Мам, ему семьдесят четыре!
— А мне семьдесят два, — сказала Нина. — Я в семьдесят два научилась обои выбирать.
Сергей сел на диван, потёр лицо.
— Ну хорошо. Хорошо. Ты на него обиделась, имеешь право. Но мы-то при чём? Полинка с Митей в одной комнате. Ты сама говорила — девочке скоро нужна своя.
— Говорила.
— Ну?
Нина подошла к серванту, зачем-то поправила вазочку.
— Серёжа, я пятьдесят лет жила так, чтобы всем было удобно. Тебе, отцу, свекрови покойной, пока она была жива. Я не жалуюсь, правда. Я сама так хотела. А тут отец мне при всех говорит, что больше ничего и не было. И я подумала: хорошо. Пусть хоть одна вещь будет не для удобства. Моя. Мамина.
— Это ж просто однушка, мам.
— Просто однушка, — согласилась Нина.
Сергей посидел ещё немного. Потом встал.
— Я тебе сто тысяч верну. Не надо было переводить.
— Не возвращай. Это не за квартиру. Это потому, что вы из-за меня потеряли.
— Мы из-за папы потеряли, — сказал Сергей и сам, кажется, удивился, что это сказал.
Трёшку они не купили. Нашли потом другую, похуже, в соседнем районе, и взяли ипотеку побольше. Сергей месяц звонил матери реже, чем раньше, а говорил коротко. Потом, ближе к Новому году, стал звонить как обычно. Про квартиру на Лермонтова больше не заговаривал.
Виктор звонил почти каждый день. Сначала по делу: где запасная лампочка в коридор, как оплачивать свет через телефон, что делать с квитанцией за капремонт, которая пришла на её имя. Потом просто так. Рассказывал, что сосед с пятого опять затопил ванную, что в гараже потекла крыша, что по телевизору показывали Томск, и там всё совсем не так, как он помнил.
— А ты там был? — спросила Нина.
— Где?
— В Томске. После того, как документы подавал.
— Не был. Когда бы.
Нина ничего не ответила, но на следующий день, сама не зная зачем, посмотрела, сколько стоит поезд до Томска. Стоил он дорого, и ехать было почти двое суток.
В начале декабря Виктор позвонил и сказал:
— Нин, можно я приду? Кран тебе сделаю. Я прокладки купил, разные, какая подойдёт.
Она подумала и сказала:
— Приходи в четверг. После обеда.
Он пришёл в четверг, с сумкой инструментов и пакетом, в котором лежали батон, сметана и пачка её любимого печенья, овсяного, которое она сама себе всегда покупала, потому что Виктор такое не ел. Нина удивилась, что он вообще знает, какое она любит.
Кран он чинил полчаса. Ругался на прикипевшую гайку, просил подать то ключ, то тряпку. Нина подавала. Потом он вымыл руки, открыл и закрыл воду несколько раз, послушал.
— Всё. Не будет капать.
— Спасибо.
Сели пить чай. Виктор ел её печенье и морщился, но ел.
— Я вот что хотел сказать, — начал он и замолчал.
Нина ждала. Раньше она бы ему помогла: подсказала слово, договорила за него, перевела разговор, чтобы ему не было неловко. Сейчас она просто ждала.
— Мне без тебя плохо, — сказал он наконец. — Не в смысле рубашки. Ну и рубашки тоже. Но не в этом дело. Я прихожу домой, а там... Я тут подумал: может, это и было то самое, а я просто не знал, как называется. Я ж не умею это всё.
— Может, — сказала Нина.
— Или не было. Я не знаю, Нин. Честно не знаю. Я врать опять не хочу.
— Вот и не ври.
Он кивнул. Допил чай. Посмотрел на кран — тот не капал.
— Домой не вернёшься?
— Пока нет.
— А когда?
— Не знаю, Витя. Может, и никогда. Мне тут хорошо. Я тут по утрам просыпаюсь и не думаю, что ты будешь есть.
Он обиделся, это было видно. Отвернулся к окну, поковырял ногтем подоконник. Потом сказал:
— Ладно. А в четверг можно приходить?
— В какой четверг?
— Ну, в каждый. Я тебе тут полку в ванной повешу, а то у тебя всё на стиральной машине стоит. И в коридоре розетка болтается.
Нина подумала про полку. Ей и правда была нужна полка.
— Можно. Только позвони сначала. И хлеб не носи, у меня есть.
— А что носить?
— Ничего не носи. Сам приходи.
Он собрал инструменты, долго застёгивал куртку в прихожей, путаясь в молнии. Нина не помогала. У двери он обернулся.
— Нин. А в Томск ты бы поехала? Ну, если вдруг. Летом.
Она посмотрела на него — на плохо поглаженный воротник, на сумку с ключами, на руки, которые за полвека стали совсем стариковскими.
— Я цены смотрела, — сказала она. — Дорого. Двое суток в поезде.
— Ну, двое суток.
— Посмотрим, — сказала Нина. — До лета ещё дожить надо.
Он кивнул и пошёл вниз. Она закрыла дверь и слушала, как он спускается: третий этаж, второй, на втором остановился, постоял и пошёл дальше. Потом вернулась на кухню, убрала его чашку и вынула из ящика календарь, который бесплатно дали в аптеке. Отметила ручкой следующий четверг, подумала и отметила ещё два.
