— А ключики от твоего танка я уже Дениске в карман положила, Мариночка, так что можешь даже не дёргаться, — Елена бросила на праздничную скатерть пустую салатницу и громко хрустнула костяшками пальцев.
Я замерла с горячим блюдом в руках. От запечённой форели поднимался пар. За столом сидели гости: двоюродная тётка мужа, соседи и свёкор. — Положи ключи на консоль у зеркала, — спокойно сказала я. — Там, где взяла.
— Ой, поглядите на неё! — Елена взмахнула руками. — Царица морская! Слышал, отец? Она мне указывать вздумала в доме собственного мужа! Сергей Иванович судорожно сжал вилку и принялся разглядывать морковь в своей тарелке, не поднимая глаз.
— Лена, ключи от машины лежат не для того, чтобы их таскали без спроса, — я поставила рыбу на стол. — Достань из куртки Дениса брелок.
Двадцатилетний Денис, сидевший на углу стола в мятой толстовке, лениво ковырял зубочисткой в десне, глядя в разбитый экран смартфона.
— А с какой стати мой сын должен позориться на ржавой маршрутке? — взвилась золовка. — Ты на этой махине только свой зад в клинику возишь! А Дениске на собеседование ехать надо, ему солидность нужна! Двадцать лет парню!
— На какое собеседование? — я посмотрела прямо на племянника. — Ты же из техникума вылетел прошлой зимой и три месяца на диване лежишь.
— Ты рот свой прикуси! — заголосила Елена. — Был бы Андрюша здесь, он бы сам Денису ключи отдал! Но Андрюшенька на северах мерзлоту ковыряет, а эта фифа машинки за шесть миллионов покупает и нос воротит!
— Эту машину я купила на деньги со своего счёта. Андрей к моим стоматологиям отношения не имеет и сам просил меня не давать вам больше ни копейки.
— Твои деньги? А клинику тебе кто помогал раскручивать? Мой брат спину гнул! — прищурилась золовка. На её запястье тускло блестел золотой браслет, который я недавно выкупила из ломбарда за сорок тысяч рублей.
— Кредиты на оборудование я брала под залог своей коммерческой недвижимости, — отрезала я. — Сергей Иванович, скажите вашей дочери вернуть ключи.
Свёкор медленно отложил приборы и выдавил: — Мариночка, чего при людях ссориться? Денис парень аккуратный. Съездит до центра, вернётся. Бензин спишешь. — Машина не казённая. И за руль Денис не сядет.
Денис осклабился и похлопал себя по карману: — Да чё ты жмёшься, тёть Марин? Я с пацанами до мойки долечу, фотки сделаю и назад. Вон, серебряный зуб звенит в кармане, прикольный.
Это был подарок моей подруги на открытие первого кабинета.
Ира заказывала его у ювелира в Питере. Тот сначала долго смеялся, а потом сделал моляр в натуральную величину, с корнями и бороздками на жевательной поверхности. Восемь лет брелок висел у меня на связке, и я ни разу его не теряла.
— Денис, — сказала я. — Положи ключи на стол.
— Тёть Марин, ну харэ уже.
Он поднялся, сунул телефон в задний карман и пошёл в прихожую. Шёл он не торопясь, вразвалку, как ходят люди, которые точно знают, что их никто не остановит.
Я пошла за ним. Елена тоже вскочила, и, пока я обходила стул тёти Гали, она успела встать между мной и коридором.
— Не трожь ребёнка!
— Лена, отойди.
— Не отойду! Ты ему кто? Ты ему никто! Ты тут вообще никто, своего не родила, а на чужого рот разеваешь! Моему сыну джип нужнее, а ты бесплодная уродка, тебе возить некого!
Тётя Галя ахнула и прижала к губам салфетку. Сосед Олег уставился в тарелку точно так же, как свёкор. Его жена Света тихо сказала: «Лен, ну ты чего», но так тихо, что, кажется, слышала её одна я.
Входная дверь хлопнула. Через секунду во дворе пискнула сигнализация.
Я вернулась к окну. Мой белый джип мигнул фарами, сдал назад, задел колесом бордюр у клумбы, которую Сергей Иванович каждую весну обкладывал кирпичом, и выкатился за ворота. Ворота Денис закрывать не стал.
Телефон лежал на подоконнике. Я взяла его и набрала сто двенадцать.
— Марина, — свёкор приподнялся со стула. — Марина, ты чего? Это ж Денис.
— Здравствуйте. Хочу заявить об угоне автомобиля, — я назвала адрес, марку и номер. — Да, знаю, кто угнал. Племянник мужа, Денис Олегович Колесников, двадцать лет. Нет, я не разрешала. Две минуты назад. В сторону объездной, наверное, он говорил про мойку.
Елена бросилась ко мне и вцепилась в телефон. Я выдернула руку, ушла в ванную и закрыла дверь на задвижку. Пока диспетчер переспрашивала номер, Лена колотила в дверь кулаком.
— Ты ему жизнь ломаешь, тварь! Ты слышишь? Отец, скажи ей! Это ж судимость! Мальчишке двадцать лет!
Я договорила, умылась холодной водой и посмотрела на своё лицо в зеркале. Обычное лицо. Немного красные глаза, но это от плиты: я с шести утра стояла у плиты.
Когда я вышла, гости уже одевались. Олег держал куртку Светы, Света мне виновато улыбнулась и сказала, что они, наверное, пойдут, дети одни. Детям у них было по шестнадцать. Тётя Галя осталась сидеть. Она отрезала себе кусок форели, раз уж всё равно остывает, и ела его медленно, с хлебом.
Наряд приехал минут через сорок. Двое, молодой и постарше, в мокрых куртках. Молодой записывал, старший ходил по прихожей и разглядывал консоль у зеркала.
— Ключи где лежали?
— Вот здесь.
— Кто взял?
— Она, — я кивнула на Елену. — Положила сыну в куртку. Он сказал, что поедет на мойку.
— Да она сама ему давала! — Елена говорила уже не так громко, как час назад, но так же быстро. — Летом давала! Он её на дачу возил, спросите у кого хотите! А сегодня, значит, передумала, потому что не с той ноги встала!
Старший посмотрел на меня.
— Давали?
— В июле. Он вёл машину пятнадцать километров, я сидела рядом. Сегодня я при свидетелях дважды сказала, что не разрешаю.
— Свидетели кто?
Я посмотрела на свёкра. Сергей Иванович снимал с вилки прилипшую морковь.
— Я, — сказала тётя Галя и вытерла пальцы. — Я свидетель. Пишите: Галина Петровна. Она сказала: «За руль Денис не сядет». Я это слышала, я не глухая.
— Тётя Галя! — взвизгнула Елена.
— А что тётя Галя. Ты меня на рыбу звала, а не в суд врать.
Позвонили мне в первом часу ночи. Машину остановили на объездной, у круглосуточной мойки. В салоне сидели трое. Когда подъехал экипаж, Денис попытался уехать, зацепил диском высокий бордюр и бросил машину. Пацаны остались сидеть внутри, а он побежал к гаражам, где его через пять минут и поймали.
Ехать я не обязана была, но поехала. Взяла такси.
Мой джип стоял под фонарём, задним колесом на газоне. Рядом стояла патрульная машина с открытой дверью. На бордюре сидел Денис со скованными за спиной руками, в капюшоне. Он плакал некрасиво, по-детски, шмыгал носом и вытирал его плечом, потому что рук не было.
Увидев меня, он дёрнулся.
— Тёть Марин… Тёть Марин, ну скажи им. Ну скажи, что ты разрешила. Я же назад ехал. Я правда назад ехал.
Я ничего ему не сказала. Обошла машину. Задний бампер был поцарапан до пластика, литой диск треснул. Внутри пахло вейпом с дыней и шаурмой. На переднем пассажирском сиденье лежала смятая банка энергетика, а серебряный зуб болтался в замке зажигания на одном колечке: второе кольцо разогнулось.
Освободилась я в половине четвёртого. Машину осмотрели, всё сфотографировали и отдали мне под сохранную расписку. Как мне объяснили, теперь это вещественное доказательство: продавать её нельзя, а ремонтировать можно только после того, как дознаватель разрешит. Дениса увезли в отдел. Утром, как я потом узнала, его отпустили под обязательство о явке.
Андрей позвонил в шесть утра по его времени. У меня было четыре.
— Марин, ты спишь?
— Нет.
— Ленка мне звонила. Раз двадцать.
— Я догадалась.
Было слышно, как у него гудит что-то большое, генератор или компрессор, и как кто-то рядом матерится по рации.
— Ну… Марин. Ну зачем полиция-то? Он же дурак. Ты сама знаешь, что он дурак.
— Знаю.
— Забери заявление. Ну, по-человечески. Отец там с давлением лежит.
— Андрей, его нельзя забрать. Это не кража кошелька. Дело всё равно возбудят.
— Ну там же можно как-то… примириться. Я читал.
— Ты уже читал?
Он замолчал. Секунды три было слышно только компрессор.
— Ленка ссылку скинула.
— Андрей, а Ленка тебе сказала, как она меня назвала?
— Сказала, что вы поругались.
— Она назвала меня бесплодной уродкой. При твоём отце, при тёте Гале, при Ковалёвых. А твой отец смотрел в тарелку.
Он опять замолчал, на этот раз надолго.
— Она дура, — сказал он наконец.
— Это я тоже знаю.
— Марин, у меня смена. Я вечером наберу.
Вечером он не набрал. Написал: «Не могу, авария на кусте, завтра». Я ответила «ок» и пошла на кухню.
В холодильнике, рядом с остатками оливье в контейнере, лежала коробка с ручками для уколов. Шёл двенадцатый день стимуляции. Врач в репродуктивном центре говорила, что, если всё пойдёт как надо, пункция будет через неделю, а перенос, если повезёт с эмбрионами, ещё через пять дней. Андрей должен был прилететь как раз к переносу: он нарочно поменялся сменами, чтобы быть рядом.
Я села на табуретку, подняла футболку, протёрла кожу на животе спиртовой салфеткой и сделала укол. Потом заклеила пластырем крошечную каплю крови и выбросила иглу в банку из-под кофе, которую держала специально для этого.
На телефоне висели шесть пропущенных от Елены. Сообщений не было: голосовые она мне никогда не записывала, потому что считала, что я их всё равно не слушаю. Это была правда.
В клинику я поехала на такси, потому что на треснувшем диске ездить было страшно. Оля на ресепшене подняла голову, хотела что-то спросить, но передумала и подала мне расписание. В девять у меня было удаление восьмёрки у мужчины, который пришёл с собственной подушкой под шею: «у вас кресла жёсткие». В одиннадцать — двухлетняя девочка на осмотр, она укусила меня за палец через перчатку, и мама её долго извинялась. Девочка была ни при чём, просто я в тот день извинения слушать не могла и сказала маме, что всё нормально, у всех кусаются.
Сергей Иванович приехал в четверг после обеда. Сел в холле под фикусом, рядом с женщиной с флюсом, и держал на коленях пакет. Когда Оля сказала, что я освободилась, он прошёл ко мне в кабинет бочком, как будто кабинет тоже мог его укусить.
В пакете были банка огурцов и конверт.
— Тут пять тысяч, — сказал он. — Ну, на бампер. Больше пока нету, пенсия двадцатого.
— Сергей Иванович, уберите.
— Ты возьми. Возьми, Марин, а то мне неудобно.
Он положил конверт на край стола, рядом с лотком для инструментов, посмотрел на лоток и чуть отодвинул конверт в сторону.
— Ленка к адвокату ходила, — сказал он, глядя на мою лампу. — Ей там сказали: если найдутся люди, которые скажут, что ты Денису раньше машину давала и вообще не запрещала, то это будет как бы… недоразумение. Не угон.
— И кто это скажет?
— Ну я. Она хочет, чтоб я сказал.
— А вы скажете?
Он вздохнул и потёр колено.
— Мариш, я с ней живу. Она мне готовит, она мне давление меряет, у меня ж никого, Андрюшка на северах. Она второй день не разговаривает со мной, потому что я тогда при полицейских ничего не сказал. Говорит: родной отец, а сидел как пень.
— Вы и сидели как пень.
Он кивнул, словно с этим не спорил.
— Адвокату ж платить надо, — сказал он. — Тридцать тысяч. Она браслет опять заложила. Тот самый.
Я ничего не ответила. Сергей Иванович встал, взял пакет без банки, а конверт оставил.
— Ты, может, помиришься с ним, а? — спросил он уже в дверях. — Мне Галка сказала, там можно, если первый раз.
— Сергей Иванович, когда вас вызовут, вы скажите, как было. Больше я у вас ничего не прошу.
— А как было-то? — спросил он, и я так и не поняла, всерьёз он спрашивает или нет.
Огурцы я отдала Оле. Конверт положила в ящик стола и почему-то не смогла заставить себя его открыть.
Дознавателя звали Лаптева Ирина Викторовна. Ей было лет сорок, у неё была короткая стрижка и стакан с кофе из автомата, к которому она так ни разу и не притронулась. Кабинет на втором этаже она делила с ещё одним сотрудником, и, пока она меня опрашивала, тот по телефону кому-то объяснял, что посылку в отдел приносить не надо.
— Заявление вы забрать не можете, это вы знаете? — спросила она.
— Знаю.
— Статья сто шестьдесят шесть, часть первая. Он раньше не судим, ущерб небольшой. Если ущерб будет возмещён и вы напишете заявление о примирении, я смогу прекратить дело с согласия прокурора. Это не реабилитация, в базе это останется, но судимости не будет.
— А если не напишу?
— Тогда суд. Скорее всего, будет судебный штраф или условный срок. Сажать его никто не станет. Но в характеристике это будет до конца жизни.
Она перевернула страницу.
— Ваш свёкор приходил вчера.
Я подняла голову.
— И что он сказал?
— Это я вам рассказать не могу, — Лаптева впервые посмотрела на меня прямо. — Но заявление о том, что вы давали племяннику разрешение, к делу не приобщено.
Помолчав, она добавила:
— Ремонт делайте. Фото есть, оценка будет. Чек сохраните.
Ремонт обошёлся в шестьдесят три тысячи: бампер, покраска и диск. Диск пришлось заказывать из Екатеринбурга, и неделю я ездила на докатке. Ездила аккуратно, по правому ряду, потому что в понедельник у меня была пункция.
Андрей позвонил вечером накануне. Голос у него был не такой, как в ту ночь, а какой-то ровный, будто он заранее решил, каким он должен быть.
— Отец сказал Ленке, что не будет врать, — сказал Андрей. — Она собрала Дениса и уехала к себе на Строителей. Ну в ту однушку, которую она сдавала. Квартирантов выгнала, теперь им залог возвращать.
— А отец?
— Сидит один. Галка к нему ходит суп варить.
Я зачем-то открыла холодильник и тут же закрыла.
— Андрей. Я его не простила. Ты понимаешь? Я не про машину.
— Понимаю.
— Не думаю, что понимаешь.
— Марин, я позвонил Ленке, — сказал он. — Сказал, что к нам домой она больше не придёт, пока перед тобой не извинится. По-нормальному. Не «ну извини, если обидела».
— Она не извинится.
— Ну значит не придёт.
Он сказал это так просто, что я даже не сразу поверила. Двенадцать лет я слушала от него «ну она такая», «ну она одна сына тянет» и «ну что, мне с сестрой не разговаривать». Двенадцать лет я выкупала браслеты, оплачивала Денису репетиторов, потом техникум, потом штраф за самокат, на котором тот въехал в чью-то «Киа».
— Ты мне сейчас это говоришь, потому что через неделю перенос? — спросила я.
Андрей помолчал.
— Нет, — сказал он. — Может, и поэтому тоже. Не знаю. Я прилечу в пятницу.
Пункцию сделали под наркозом. Полежав два часа после неё в палате с розовыми занавесками, я поехала домой сама, хотя мне раз пять сказали, что так нельзя. Рядом со мной лежала девушка лет двадцати пяти. Её забирал муж, он держал в руках пуховик и смешно не знал, куда его деть. Я подождала, пока они уйдут, и только тогда вызвала такси: на джип мне после наркоза сесть было нельзя.
Эмбрионов получилось три. Врач позвонила и сказала, что это «хорошо, но не очень хорошо», на пятые сутки посмотрим.
Во вторник на ресепшене сидел Денис.
Оля позвонила мне по внутреннему и спросила шёпотом: «Марина Андреевна, тут к вам какой-то… говорит, племянник». Я долечила пломбу, сняла перчатки и вышла.
На нём была та же толстовка, только чистая. Он сидел, сжав коленями ладони, и смотрел на телевизор, где крутили ролик про отбеливание.
— Мать не знает, что я тут, — сказал он вместо «здравствуйте».
— Пойдём на улицу.
Мы встали у крыльца. Денис закурил, посмотрел на меня и сразу затушил сигарету о край урны, хотя я ничего не сказала.
— Короче, — сказал он. — Адвокат сказал, что ты можешь… примирение. Он сказал, ты всё равно напишешь, потому что ты тётка нормальная и тебе это не надо. Мать тоже так говорит.
— Мать говорит, что я нормальная тётка?
Он покраснел.
— Ну не так. Но смысл такой.
— А ты сам что пришёл?
Денис долго смотрел на мою машину. Её как раз в тот день вернули из сервиса, бампер блестел, будто новый.
— Меня Пашка звал в охрану, на склады, — сказал он. — Там с судимостью не берут. И вообще… Я тогда реально назад ехал. Мы только на мойку. Я не думал, что ты позвонишь.
— Я тебе при всех сказала, что позвоню. Нет, вру, не сказала. Но сказала, что не сядешь.
— Ну все так говорят.
— Ремонт — шестьдесят три тысячи, — сказала я. — Чек у меня. Вот когда ты их вернёшь, тогда и поговорим.
— У меня нету.
— Я знаю.
— Тёть Марин, у тебя клиника. Тебе эти шестьдесят три — ну как мне сотка.
— Мне они не нужны, — сказала я. — Это тебе нужно, чтобы дело закрыли. Не мне.
Он дёрнул плечом, развернулся и ушёл, не попрощавшись. У остановки опять закурил.
Я вернулась в кабинет. Пациентка в кресле спросила, не мой ли это сын, и я сказала: нет.
Андрей прилетел в пятницу ночью. Я встречала его в аэропорту, он сел за руль, и до дома мы ехали молча, но не потому, что поругались, а потому, что он сутки не спал. Дома он съел полкастрюли борща прямо стоя, потом пошёл в душ и уснул поперёк кровати, не вытерев голову.
Перенос был в понедельник. Перенесли один эмбрион, второй заморозили, третий не дожил до пятых суток. Андрей сидел в коридоре с моей курткой в руках и так же, как тот парень, не знал, куда её деть. Когда я вышла, он встал и спросил: «Ну что?», а я сказала: «Ничего. Теперь две недели».
В среду мне на карту пришло двенадцать тысяч. Отправитель: Денис Олегович К. Сообщение: «за бампер».
Через десять дней пришло ещё восемь. Сообщение то же.
Андрей заглянул мне через плечо, когда я смотрела в приложение.
— Он курьером устроился, — сказал он. — На велике. Отец говорит, приходит мокрый как мышь, на матрасе в коридоре спит. Ленка орёт, что ты из пацана раба сделала.
— Хорошо, что раба, а не вора.
— Марин.
— Что?
Он ничего не сказал, просто поставил чайник.
Тест я сделала в четырнадцатый день, рано утром, до работы. Андрей стоял за дверью ванной. Одна полоска. Вечером я сдала кровь на ХГЧ, и цифра подтвердила то же самое. Врач сказала, что криоперенос можно будет делать через два-три месяца, что первый перенос часто не получается и что это ещё ничего не значит.
Три дня я не ездила на работу. Андрей готовил гречку с тушёнкой, потому что больше ничего готовить не умел, и ни разу не спросил, как я себя чувствую. Я была ему за это благодарна.
На четвёртый день пришёл перевод на сорок три тысячи. Отправитель: Сергей Иванович К. Сообщение: «Остальное. Не ругай его».
Я сложила: двенадцать, восемь, сорок три. Ровно шестьдесят три тысячи.
— Ты отцу сказал, сколько осталось? — спросила я Андрея.
— Нет, — удивился он. — А он что, перевёл?
— Перевёл.
— Блин, — Андрей сел на край дивана. — Он же на холодильник копил. У него морозилка не морозит.
Я открыла ящик стола. Пять тысяч в конверте так и лежали нераспечатанными.
— Вот, — сказала я. — Отвези ему. И сорок три я ему верну.
— Он не возьмёт.
— Тогда купи ему холодильник.
К Лаптевой я поехала через день. Она посмотрела на распечатки переводов, на чек из сервиса и спросила, понимаю ли я, что большую часть заплатил не обвиняемый.
— Понимаю, — сказала я.
— И всё равно пишете?
— Пишу.
Она подала мне бланк. Я написала, что претензий не имею, ущерб возмещён в полном объёме и что я примирилась с Колесниковым Денисом Олеговичем. Слово «примирилась» я написала с ошибкой, зачеркнула и написала заново. Лаптева сказала, что так можно.
Потом я долго сидела в машине на стоянке перед отделом и не заводила её. Правду сказать, я сама до конца не понимала, зачем подписала. Не ради Дениса: он, как рассказывал Андрей, через неделю после последнего перевода бросил курьерство и снова лёг на свой матрас в коридоре. И не ради Елены. Наверное, из-за Сергея Ивановича, который сказал правду, остался из-за этого один в своём доме и всё равно отдал деньги на холодильник за чужой бампер. А может, я просто не хотела ещё полгода ездить на допросы, в суд и снова видеть, как Денис вытирает нос плечом.
Дело закрыли в декабре. Об этом Елена узнала от адвоката, а мы от отца. Мне она не позвонила и не написала. Браслет, по словам тёти Гали, так и остался в ломбарде.
Тридцатого числа Андрей поехал к отцу один и отвёз ему мандарины и новый чайник, потому что холодильник они уже поставили. Вернулся он поздно, молча повесил куртку и бросил ключи от джипа на консоль у зеркала. Потом постоял, посмотрел на них, забрал обратно и отнёс мне на кухню.
— Ленка там была, — сказал он. — С Денисом. Звала нас на Новый год к отцу.
— И что ты?
— Сказал, что мы не придём.
Он положил ключи рядом с моей чашкой. Серебряный зуб я ещё в октябре повесила на новое кольцо, потолще.
— Она спросила, долго ли ты собираешься дуться, — сказал Андрей. — Я сказал: пока ты не извинишься. Она сказала: «За что?»
Я убрала ключи в сумку, а сумку повесила на спинку своего стула.
— Ну вот, — сказала я. — Значит, долго.
