«Пробейте мне только кефир и творог. Остальное — покупки свекрови, пусть сама за них рассчитывается!» Свекровь вспыхнула от злости: «Ты что, с ума сошла? Тут одной красной икры семь банок! Где я возьму такие деньги?» И тогда я сказала так громко, чтобы услышала вся очередь……Галина Степановна даже не вошла в квартиру — просто встала в дверях так, будто уже распорядилась моей субботой и теперь ждала, когда я послушно побегу за ключами.
— Заводи машину, Даринко. Нам с Соломией в торговый комплекс. Богдан сказал, ты свободна.
Богдан сидел рядом и смотрел в свои шнурки так внимательно, будто там можно было спрятаться от собственной матери. Я собиралась всего лишь заехать за кефиром и творогом, потом вернуться к работе, но это никого не интересовало. Свекровь уже решила, что я сегодня водитель, носильщик и, как обычно, запасной кошелёк.
В машине она командовала каждым моим движением: как выезжать, где тормозить, чем должна пахнуть новая машина. Соломия на заднем сиденье листала чужие фотографии с курортов и рассуждала о том, что с моими заработками их семье особо не разгуляться.
Я молчала. Потому что уже знала этот спектакль.
Сначала «немного к столу». Потом «это по скидке». Потом «Соломии надо». А у кассы обязательно выяснялось, что кошелёк остался дома, карта не работает или давление внезапно подскочило. Раньше я платила. Молча. Сжимая зубы. А потом смотрела на банковские уведомления и понимала, что меня снова использовали.
В гипермаркете Галина Степановна сразу выдернула самую большую тележку. Я взяла маленькую корзину.
— Мне только кефир и творог, — сказала я.
Она прищурилась, но ничего не ответила. Зато через полчаса в её тележке уже лежали лосось, креветки, копчёный угорь, дорогой сыр, авокадо, помидоры, кремы, патчи, сыворотки и семь стеклянных банок красной икры, которые Соломия бросала туда с таким видом, будто расплачиваться за всё это будет кто угодно, только не они.
У кассы свекровь кивнула мне на переполненную тележку.
— Выкладывай.
Я посмотрела на свою лёгкую корзину, на её гору покупок и спокойно поставила между ними пластиковый разделитель. Сканер пищал всё быстрее, сумма на табло росла, очередь за нашей спиной становилась тише. А когда кассир назвала итог, Галина Степановна вдруг начала хлопать себя по карманам и театрально бледнеть.
Соломия тоже развела руками. Обе повернулись ко мне — уверенные, что я снова достану карту.
И тогда я сказала так громко, чтобы услышала вся очередь:
— Пробейте мне, пожалуйста, только кефир и творог. Остальное — покупки свекрови, пусть сама за них рассчитывается!
Кассир подняла на меня глаза. Это была немолодая женщина с бейджиком «Оксана» и с таким выражением лица, будто она за смену видела и не такое, но конкретно этого ещё не видела.
Галина Степановна сначала покраснела, потом пошла пятнами.
— Ты что, с ума сошла? Тут одной красной икры семь банок! Где я возьму такие деньги?
— Там же, где брали, когда клали в тележку, — сказала я.
Сзади кто-то кашлянул. Мужчина с упаковкой пива и пакетом мандаринов переступил с ноги на ногу и демонстративно посмотрел на часы. Женщина с ребёнком в переноске перестала укачивать и просто стояла, ждала.
— Даринко, не позорь меня, — свекровь понизила голос, но так, чтобы всё равно было слышно. — Дома разберёмся.
— Дома мы никогда не разбираемся, Галина Степановна. Дома я просто смотрю на выписку.
Я выложила на ленту бутылку кефира и пачку творога, приложила карту. Терминал пискнул. Сто восемьдесят шесть рублей. Я забрала чек, сложила его пополам и убрала в карман куртки.
Соломия смотрела на меня так, будто я при всех сняла с неё платье.
— Ты специально, — сказала она. — Ты специально это устроила.
— Я специально взяла маленькую корзину, — ответила я. — Это правда.
Кассир Оксана молча развернула экран к Галине Степановне. Двадцать три тысячи четыреста восемнадцать. Свекровь достала телефон, отошла на два шага к стойке с жвачками и набрала номер. Мне не нужно было гадать, кому.
— Богдан, — сказала она в трубку дрожащим голосом. — Сынок. У меня тут... нет, ты послушай... она меня бросила на кассе. При людях. Да. Да. У меня давление, я сейчас упаду.
Я не стала слушать дальше. Я вышла из очереди, прошла мимо охранника и вышла на парковку. Было холодно, ветер гонял по асфальту чей-то чек. Я села в машину, положила кефир на пассажирское сиденье и включила печку. Руки тряслись не от холода, и мне это не нравилось. Я хотела быть спокойной. Я неделю репетировала эту фразу в голове, пока мыла посуду, и в моих репетициях руки не тряслись.
Через семь минут телефон коротко завибрировал.
«Списание 23 418,00. Гипермаркет. Карта *4471. Доступно: 31 209,00».
Карта *4471 была картой Богдана. Привязанной к нашему общему счёту. К тому самому, куда я в начале месяца перевела свою часть ипотеки, а он — пока ещё не перевёл свою, потому что у него зарплата двадцатого. Платёж по ипотеке был десятого. Шестьдесят одна тысяча.
Я смотрела на эту цифру и пересчитывала её в уме, как будто от пересчёта она могла стать другой. Тридцать одна тысяча. Не хватало почти тридцати.
Потом из раздвижных дверей выехала тележка. Её толкала Соломия, а Галина Степановна шла рядом, держа сумку под мышкой, совершенно розовая и без малейших признаков давления. Она подошла к машине и постучала костяшкой пальца в стекло.
— Багажник открой. Сын у меня есть, слава богу.
Я открыла багажник. Не потому, что смирилась, а потому, что я не знала, как ещё сделать. Оставить двух женщин с тележкой посреди парковки за городом — это я тогда не смогла. Может, надо было. Я до сих пор не уверена.
Ехали мы молча. Свекровь не командовала, где тормозить. Соломия не листала курорты, а писала кому-то длинные сообщения, иногда фыркая. Один раз Галина Степановна сказала в воздух:
— Есть такие люди, которые всю жизнь копейку считают. Вот так и помрут, с копейкой.
Я не ответила. Я смотрела на дорогу и думала про десятое число.
У их подъезда я не вышла помочь с пакетами. Соломия таскала их сама, в четыре захода, и на третьем заходе один пакет порвался, и по ступенькам покатилась банка с авокадо. Я видела в зеркало, как она её поднимает. Потом я уехала.
Богдан сидел на кухне. Перед ним стояла пустая кружка, а телевизор в комнате работал без звука. Он встал, когда я вошла, — так встают школьники, когда в класс заходит завуч.
— Дарин, ну ты чего...
— Ты заплатил с ипотечного счёта.
— Я верну.
— С чего?
— С зарплаты.
— С зарплаты ты возвращаешь свою половину ипотеки. Если ты с неё вернёшь ещё двадцать три тысячи, то твоей половины не будет. — Я поставила кефир в холодильник. Руками нужно было что-то делать. — Ты это понимаешь или мне на листочке написать?
— Она плакала, — сказал Богдан. — Ты понимаешь? Она плакала в трубку. Говорит, люди смотрят, кассирша там стоит, охранник подошёл. Что я должен был сделать? Сказать: мама, стой там и позорься?
— Да.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему ударить мать.
— Это для Соломии, — сказал он тише. — В воскресенье к ним родители Артёма придут. Знакомиться. Мама хотела, чтобы стол был нормальный. Чтобы не стыдно.
— Ты знал?
— Что?
— Ты знал, что они едут за этим? Утром. Когда сказал ей, что я свободна.
Богдан начал тереть ладонью колено. Это был его жест с самого начала, с первого нашего свидания, когда он не мог решить, можно ли меня поцеловать.
— Она сказала, нужно кое-что к столу купить. Я думал, ну, кое-что.
— Семь банок икры, Богдан.
— Я же не знал, что семь.
— А если бы знал?
Он промолчал. И это было честнее любого ответа.
Я села напротив, открыла банковское приложение и положила телефон на стол экраном вверх, чтобы он видел. Нашла «Дополнительные карты». Карта *4471, держатель Богдан Ковальчук. Кнопка «Заблокировать».
— Ты что делаешь?
— То, что надо было сделать два года назад.
— Дарина. Подожди. Давай поговорим.
— Мы говорим.
Я нажала. Приложение спросило: «Вы уверены?» Я нажала ещё раз.
Богдан встал, отошёл к окну, вернулся, взял пустую кружку, поставил её в раковину, не помыв. Потом сказал:
— Значит, ты мне не доверяешь.
— Нет, — сказала я. — Не доверяю.
Я думала, что после этого будет крик. Его не было. Богдан ушёл в комнату и включил телевизору звук. А я сидела на кухне и составляла табличку. У меня это профессиональное: я бухгалтер на удалёнке, веду несколько небольших фирм, и когда мне плохо, я делаю таблицы. Ипотека — пополам. Коммуналка — пополам. Продукты — общий счёт, по пятнадцать тысяч в месяц с каждого. Бензин — мой, машина моя, я за неё плачу кредит. Всё остальное — каждый своё. Хочешь отдать маме — отдавай. Из своих.
Около полуночи я распечатала табличку на домашнем принтере и положила ему на подушку. Утром она лежала на тумбочке, согнутая пополам. Он её прочитал. Он ничего не сказал.
В воскресенье в одиннадцать утра позвонила Галина Степановна. Не мне — Богдану. Я слышала только его сторону.
— Да, мам. Нет. Нет, мам, она работает. Ну я не знаю. Ну я спрошу.
Он зашёл на кухню с телефоном у уха и прикрыл динамик ладонью.
— Мама просит, чтобы ты съездила на вокзал. Родители Артёма приезжают из Житомира в четыре. Надо встретить. Ну неудобно же, они с сумками, люди в возрасте.
— Такси есть.
— Она говорит, такси — это неуважение. Как будто мы их не встречаем.
— Пусть Артём встретит. Это его родители.
— У Артёма нет машины.
— У Артёма есть приложение такси. Как у всех.
Богдан убрал ладонь с телефона.
— Мам, Дарина не сможет. Нет. Нет, мам, не надо. Я сам встречу. На такси, да. Ну и что. Мам. Мам, я сам.
Он отключился и долго стоял с телефоном в руке.
— Она говорит, тебя тоже ждали к столу. Говорит, Соломия расстроилась, что тебя не будет.
— Соломия не расстроилась.
— Ну... — Он почти улыбнулся. — Ну да. Не расстроилась.
Это было первое за два дня, что было похоже на нас прежних. Я чуть не сказала: ладно, поеду. Я даже открыла рот. Но потом вспомнила, как Соломия на заднем сиденье говорила, что с моими заработками особо не разгуляться, — а теперь за этот самый стол, за который не стыдно, заплатили мои заработки, — и рот закрыла.
— Передай им, что я поздравляю, — сказала я. — Искренне.
Богдан уехал в три. Вернулся в одиннадцатом часу, слегка выпивший, с большим пакетом. В пакете стояли контейнеры: салат с креветками, нарезка лосося, кусок торта и маленькая, на треть пустая банка икры, закрытая крышкой.
— Мама передала, — сказал он. — Говорит, чтобы ты попробовала, раз уж...
Он не договорил. Я тоже не стала спрашивать, что там было после «раз уж».
— Как прошло?
— Нормально. — Он сел на табуретку в куртке. — Хорошо прошло. Отец Артёма тост сказал. Мать его всё спрашивала, кто готовил. Мама сказала, что сама. И что они вообще люди не бедные, могут себе позволить.
Он помолчал.
— Я там сидел и считал, — сказал он вдруг. — Ну, не специально. Само как-то. Смотрю на эту рыбу и думаю: вот это — четыре тысячи. А это — две восемьсот. Соломия икру ложкой из банки ела, прямо так. А я сижу и думаю — это моя ипотека.
— Наша.
— Наша, да.
Контейнеры я убрала в холодильник. Салат на следующий день съел Богдан. Лосося тоже он. Банку с икрой я не открывала, и она простояла на второй полке до конца недели, пока он сам её не доел, стоя у холодильника, с чайной ложкой, ни на кого не глядя.
Девятого вечером он сказал, что ему не хватает.
Я знала, что ему не хватает. Я каждый день видела в приложении остаток на общем счёте, и он не менялся. Шестьдесят одна тысяча минус тридцать одна, которая там лежала, — тридцать тысяч, его половина. А у Богдана до зарплаты было на личной карте одиннадцать тысяч с чем-то. Я это знала, потому что он сам однажды показывал мне, сколько у него, когда мы ещё всё показывали друг другу.
— Мне нужно девятнадцать, — сказал он. — До двадцатого. Двадцатого я сразу верну, честно. Последний раз.
— Нет.
— Дарина, это ипотека. Это не мама, это наша квартира. Ты что, хочешь просрочку?
— Я не хочу просрочку. Я хочу, чтобы ты нашёл девятнадцать тысяч.
— Где?!
— Там же, где мама нашла двадцать три.
Он стоял посреди кухни, и у него было такое лицо, что мне стало его жалко, по-настоящему, до тошноты. Я знала этого человека восемь лет. Я знала, что его отец ушёл, когда ему было шесть, и что Галина Степановна мыла полы в двух местах, чтобы у него были кроссовки как у всех. Я знала, что он до сих пор помнит, как она плакала на кухне над квитанциями. Каждый раз, когда она плачет в трубку, он снова оказывается на той кухне. Я всё это знала, и я сказала «нет», и не передумала.
— Если завтра к двум часам денег не будет, — сказала я, — я заплачу. Целиком. А потом мы сядем и посчитаем, сколько ты мне должен, и это будет долг. С датой.
— Ты серьёзно? Расписку с меня возьмёшь?
— Да.
Он хлопнул дверью — не сильно, но хлопнул. Ушёл, не сказав, куда. Я и так знала.
Вернулся он через два часа. В руке у него был плотный пакет из того самого гипермаркета. Он поставил его на стол. Пакет звякнул.
Пять банок. Сто сорок граммов каждая, стекло, красные крышки. Нераспечатанные.
— Вот, — сказал Богдан. — Мама вернула.
Я смотрела на эти банки, и мне хотелось смеяться так, что сводило щёки.
— Что она сказала?
— Сказала, что у неё пенсия и денег нет. Что она не виновата, что у сына такая жена. Что она для дочки старалась, а меня, оказывается, как маленького, держат на коротком поводке. — Он говорил ровно, будто читал вслух. — Потом пошла в кладовку, вынесла это и сказала: на, отнеси своей бухгалтерше, пусть подавится. Соломия сидела в комнате и даже не вышла.
— Ты сказал ей, зачем тебе деньги?
— Сказал. Что ипотека и что я заплатил с общего.
— И?
— И она сказала, что я сам виноват, раз позволил ей... — Он махнул рукой. — Неважно.
Он сел, достал телефон и начал что-то искать.
— Их в магазин можно вернуть?
— Нет. Продукты надлежащего качества не возвращают.
— Я так и думал. — Он кивнул, всё так же глядя в экран. — Тогда продам. Они по три двести стоили в магазине. Если по две семьсот отдать — улетят.
Мы оба знали, что это не девятнадцать тысяч. Пять на две семьсот — тринадцать с половиной. Богдан пересчитал это вслух, хмыкнул и сфотографировал банки на кухонном столе, на фоне моей солонки в виде совы. Я хотела убрать сову из кадра и не стала.
Объявление он выставил в одиннадцать вечера. В половине двенадцатого написали двое. Один спрашивал, не подделка ли. Второй предлагал по две тысячи за всё. Богдан отвечал им сухо и вежливо, как в рабочей почте.
Утром он ушёл на работу с пакетом. В обед прислал мне сообщение, первое за неделю, которое не было про быт: «Три банки взяли у нас в отделе. Бухгалтерша взяла две. Твоя коллега, считай)». Я посмотрела на скобочку в конце и не знала, что ответить. Написала: «Хорошо». Потом стёрла и написала: «Остальные?» Он ответил: «Вечером мужик с Авито заберёт».
В час сорок на общий счёт пришло девять тысяч триста. В полтретьего — ещё четыре двести, с подписью «за ДВЕ ПОСЛЕДНИЕ». А потом, в три сорок, — пять с половиной, от какого-то Тараса Миколаевича, которого я не знала.
— Кто это? — спросила я вечером.
— Тарас, с работы. — Богдан снимал ботинки в коридоре, наступая носком на пятку, как всегда, хотя я сто раз просила так не делать. — Занял до двадцатого.
— Ты занял у коллеги.
— Да. А что? Это мой долг, не твой. Ты ж сама сказала, каждый своё.
Платёж прошёл десятого, вовремя. Я видела в приложении зелёную галочку. Я думала, что от неё станет легче, а стало просто тихо.
Галина Степановна не звонила одиннадцать дней. Это был рекорд за все восемь лет. Соломия выложила фотографии с того воскресенья: стол, свечи, Артём в рубашке, мать Артёма с бокалом, и посередине — розетка с икрой. Подпись: «Мамочка, ты лучшая хозяйка на свете». Богдан поставил лайк. Я видела, как он его ставил, — сидел на диване, листал, задержался, нажал. Потом убрал телефон и долго смотрел в стену.
Двадцатого у него была зарплата. Он вернул Тарасу пять с половиной, перевёл на общий счёт свои пятнадцать на продукты и почти ничего не оставил себе. Я видела, потому что он теперь сам каждый раз показывал мне экран, не спрашивая, хочу ли я смотреть. Я не просила. Мне кажется, ему так было нужно.
Мы стали жить по табличке. Это оказалось скучнее и спокойнее, чем я ожидала. Богдан перестал брать в магазине сыр, который дороже шестисот рублей. Я перестала замечать, что он его не берёт. По вечерам мы ужинали, смотрели сериал, иногда спорили, чья очередь выносить мусор. Иногда он обнимал меня во сне, а утром ничего про это не говорил. Что-то вернулось, а что-то нет, и я не могла толком объяснить даже себе, что именно не вернулось. Наверное, то, что раньше я не считала, сколько он приносит в дом. А теперь считала, всегда, даже когда не хотела.
В субботу, через месяц после гипермаркета, в половине десятого утра у Богдана зазвонил телефон. Я сидела за ноутбуком с квартальным отчётом и не повернулась.
— Да, мам. Привет. Нормально. — Пауза. — На рынок? Сегодня?
Я продолжала вбивать цифры. Пятнадцать четыреста. Восемь двести. Итого.
— Мам, Дарина работает. — Пауза, длинная. — Нет. Нет, мам, я не буду её спрашивать.
Я перестала печатать.
— Я приеду сам. На маршрутке до тебя, а потом на рынок вместе сходим, сумки донесу. Нет, мам. Нет, на машине не получится. Потому что машина не моя.
Он помолчал, слушая.
— Мам. Деньги бери свои. Я посмотрю, сколько у меня, может, на что-то добавлю. На что-то. Не на всё.
Он отключился, натянул свитер, взял из прихожей старую клетчатую сумку на колёсиках, которую мы привезли когда-то с дачи и так и не выкинули, и остановился у двери.
— Тебе чего-нибудь взять? — спросил он. — С рынка.
— Творог, — сказала я. — Если домашний будет.
— Возьму.
Дверь закрылась. Я слышала, как сумка дребезжит колёсиками по плитке в подъезде до самого лифта. Потом я вернулась к отчёту и досчитала его до конца.
