На полированной сосновой столешнице лежал свежий лист бумаги из МФЦ с синим штампом государственной регистрации. Рядом покоилась моя связка ключей с тяжелым латунным пломбиратором — личным номером криминалистической лаборатории.
— Ты всё-таки подписала договор от моего имени, — сказала я, не глядя на мужа.
Денис стоял ко мне спиной у окна, поправляя воротник бежевой куртки, купленной на мои сбережения.
— Сделка прошла регистрацию два часа назад. Тебе не стоило сюда приходить.
— Ты использовал фальшивую доверенность, — спокойно констатировала я.
— Юля, не начинай, — вмешалась от двери свекровь. Галина Викторовна по-хозяйски складывала платок на край дивана. — Мы спасаем семью. Денис весь в долгах из-за поставок постаматов, а ты сидишь на этой студии как собака на сене!
— Бабушка оставила ее мне за два года до нашего брака, — ответила я. — Была твоя, стала наша, — отрезал Денис, самодовольно ухмыляясь. — Ринат Марселевич ждет на первом этаже. Покупатели уже внесли аванс. Семь миллионов рублей наличными заберу я. — Семь миллионов за тридцать метров на Аксакова? Черные риелторы работают быстро.
— Я эксперт-криминалист, — напомнила я мужу. — И я вижу документ, подделанный четыре дня назад.
— И кому ты пойдешь жаловаться? В свой же отдел? — рассмеялся Денис. — Сделка в базе Росреестра. Владелица студии — Галина Викторовна Соколова. Моя мать.
— Вы оформили дарственную на свекровь по липовой доверенности, чтобы сразу сбросить объект риелторам, — подвела я итог.
— Именно. Вещи в двух пакетах у порога. Свободна! Денис сгреб с полированного дерева мои ключи. Пломбиратор сухо звякнул об его обручальное кольцо.
— Дай хотя бы забрать рабочие записи из шкафа, — шагнула я вперед. — Проваливай к матери! — Денис грубо вытолкнул меня на лестничную площадку, выставив пакеты следом. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.
На часах было ровно 12:40...
Стучать я не стала. Из-за двери доносился голос свекрови: она что-то говорила про шторы, которые «всё равно надо менять». Я постояла, глядя на два пакета у ног. В одном лежали зимние ботинки и фен, в другом свитера, свёрнутые как попало, а сверху моя кружка из лаборатории с надписью «Не трогать, это вещдок». Рабочих тетрадей не было.
Больше всего меня беспокоил пломбиратор. За квартиру тоже, но квартира никуда не денется, а пломбиратор с личным номером эксперта утром в девять должен быть при мне. Если я приду без него, придётся писать рапорт об утрате, начнётся служебная проверка, а все экспертизы, которые я опечатала за последний месяц, адвокаты начнут проверять под лупой.
Я подняла пакеты и пошла вниз пешком. Лифт в этом доме ездил так, будто его тоже кто-то обидел.
На первом этаже у почтовых ящиков стоял Ринат Марселевич. Я видела его однажды, месяц назад, в машине у подъезда: Денис тогда назвал его «партнёром по логистике». Сейчас на нём было кашемировое пальто, под мышкой папка. Рядом стояла женщина лет пятидесяти пяти в аккуратном сером плаще и с ней мужчина помоложе, судя по лицу сын. Он держал в руках рулетку. Видимо, собирался что-то мерить.
— Вы покупатели? — спросила я.
Ринат Марселевич шагнул ко мне раньше, чем они успели ответить.
— Девушка, проходите, пожалуйста. Это частный вопрос.
— Частный вопрос — это моя квартира, — сказала я женщине. — Студия на шестом этаже, тридцать метров, окно во двор, в ванной треснутая плитка у слива. Я там прожила девять лет.
Женщина посмотрела на сына, тот на Рината.
— Бывшая жена продавца, — Ринат улыбнулся им тепло, как старым знакомым. — Делят имущество. Эмоции. Документы у нас все чистые, Лилия Рашитовна, вы же сами видели выписку.
Я достала служебное удостоверение и раскрыла его так, чтобы было видно и фото, и должность.
— Доверенность, по которой квартиру подарили Галине Викторовне, подписывала не я. Через час в полиции будет моё заявление, завтра в суде иск. Если вы сейчас заплатите и зарегистрируете покупку, квартиру у вас истребуют, даже если вы ни о чём не знали. Есть такая статья, триста вторая Гражданского кодекса: если имущество выбыло у владельца помимо его воли, добросовестность покупателя не спасает. Вы останетесь без денег и без квартиры, а судиться будете вот с ним.
Я кивнула на Рината.
— Это шантаж, — сказал он без улыбки.
— Это бесплатная консультация.
Сын Лилии Рашитовны медленно убрал рулетку в карман.
— Мам, подожди на улице.
— Тимур, мы же аванс…
— Подожди на улице.
Она не ушла, только отступила к двери. Тимур повернулся к Ринату.
— Пятьсот тысяч по расписке. Вы говорили, сделка чистая, продавец по доверенности, всё проверено.
— Всё и проверено. Росреестр зарегистрировал. Вы что, этой… — Ринат подбирал слово, — даме больше верите, чем государству?
— Я подожду, пока государство разберётся, — сказал Тимур. — Деньги до понедельника. Иначе я тоже напишу заявление, рядом с ней.
Он вывел мать на улицу. Ринат долго смотрел на меня, потом достал телефон.
— Вы сейчас сильно ошиблись, Юлия.
— Вы знаете, как меня зовут. Это хорошо, следователю будет проще.
Он не ответил, развернулся и пошёл наверх. Лестницей. Лифта ждать не стал.
Я вышла во двор. Лилия Рашитовна сидела на лавке у детской площадки, сын стоял рядом и что-то быстро печатал в телефоне. Когда я проходила мимо, она подняла голову.
— Мы на эти деньги дачу продали, — сказала она. — Хотели Тимурову дочке, она в сентябре в университет поступила.
Я не знала, что на это ответить, и сказала:
— Хорошо, что не все.
Отдел полиции был в двух остановках. Пакеты я несла в руках, потому что под первые кресты такси не приезжали, а потратить семьсот рублей на третье было жалко. В дежурной части сидел старший лейтенант с лицом человека, у которого обед давно закончился, а обедать он так и не начал.
— Муж, жена, квартира, — повторил он, глядя в мою бумагу. — Гражданско-правовые отношения. В суд идите.
— Подделка нотариальной доверенности, — сказала я. — Двести тридцать седьмая… простите, триста двадцать седьмая. И мошенничество в особо крупном, сто пятьдесят девятая, часть четвёртая. Рыночная цена объекта больше миллиона. Зарегистрируйте в КУСП, пожалуйста, и дайте талон.
Он поднял на меня глаза.
— Вы юрист?
— Эксперт-криминалист. Почерковед.
— Из нашего управления?
— Из экспертно-криминалистического центра.
Он вздохнул так, будто я лично добавила ему работы, и подвинул ко мне бланк. Писала я сорок минут. Указала дату, четыре дня назад, четверг, когда я с вечера до утра была на выезде по пожару на Сипайловской и это могли подтвердить двенадцать человек и журнал. Указала, что паспорт в тот день лежал дома в ящике прихожей, потому что на выезды я беру только удостоверение. Указала Дениса, Галину Викторовну и Рината Марселевича, фамилии которого не знала.
Талон-уведомление я сфотографировала дважды и только потом положила в кошелёк.
Возле отдела я позвонила начальнику. Лев Аркадьевич выслушал меня молча, только один раз переспросил, когда я назвала сумму.
— Сама экспертизу не трогай, — сказал он. — Ни подпись, ни доверенность, даже не смотри в их сторону. Отдадут в другой отдел или в другой регион, и правильно. Пломбиратор…
— Я верну.
— До девяти. В девять ноль одну пишешь рапорт. Я тебя прикрывать не буду, Юля, извини. Не потому что не хочу, а потому что тогда прикрывать будут уже нас обоих.
— Я понимаю.
— И ещё. Ты нотариуса смотрела?
Я смотрела. Когда Денис стоял у окна, я успела прочитать в договоре дарения строчку про представителя: доверенность удостоверена нотариусом нотариального округа такого-то, Хабибуллиной Р. Ф., зарегистрирована в реестре под номером… Номер я запомнила. Цифры я запоминаю лучше, чем лица, такая профессия.
На сайте Нотариальной палаты доверенность нашлась сразу: действующая, удостоверена в прошлый четверг в 15:20. Не бумажка с принтера, а настоящая нотариальная доверенность. Значит, кто-то сидел в кабинете у нотариуса с моим паспортом в руках и расписывался моей фамилией.
Контора Хабибуллиной была на другом конце города, на первом этаже новостройки, между стоматологией и пекарней. Помощница, девушка с идеальным маникюром, сначала сказала про нотариальную тайну, потом посмотрела на мой паспорт, потом на распечатку из реестра.
— Подождите, пожалуйста.
Ждать пришлось недолго. Резеда Фаритовна оказалась женщиной лет шестидесяти, в строгом пиджаке, с очками на цепочке. Она пригласила меня в кабинет, закрыла дверь и долго смотрела то в монитор, то на меня.
— Вы у нас в четверг не были, — сказала она наконец.
— Не была.
— Женщина была очень похожа. Светлые волосы до плеч, ваш возраст примерно. Очки она снимала, когда я фотографировала. Я обязана делать снимок, вы знаете.
— Знаю.
— Показать вам его я не могу. По запросу следователя предоставлю в тот же день. — Она сняла очки и потёрла переносицу. — Двадцать восемь лет работаю. Паспорт был настоящий, действительный, проверка прошла, подпись похожа. Она очень спокойно держалась. Обычно нервничают, когда квартиру мужу доверяют, а она шутила.
— Она шутила, — повторила я.
— Сказала, что муж всё равно лучше в этих бумагах разбирается.
Я попросила отменить доверенность. Распоряжение об отмене Резеда Фаритовна оформила за двадцать минут и внесла в реестр при мне. Теперь по этой бумаге Денис уже не мог ничего подписать от моего имени: ни продать что-нибудь ещё, ни снять, ни заложить. Студию это не возвращало, но, по крайней мере, закрывало ему дорогу дальше.
На крыльце я поймала себя на том, что стою и перебираю в голове всех светловолосых женщин тридцати с небольшим, которые были у нас дома. Перебирать долго не пришлось. Две недели назад на дне рождения Галины Викторовны сестра Дениса, Кристина, пришла с новым цветом волос, из рыжей стала пепельной блондинкой. Я ей тогда сказала, что ей идёт. Она засмеялась и сказала: «Теперь нас с тобой будут путать».
К маме я приехала в половине четвёртого. Значит, я всё-таки провалила к матери, как Денису и хотелось.
Мама живёт на Комсомольской, в двушке, где в коридоре до сих пор висит моя детская рамка с гербарием. Она открыла дверь, посмотрела на пакеты, взяла их у меня из рук и унесла на кухню. Вопросов не задавала, пока не поставила передо мной тарелку с гречкой и котлетой.
— Ешь сначала.
Я ела, а сама рассказывала. Мама слушала, опёршись бедром о подоконник, и только в одном месте сказала:
— Кристинка? Которая у меня рецепт штруделя просила?
— Которая.
— Ну и где она этот штрудель. Ни разу не испекла.
Потом я села за её старый ноутбук, у которого западала буква «ж», и начала писать иск. Ответчиками указала Соколову Галину Викторовну и Соколова Дениса Андреевича. Потребовала признать недействительными доверенность и договор дарения, прекратить право Галины Викторовны и вернуть квартиру мне. К иску приложила ходатайство об обеспечительных мерах: запретить Росреестру любые регистрационные действия с квартирой. Если Ринат успеет завтра утром подать в МФЦ договор купли-продажи с другими покупателями или вообще на себя, этот запрет его остановит. Если, конечно, судья подпишет определение быстро.
С ценой иска пришлось задержаться. По спору о квартире её считают не по рыночной цене и не по той, которую назвал Денис, а по кадастровой стоимости. Я открыла публичную кадастровую карту, нашла свой дом и квартиру. Два миллиона сорок одна тысяча триста рублей.
— Это что, вся бабушкина квартира? — мама заглянула мне через плечо.
— По мнению государства.
— А эти твои семь миллионов?
— Это по мнению Рината Марселевича. — Я сама удивилась, что смеюсь. — Знаешь, мам, ему верить хочется ещё меньше.
Госпошлина вышла тридцать пять тысяч четыреста тринадцать рублей. Я открыла банковское приложение и долго смотрела на остаток: двадцать одна тысяча и мелочь. Остальное за последние полтора года как-то растворилось: то Денису на аренду склада, «до конца месяца, Юль, клянусь», то на ремонт его машины, то куртка, «я же на встречи хожу, мне нельзя как студенту». Каждый раз выходило немного, и каждый раз я соглашалась.
Мама молча взяла с холодильника телефон и через минуту сказала:
— Отправила тебе пятнадцать. Хватит?
— Мам, это же твои…
— Мои. Вот я ими и распоряжаюсь.
Перед тем как подавать иск, ответчикам нужно отправить копии, иначе суд вернёт заявление. Мама повела меня на почту через дорогу. Два заказных письма с описью вложения ушли на адрес Галины Викторовны и на мою студию, где был зарегистрирован Денис. Квитанции я сфотографировала и прикрепила к иску. Через «Госуслуги» в Кировский районный суд всё ушло в 16:52. Я дождалась, пока придёт уведомление «Обращение отправлено», и только потом закрыла ноутбук.
Пока я стояла в очереди на почте, Денис звонил шесть раз. Седьмой раз я ответила уже на улице.
— Ты что устроила?! — он даже не кричал, он хрипел. — Покупатели ушли! Ринат с меня требует пятьсот тысяч сегодня же и ещё штраф за срыв, он говорит, это я ему сделку сорвал! Ты понимаешь, с кем ты связалась?
— А ты понимаешь?
— Юля. — Голос у него вдруг стал мягким, таким он был лет пять назад, когда мы ещё выбирали обои. — Ну давай поговорим нормально. Отзови заявление. Мы что-нибудь придумаем, поделим как-нибудь. Я же не враг тебе.
— Верни пломбиратор.
— Какой… А. Эта твоя штука. Приезжай и забирай, поговорим заодно.
— Я приеду. Только разговаривать не о чем.
Я положила трубку. Через минуту пришло сообщение от Кристины: «Юль, давай без полиции, пожалуйста. Я правда не думала, что так всё получится. Денис сказал, ты потом сама согласишься, вы же семья». Я его не стерла. Сделала скриншот и отправила себе на рабочую почту.
— Одна не пойдёшь, — сказала мама, уже надевая плащ.
— Мам…
— Ты эксперт, а я сорок лет в школе классным руководителем. Видела я этих Денисов. Он при мне в штаны не наделает, а при тебе ещё и не такое скажет.
К дому на Аксакова мы подъехали в 17:35. Машины Рината у подъезда не было. Код домофона никто не поменял, а в подъезде, по-моему, никто его не менял лет пятнадцать.
Дверь открыла Галина Викторовна. За её спиной, на моём диване, сидела Кристина: пепельные волосы собраны в хвост, серая толстовка, колени поджаты к подбородку. Денис куда-то делся.
— Денис уехал с Ринатом Марселевичем, — сказала свекровь, не дожидаясь моего вопроса. — Решать вопрос, который ты им устроила.
— Я вам принесла. — Я протянула ей копию иска с приложением и вторую, где она должна была расписаться. — Копия по почте тоже ушла, но почта будет неделю идти. А тут распишитесь, что получили, пожалуйста.
Расписываться она не стала, но копию взяла и читала прямо на пороге, шевеля губами. Дойдя до цены иска, подняла брови.
— Два миллиона? — Она нервно хохотнула и оглянулась на дочь. — Ты слышала? Она сама свою квартиру в два миллиона оценила. А кричала-то…
— Это кадастровая стоимость, Галина Викторовна. От неё госпошлина считается. Квартиру я требую назад целиком, не деньгами.
— Ну и требуй. — Она сложила листы пополам. — Сделка зарегистрирована. Суд будет год идти.
— Может, и год. Определение о запрете регистрации, скорее всего, будет завтра. Доверенность я сегодня отменила у нотариуса. А нотариус, Галина Викторовна, фотографирует каждого, кто у неё подписывает документы. В четверг в 15:20 она сфотографировала женщину с моим паспортом. Следователь запросит снимок, и его выдадут.
Свекровь не стала оборачиваться. Обернулась Кристина, точнее, будто поджалась ещё сильнее.
— Мам, — сказала она тихо. — Ты говорила, что там никто ничего не проверяет. Что это просто подпись.
— Помолчи.
— Ты говорила, что Юля потом сама…
— Кристина, помолчи!
Мама стояла рядом со мной и разглядывала прихожую, будто приценивалась к обоям. Я знала этот её взгляд: так она смотрела на родительских собраниях, пока кто-нибудь из пап не начинал объяснять, что его сын «просто энергичный».
— Галина Викторовна, — сказала она, — у вас дочь подписала документ за другого человека. Знаете, какой срок по этой статье?
— Не пугайте меня.
— Я не пугаю. Я спрашиваю, знаете ли вы.
Свекровь не знала. Я видела по лицу, что ей до сих пор не приходило в голову спросить. Она думала про долги Дениса, про звонки, которые начались весной, после того как партия постаматов из Китая застряла на таможне, а поставщик потребовал предоплату обратно. Про коллекторов, которые вежливо звонили ей самой, как поручителю по одному из кредитов. Про то, что Денис у неё один сын и ему надо помочь. Её дочь в эти расчёты попала как инструмент. Удобный, послушный, со светлыми волосами.
— Чего ты хочешь? — спросила она меня.
— Пломбиратор. И чтобы вы признали иск в суде.
— Пломбиратор у Дениса. Вместе с ключами.
— Тогда позвоните Денису.
Она набрала, гудки шли долго, потом сбросилось. Набрала ещё раз. На третий он ответил, и она, сама не зная зачем, включила громкую связь. Видимо, чтобы мы перестали думать, что она что-то скрывает.
— Мам, не сейчас, — голос у Дениса был глухой, в машине что-то шуршало. — Мы тут…
— Галина Викторовна, — ровно, почти ласково сказал кто-то рядом с ним. Ринат. — Хорошо, что вы позвонили. Вы же сейчас собственник по документам. У нас предложение простое. Завтра в десять утра идём в МФЦ, вы оформляете квартиру на моего человека, и долг Дениса передо мной закрываем. Пятьсот тысяч, неустойку, всё. Денис больше никому ничего не должен, по крайней мере мне.
— Мам, — сказал Денис. — Мам, соглашайся. Пожалуйста.
Галина Викторовна посмотрела на меня. Я знала, что определение суда может появиться завтра к обеду, а может и в понедельник. Если она в десять утра подпишет договор и сдаст его в МФЦ, возможно, всё успеет пройти. Тогда у меня будет не один ответчик, а цепочка из трёх, и человек в конце цепочки, у которого дела наверняка оформлены куда лучше, чем у Дениса.
— Если вы это подпишете, — сказала я тихо, чтобы в трубке не услышали, — это будет уже не Кристинин эпизод и не Денисов. Это будет ваш. Вы будете распоряжаться квартирой, зная, что она получена по чужой подписи. Иск у вас в руках. Сказать, что не знали, вы уже не сможете.
Она смотрела на листы, сложенные пополам. Потом на Кристину. Та сидела, обхватив колени руками, и смотрела не на мать, а куда-то мне в ботинки.
— Мам? — спросил Денис из телефона.
— Денис, — сказала Галина Викторовна. Голос был не громкий, но я его таким раньше не слышала. — Езжай домой.
— Мам, ты не понимаешь…
— Ринат Марселевич, — она чуть наклонилась к телефону, — я ничего подписывать не буду. Ни завтра, ни потом. Высадите моего сына, где стоите.
В трубке помолчали.
— Как скажете, — ответил Ринат и отключился.
Галина Викторовна положила телефон на тумбочку экраном вниз, сняла очки и вдруг как-то обмякла. Мне показалось, что она сейчас сядет прямо на пол, но она просто прислонилась к стене.
— Кристина, собирайся, — сказала она. — Поедешь ко мне.
— А Денис?
— И Денис ко мне. Тут ему жить больше нечего.
Денис приехал через сорок минут на такси. Я видела в окно, как он вылез из машины, постоял у подъезда, пошарил по карманам и только потом пошёл к двери. Видимо, такси ему оплатил кто-то другой.
Он вошёл, увидел мою маму, увидел меня, увидел сестру с сумкой и мать в пальто. Ничего не спросил. Достал из кармана куртки связку и бросил на столешницу, ту самую, полированную, где днём лежал лист из МФЦ. Пломбиратор опять звякнул.
— Довольна?
Я сняла пломбиратор с кольца и положила в карман. Ключи от квартиры остались лежать на столе.
— Ты могла просто дать денег, — сказал он. — Ты же видела, как я тонул. Одна квартира против всей моей жизни, Юля.
— Я давала. — Я посмотрела на его куртку. — Ты в них стоишь.
Он машинально оглядел рукав, будто проверял, правда ли.
— Ринат с меня теперь не слезет.
— Не слезет, — согласилась я. — Лилия Рашитовна с Тимуром тоже. Им к понедельнику нужны пятьсот тысяч. Это их деньги с дачи.
— Какой ещё дачи?
Он не знал, у кого брал. Ему это было неинтересно.
Галина Викторовна надела Кристине шапку, совсем как маленькой, хотя Кристине было тридцать два, и вытолкнула её на лестницу. Потом обернулась ко мне.
— Иск я признаю, — сказала она. — Если скажешь, что надо написать, напишу. Но Кристину ты…
— Заявление в полиции не забирают, Галина Викторовна. Это не мои деньги, чтобы я ими распоряжалась. Если вы признаете иск и квартира вернётся, следователь это увидит. Больше я ничего обещать не могу и не буду.
Она кивнула, будто именно этого и ждала, и вышла. Денис ещё постоял, оглядел студию, взял с подоконника зарядку от ноутбука, подумал и положил обратно.
— Ты мне хоть вещи потом отдашь?
— Твои вещи будут в двух пакетах у порога, — сказала мама, прежде чем я успела открыть рот. — Завтра до обеда.
Денис хотел что-то ответить, посмотрел на неё и не стал.
Когда дверь за ним закрылась, я подошла и повернула замок. Он щёлкнул так же, как в 12:40, только с другой стороны. Мама уже открывала шкаф в поисках моих тетрадей. Они нашлись на верхней полке, под коробкой с Денисовыми проводами, все одиннадцать, в целости.
Квартира по документам всё ещё принадлежала Галине Викторовне Соколовой. Впереди были суд, следователь, экспертиза чужим почерковедом из другого города и долгие месяцы, когда я буду жить в собственном доме на птичьих правах. Но рапорт хотя бы писать не придётся.
Я достала телефон и написала Льву Аркадьевичу: «Пломбиратор у меня. Буду к девяти».
